Утром меня разбудили рано-рано, и дядя Лёва сказал:

— Ну как, поедем в море?

— Да-да! — заторопилась я и вскочила с раскладушки. — Сейчас?!

Дядя Лёва засмеялся и сказал, что сначала все позавтракают, а потом придёт машина и мы поедем. Оказывается, у них здесь есть своя машина, а Павка только потому и приехал, что все аппараты было сразу не забрать.

Потом мы сели завтракать. За столом на веранде, кроме дяди Алика, дяди Серёжи, дяди Лёвы и Павки, было ещё человек пять других дяденек. Они говорили про аппараты, про температуру воды и воздуха, про каких-то рыб и про то, что дядя Серёжа и дядя Алик «сачки», потому что здесь люди работают, а они, видите ли, приехали поохотиться. А я сидела рядом с дядей Лёвой и ела котлетку и помидоры со сметаной. Дядя Лёва сказал, что «сачки» — это бездельники.

А дядя Алик и дядя Серёжа закричали, что они не «сачки», просто у них отпуск. Все засмеялись и встали из-за стола, и тут пришла машина. Тогда все стали грузить на машину аппараты и ещё всякие другие штуки, а потом мы поехали.

Перед домом была огромная гора, моря не было видно, и я попросила дядю Лёву, чтобы он сказал мне, когда будет море, а я пока закрою глаза, а потом сразу открою и сразу всё увижу.

Я с дядей Лёвой ещё вчера подружилась. Он ужасно сильный, широкоплечий, волосы у него ёжиком, а лицо круглое и доброе, а носик маленький. Я тогда достала из комбинезона камушек, который мне Кузьма подарил, и сказала:

— Смотри-ка, это колчедон.

— Да, действительно, — сказал дядя Лёва. — Только не колчедон, а халцедон. Я тебе ещё найду, если тебе нравится.

Я сказала, что хорошо, нравится, но этот особенно, и рассказала ему про Кузьму.

А потом, конечно, про шишку, и про лётчика Тима, и про Катьку-сестру, про всё.

Дядя Лёва велел мне спать, а я уговорила его послушать мою песню. Он согласился, только если я сначала лягу.

Я легла и запела. Пела-пела… и уснула.

И вот теперь я сижу, закрыв глаза, и жду, когда же будет море.

— Смотрите, — стали говорить все, — она сидит с закрытыми глазами, чтобы сразу всё увидеть. Она никогда не видела Чёрного моря.

Так мы и ехали. А потом машина стала делать большой поворот и пошла вниз, вниз, вниз и остановилась.

— Внимание! — сказал дядя Лёва. — Пока глаза не открывать. — Он взял меня под мышки, я полетела куда-то вниз, — наверно, он вместе со мной спрыгнул с машины, — потом он провёл меня за руку вперёд на несколько шагов и сказал:

— Смотри!

Я открыла глаза и… даже маленько задохнулась от неожиданности.

Море было голубое-голубое, синее-синее, зелёное-зелёное, огромное-преогромное и тихонечко так шумело: «шш-ш… ш-ш-ш…»

Дядя Лёва засмеялся и плеснул в меня водой, и я немного успокоилась.

Все дяденьки бегали по берегу и таскали из машины к воде свои аппараты. Потом приплыла лодка, только очень большая, мы все туда залезли вместе с аппаратами и поплыли.

Павка, глупенький, остался, сказал, что лучше он полежит на песке. Он и меня сначала не хотел пускать, только дядя Лёва его уговорил.

— Не сгори на солнце! Не утони! Не балуйся! Повяжи бант аккуратно! — крикнул с берега Павка.

— По-о-рядок! — ответил дядя Лёва.

Я обернулась и увидела, что к нам подплывает маленький пароходик. С пароходика на нашу лодку бросили канат, один дяденька привязал его к носу лодки, и пароходик быстро повёз нас в море.

Потом мы завернули вправо и поплыли вдоль берега. И тут я увидела чаек. Никогда в жизни я не видела столько чаек. Они сидели на скалах и летали в воздухе. Их прямо сто тысяч было. Дядя Лёва достал из какого-то ящика длинную тоненькую рыбку, дал её мне и сказал:

— Это сарган. Ну-ка, кинь его подальше в воду.

Я кинула, и вдруг три чайки бросились вниз, и одна схватила сарганчика и взлетела высоко вверх. Я хорошо видела, как блестит сарганчик на солнце у неё в клюве. Я кинула чайкам ещё трёх сарганчиков, и тут мы приехали.

Дяденьки причалили лодку к скалам и стали надевать маски, ласты и ещё какие-то штуки на спину, такие круглые, длинные, я потрогала — железные.

— Это акваланг называется, — сказал мне дядя Лёва. — В нём можно дышать под водой, там воздух в этих баллонах. Дяди будут снимать под водой фильм про рыб.

Потом дядя Лёва сам надел ласты и маску с трубкой и ещё взял какой-то большой коврик из белой губки и прыгнул в воду.

Дядя Лёва стал плавать возле нашей лодки, и коврик плавал тоже, не тонул, и не успела я опомниться, как кто-то взял меня и посадил на коврик. Я крикнула: «Ах! О-о!» — но все засмеялись на лодке, а я увидела, что коврик вовсе не тонет, и я будто сижу на своей маленькой лодочке.

— Ложись на живот, Света! — сказал дядя Лёва; я легла, а он взял мой коврик за краешек и поплыл вместе со мной к берегу.

— Ну-ка, пусти, я сама, — сказала я. Он отпустил, и я стала делать так руками, будто это вёсла. Только ничего не вышло, я стала крутиться на одном месте почему-то и вдруг — р-раз! — сползла со своего коврика в воду. «Тону, — подумала я, спокойно так. — Всё». Но почему-то оказалось, что я плыву. Да-да, честное слово, делаю так руками и ногами в воде, что плыву. Я даже удивилась, ведь плавать-то я не умею.

— Смотрите! Смотрите! Ребёнок плавает! — закричали с лодки.

— Не страшно? — спросил дядя Лёва.

— Не-а, — сказала я и… хлебнула воду. Ужас! Солёная такая. Дядя Лёва как-то хитро поднырнул под меня, велел держать его за шею, взял наш коврик и поплыл к берегу.

Там был маленький-маленький пляжик из песка, и я легла на песок и стала отдыхать. Я, по правде говоря, здорово напугалась, когда подумала, что могла утонуть. И ещё я этой солёной воды наглоталась. И вообще я столько за один день увидела, что никак не могла прийти в себя, потому и лежала.

Дядя Лёва вдруг нырнул и пропал, на целых две минуты. Я даже забеспокоилась. Встала даже. И вдруг увидела дядю Лёву в совсем другом месте. Он подплыл ко мне и вылез на берег.

— Вот тебе ракушка, — сказал он, — вот тебе камушек, не халцедон, но тоже красивый, и вот тебе ещё… — он раскрыл ладошку, и я увидела маленького-маленького крабика, прямо крошечного.

— Ты его отнеси обратно в море, — сказала я, — пусть живёт, он ещё малыш. Дядя Лёва, а ты почему с ними фильм не снимаешь?

— Я сегодня выходной, — сказал он и лёг на песок. — Я тебе потом большого краба поймаю.

Мы немного поговорили с ним про разное, а потом к нам приплыли дядя Алик и дядя Серёжа. У дяди Алика была большая рыба, он её из ружья убил, а дядя Серёжа держал за спинку огромного краба. Ну и краб! Целый крабище!

Потом дядя Алик и дядя Серёжа снова уплыли охотиться, а я пошла по берегу и стала собирать камушки. Я много разных набрала, а когда вернулась, дядя Лёва сказал, что он неожиданно уснул и краб убежал. Вот смех! Но я не расстроилась, потому что дядя Лёва посмотрел на мои камни и про один сказал: «Это агат. Драгоценный камень».

Потом мы с дядей Лёвой немного поплавали, и он тогда сказал:

— Дай, я надену на тебя маску. Трубку возьми в рот. Та-ак. Носом не дыши, только ртом. Теперь опусти голову в воду.

Я опустила и… нет, мне про это не рассказать. Какая там была красота! Розовые водоросли, камни, плавают рыбы разные, цветные-цветные: зелёные, синенькие, красные; ползают крабы, а вода голубая-голубая.

И вот тогда я легла на коврик из губки — всё-таки я ведь хорошо плавать не умею, — опустила голову в воду, и дядя Лёва сам стал плавать и возить меня за собой, чтобы я всё повидала.

Так мы и плавали весь день, пока с лодки не закричали:

— Возвращаемся!

Я ещё в последний разочек поглядела под воду, и мы поплыли к лодке.

— Вот и всё, — сказала я, — вот и всё.

Потом я наклонила дяди Лёвину голову к себе и на ухо рассказала ему про свой дом в сто этажей и что я приглашаю его туда жить. И пусть он скажет про это дяде Алику и дяде Серёже — их я тоже приглашаю. Я бы могла и сама, только мне хочется сейчас не рассказывать, а глядеть кругом, чтобы всё запомнить.

Дядя Лёва пообещал, что он всё им расскажет, потом к нашей лодке подошёл пароходик, и мы поплыли обратно.