Чёрное море! Какое оно из себя? Я его только на картинке видела и во сне и ещё в кино, только оно, наверное, всё равно какое-нибудь другое. Вдруг я увижу его и упаду от удивления — такое оно необыкновенное?

Сегодня опять жарища. Я в одних трусиках сижу рядом с Павкой. Между прочим, я даже немного загорела за эти дни.

Курочка у меня на руках сидит. Мы её сегодня утром чуть не забыли.

Катька, её папа и мама вышли нас провожать и всё кричали нам что-то, когда мы поехали, и махали руками, и вдруг Катька побежала за нами и как крикнет:

— Курочку забыли!

Павка стал злиться и говорить, что мы и так опаздываем, а я тогда сама на него цыкнула — от него ведь научилась, — и мы дождались, пока Катька нам принесла курочку.

И вот теперь курочка сидит у меня на коленях и тоже, наверное, умирает от жары.

А Катька здорово изменилась с тех пор, как я её видела! Такая красивая стала. Павке она, наверное, тоже здорово нравится, потому что, когда она принесла мне курочку и снова поцеловала его на прощанье, он покраснел.

— Ужасная жара, — сказал он и провёл рукой по лицу, — ужасная жара.

Хитренький!

А я сижу и думаю: какое же оно из себя, это Чёрное море?

А кругом степь, жара и никого нет. Я закрыла глаза, чтобы представить себе Чёрное море, но ничего не вышло. Я тогда их открыла и вижу: впереди нас на дороге стоит человек и ужасно машет нам двумя руками.

Мы подъехали, и я увидела, что это лётчик.

— Ужас! — закричал он. — Ни одной машины, а я в Симферополь на самолёт опаздываю, мне сегодня в Ленинград машину вести.

Мы его взяли и поехали дальше.

— Это у тебя курица? — сказал он. — Отлично.

— Да, — говорю. — А вы кто? Ленинградец или симферополец?

— Ленинградец, — говорит.

— Так и мы тоже, — обрадовалась я. — Вот здорово! Вы где живёте?

— Я на Московском проспекте. А вы?

— А мы на Псковской улице, — говорю.

— Замечательная улица, — сказал он. — А куда едете?

— К Чёрному морю.

— Ох, — сказал он. — Не говорите. Сейчас бы искупаться. Прилечу в Ленинград, поеду купаться, сразу же. Я к невесте заезжал, она тут у своей мамы гостит. Оттого и опаздываю. Я по ней очень скучаю.

— Бывает, — сказал Павка.

— Наверное, она у вас очень красивая, — сказала я. — Потому, да?

— Это уж как тебе угодно, — сказал лётчик, — только я по ней очень скучаю. Не знаю, для кого как, а для меня она самая красивая; вот посмотри, если хочешь.

Он достал из кармана фотографию, я посмотрела — и чуть сума не сошла, ка-ак крикну: «О-ой! А-ай!!»

Павка даже машину остановил.

— Это же Кларушка! — закричала я. — Моя любимая Кларушка!

— Что-о?! Ка-ак?! — удивился лётчик. — Разве ты её знаешь?

— Ещё бы. Это наша учительница по пению в школе.

— Точно.

— Ой, хочу её видеть!

— Точно.

— Ой, где она?

— Далеко, — сказал он грустно. — Пятьдесят километров назад и пятьдесят вбок. Когда я ещё её увижу. Что же мы стоим? — забеспокоился он. — Ведь без меня самолёт не может лететь. А лететь надо: расписание.

И мы поехали. Видно, Павке здорово Кларушка понравилась, раз он так долго стоял и её фотографию разглядывал, — мы ведь тоже торопились.

— Вы в какое место едете? — спросил лётчик. — Кстати, меня зовут Тим.

— Павел, — сказал Павка, — а её — Светка. Мы в Судак едем.

— А обратно когда?

— На другой день.

— Хочешь, я тебя на самолёте в Ленинград отвезу? — спросил у меня Тим.

Я ужасно обрадовалась, а Павка сказал, что нельзя, что я ни разу не летала.

— Тем более, тем более! — стала я говорить Павке. — Вечно ты мне жить не даёшь. Но как же Чёрное море?

— Всё в порядке, — сказал Тим. — Когда вы на другой день обратно поедете, пусть тебя Павел на аэродром завезёт; у меня каждый день рейсы. В семь вечера. Спросите там лётчика Тима. Я выйду.

Потом Тим что-то стал говорить Павке, а я стала думать, что лучше: на самолёте лететь или с Павкой ехать. Если с Павкой ехать, — значит, я снова увижу и Катьку, и тётю Грушу…

И всё-таки лучше я полечу, я ведь никогда по воздуху не летала, а их я ещё когда-нибудь увижу.

Потом вдруг Павка сказал:

— Ладно, пусть летит, а то она мне надоела. — И я ужасно обрадовалась, что я ему надоела: не надо будет его уговаривать.

Потом я спела Тиму свою песенку.

Потом мы её спели с ним вдвоём.

Потом втроём.

Потом я ему рассказала про шишку.

А потом мы приехали в Симферополь.

Мы довезли Тима до аэродрома, Павка сказал, что нужно немного передохнуть; они с Тимом попрощались, а я пошла его немного проводить.

Мы договорились, что я завтра приеду, и тогда я рассказала Тиму про свой дом в сто этажей и что я приглашаю его там жить, тем более, что у Кларушки и так там будет отдельная квартира.

Тим крепко пожал мне руку, потом закричал:

— Караул! Опаздываю! — и убежал.

Когда я вернулась к машине, там стояли два длинных дяденьки. На лбу у них были козырьки, за спиной рюкзаки, а в руках какие-то длинные штуки в чехлах. Они хлопали Павку по плечу и всё говорили про какого-то Лёву.

Потом мы поехали все вместе. Я взяла из кабины курочку и забралась в кузов. И длинные дяденьки сели в кузов. Жара была ужасная.

Одного дяденьку звали дядя Серёжа, он был с усами. А второго — дядя Алик. Дядя Алик картавил и всем говорил «парень». «Вот это парень!» — сказал он про меня.

Дядя Алик и дядя Серёжа ехали в гости к дяде Лёве. Дядя Лёва работал там, куда Павка вёз свои аппараты. Эти дяди ехали охотиться под водой на всякую рыбу и показали мне такие рыбьи хвостики из резины, которые на ноги надеваются, чтобы быстро плавать, — ласты; показали маски, резиновые, со стеклом, чтобы было хорошо видно под водой, показали трубки — в них дышат — и ещё ружья. Оказывается, это ружья были в чехлах.

Потом стемнело, и стало прохладно и хорошо. Дядя Алик надел на меня свою куртку, потом посмотрел вбок и сказал:

— А вот и море.

Я так заволновалась, что даже не смогла сразу посмотреть. После всё-таки посмотрела, но было уже темно, и я сразу закрыла глаза, чтобы увидеть море завтра по-настоящему, при солнышке.

Так и не глядела до тех пор, пока мы не остановились возле какого-то дома с верандой, где горел свет.

Кто-то вышел на крыльцо и закричал: «Здоро́во!»

Дядя Алик, дядя Серёжа и Павка крикнули:

— Привет, Лёва! — И мы стали вылезать из машины.