Тебе не обязательно всегда иметь последнее слово, хотя я знаю, что ты их коллекционируешь, как знаки отличия. Я не скажу тебе, где она.

Всю свою жизнь Ренарин силился понять, чего люди хотят от него.

Это была великая сквозная тема его существования. Он говорил что-то не то, а чаще не говорил того, чего все от него ожидали, и все в помещении смотрели на него ровно так, как сейчас, в набитом будущими Вестниками шатре. Выжидающе.

Обычно он уходил в себя и ждал, пока не минует неловкий момент. Он подозревал, что тем самым приучил ближних не обращать на него внимания. Это ранило, потому что он хотел понимать – более того, хотел, чтобы понимали его. Однако на протяжении всей жизни он находил спасение в молчании. Ничего не говорить. Принять, что его считают странным, – это все же лучше, чем если на него обидятся.

Сегодня такая тактика не работала. Сегодня он поставил себя в положение, где молчание выдаст его убийцам, таящимся за чужими лицами.

Вот только…

– Ведель? – снова спросил король.

Вот только все это уже было. В большинстве разговоров не существовало способа узнать правильные ответы. Сегодня же правильные ответы имелись, ему всего лишь требовался сценарий.

«О! – издалека воскликнул Глис, наблюдавший снаружи. – О, так получится! Это возможно!»

«Ты видишь, что происходило в изначальном событии? – мысленно спросил Ренарин. – В том, которое воспроизводит видение?»

«Да, – ответил Глис. – Теперь, когда ты внутри, да! Скажи вот что, Ренарин. Скажи: „Да, мы представили ему план Ишара, и он прислушался. Все готово, и я тоже“».

Ренарин воспроизвел слова, получив в ответ удовлетворенный кивок от Йезриена. Один из его спутников, судя по всему Нейл, протолкался вперед:

– Постой. Я тебя знаю. Ведель. Королева.

– Уже не королева, – сказал Ренарин, повторяя слова, подброшенные Глисом. – Мой народ погиб. Теперь я всего лишь целительница.

– Талад… – проговорил Нейл.

Ренарин понятия не имел, что это значит, но ему и не требовалось. Шквал, какое же невероятное облегчение в кои-то веки знать, что отвечать! Иметь возможность принимать участие в беседе без тревог и волнений. Наверняка так чувствовал себя его отец – всегда с готовым ответом, всегда способный высказать, что думает.

«Этого ли ты захочешь? – спросил Глис. – Всегда давать ответы, которых ждут? А как же индивидуальность? Как же спонтанность?»

Это трудно было объяснить – даже тому, кто ощущал его чувства и мысли. Ренарин постепенно учился уважать то, кто он есть, а не то, каким, как ему казалось, ему следовало быть. Бо́льшую часть жизни это представляло немалую трудность, поскольку он все время ощущал собственную неполноценность. Не воин, какого хотел бы видеть его отец. Не рьяный приверженец религии, какого хотели видеть ревнители. Не такой князь, какого хотел видеть народ.

Он был неудачником во всех отношениях. Это должно было вызвать в нем жажду бунта, желание отбросить все, найти собственный путь. Но он любил всех этих людей – отца, тетушку, ревнителей вроде Кадаша, брата, народ Алеткара. Он знал, что не следует основывать собственную ценность на соответствии чужим ожиданиям, но ведь есть же что-то хорошее в том, чтобы нравиться другим? Он…

«Постой, – сказал Глис. – Ренарин, постой! Ренарин, так будет неправильно!»

Ренарин запаниковал, подумав, что за своими размышлениями пропустил подсказку. Но дело было не в нем. Дело было в Гэве, стоявшем перед Навани. Должно быть, он находился в теле кого-то незначительного, поскольку остальных мало заботило, что он делает.

Но Гэв задал вопрос. И от этого ментальная связь Ренарина с Глисом забурлила.

«Это не то, что должно случиться согласно видению! – объяснял Глис. – Он не следует сценарию».

«Да, это Гэв, – откликнулся Ренарин. – Он не может как следует подыгрывать. Однако это ни о чем нам не говорит, потому что…»

Стоп. Шквал!

«Так мы и сможем определить! – сообразил он. – Настоящие участники видения знают, что́ им полагается говорить, а вот те, кто пришел извне, – нет. Духокровники выдадут себя неточным следованием видению».

«Не обязательно, – возразил Глис. – Они, возможно, узнали тот же секрет, что и ты, а если кто-то один отступит от сценария, отступят и остальные».

Верно. Надо осторожнее строить предположения. Но это, по крайней мере, выглядело возможным способом обнаружения затаившихся в видении убийц.

«Сейчас твоя очередь говорить, – одернул его Глис, поскольку Ренарин отвлекся. – Скажи: „И я их оставила…“»

* * *

Сигзил перекатился по мокрой от дождя земле, наполовину оглушенный.

Громолом. Сигзил вместе с камнестражами сражался с громоломом Кай-гарнис. Она подбила его в воздухе и…

Каменная стена Нарака-четыре разлетелась на куски, пробитая кулаком Кай-гарнис. Сигзила осыпало градом обломков и щебня в темноте, которую внезапно озарил свет: какой-то неболом воспламенил воздух.

Генералы послали пехоту закрывать брешь. А ноги громолома, к счастью, наконец-то начали проваливаться в плато позади нее. Перегнувшись через ущелье, упершись обеими ногами и одной рукой, длина которой позволила ей пробить стену вторым кулаком, она дала взбиравшимся по стене ущелья камнестражам достаточно времени, чтобы размягчить край плато под ней. Тридцатифутовая громадина с условно скелетообразной фигурой и длинным заостренным лицом издала трубный звук, когда ее ноги провалились в камень. Вперед скользнули пятеро гранетанцоров с клинками и принялись ее рубить. Сигзил присоединился к ним, стряхнув в себя последствия оглушения и призвав копье: рванул вперед и вогнал оружие прямо в светящийся каменный глаз.

Кай-гарнис застыла, глаза ее померкли, свет угас. Однако нанести ущерб она успела: ее тело образовало мост, ведущий к пролому в стене. С соседнего плато ей на спину запрыгнули Грандиозные, пробежали вперед и перескочили через ее голову на Нарак-четыре.

– Всем Сияющим: образовать оборонительный периметр, чтобы дать войскам перестроиться! – проорал Сигзил, спикировав к письмоводительскому пункту.

– Сэр, мы отступаем? – спросил генерал. – Стена пробита!

– Нет, – ответил Сигзил. – Сегодня всего пятый день, нам нужно продержаться как можно дольше. Подготовьтесь к отступлению, но надо посмотреть, не удастся ли тут постоять еще. Ка, добудь мне Буревую Стену сейчас же!

Сигзил занял позицию поблизости, преграждая огромным Грандиозным путь к Нараку-два, к Клятвенным вратам. Вступил в бой с первыми противниками. Вокруг него построились его оруженосцы, потом Скар со своими. Ветробегуны на поле боя выполняли много функций. Безусловно, занимались разведкой, но зачастую действовали аналогично кавалерии: быстро реагирующей, способной добраться до нужного места и удерживать позицию, пока более медленные войска маневрируют.

Подоспели гранетанцоры, и Сияющие совместно дали бой Сплавленным. Все распределились на пары, сражаясь один на один, – не из благородства, а потому, что Сияющий или Сплавленный сам по себе являлся армией из одного бойца. И тех и других было не так много, чтобы формировать полки, а стиль боя Сияющих, в особенности обладающих клинками, зачастую требовал свободного пространства.

Рядом закричала гранетанцовщица, поверженная Сосредоточенным – представителем нового тавра с подтянутой, рельефной фигурой, обмотанной множеством ремней. Словно забальзамированное тело, обернутое тканью, вот только каждый кусок представлял собой полосу кожи. Сигзил попытался прийти гранетанцовщице на помощь, но Сосредоточенный ногой размозжил ей голову, напрочь смяв позвоночник и череп. От такого ранения не вылечит даже буресвет. Выругавшись, Сигзил предоставил оруженосцам сражаться с двумя Грандиозными – у них имелся опыт подобных столкновений, – а сам полетел к Сосредоточенному.

В отличие от Грандиозных, это существо не побежало и не прыгнуло, разворачиваясь к нему. Высокое, подтянутое создание шло ровно, навевая ощущение неизбежности. Андрогинное и неодетое, оно показалось Сигзилу маленом, ну так они все казались маленами. Вполне возможно, Сигзил просто руководствовался базовыми установками.

Когда Сигзил ударил Сплавленного копьем прямо в грудь, тот даже не дрогнул: оружие вошло на полдюйма и застряло. Шквал побери, это правда! До сих пор он до конца не верил. Должно быть, кожаные ремни каким-то образом оттолкнули копье с помощью пустосвета. Сигзил шарахнулся в сторону, уходя от немыслимо стремительного броска существа – будто распрямившейся пружины. Он едва увернулся, сплетя себя с верхом, и капли его пота смешались с дождем. При движении икроножные мышцы твари частично размотались: складки над самой ступней повисли свободно, затем сползли вниз многочисленными слоями.

На глазах у Сигзила они снова подтянулись. Потрясающе! Он спикировал, вложив в удар немного больше силы, и сумел воткнуть копье чуть глубже. На сей раз он был готов к внезапному броску противника, но все равно еле сумел увернуться. Поблизости выстроилась шеренга тяжелой пехоты: солдат в самых крепких доспехах, вооруженных боевыми молотами. Это лучший способ борьбы с Грандиозными силами обычных войск.

Отряд пехотинцев атаковал Сосредоточенного. Тот молниеносным рывком схватил солдата в полной броне за голову. Рука сбросила напряжение, складки вокруг предплечья размотались, словно кольца резко провисшей веревки. На этот раз Сигзил разглядел больше: эффект от сброса напряжения у запястья напоминал расслабление пружины и значительная часть высвободившейся силы устремилась в пальцы. Вся накопленная потенциальная энергия ушла в и без того мощную хватку.

Голова лопнула. Шлем не спас.

Шквал побери! Вьента принялась нашептывать Сигзилу цифры, анализируя передачу усилия, однако в это мгновение битва утратила для него академический интерес. Он задвигался, собирая бойцов окриками и взмахами поднятого копья. К несчастью, именно в этот момент неболомы предприняли очередную серию назойливых ударов. Вместе с прочими ветробегунами Сигзил был вынужден оказать поддержку с воздуха, чтобы не допустить сброса врагов в тыл своим войскам.

Следующие пятнадцать минут в небесах царил хаос: Сигзил сражался сквозь пелену дождя, отгоняя соплеменников-людей, которым следовало бы находиться на его стороне. В конце концов он улучил минутку, чтобы выйти из боя и проверить, как держится оборона, проигнорировав красный огонек одного из шести рубинов даль-перьев, закрепленных на его руке. Огонек указывал, что Лейтен требует его внимания. Но это подождет.

Войскам удалось помешать противнику захватить плато целиком. Этому способствовало прибытие маленького отряда ветробегунов, сжимавших веревки, на которых болтались фигурки: люди в осколочных доспехах. Наложить сплетение на осколочный доспех нельзя, но можно подняться самому и донести человека в доспехе, обвязав веревкой. Они отбивали параллельную атаку на Нарак-один, но здесь Сигзил нуждался в них больше, а такой метод переброски был самым быстрым.

Ветробегуны перерезали веревки, и четверо носителей осколков рухнули на поле боя, разбив доски настила. В руках у них появлялись клинки. Последним упал пятый человек, тот, кого называли Буревой Стеной. Дами, риранец-камнестраж. Вокруг него соткался доспех – самый объемный и громоздкий из виденных Сигзилом. Его сочленения и символ на груди мерцали опасным оранжево-золотым светом. В этой броне Дами на голову возвышался даже над другими носителями осколков.

Сигзил не присутствовал в Эмуле, когда Дами произнес Четвертый Идеал, но, по рассказам очевидцев, это было впечатляюще. Буревая Стена призвал не осколочный клинок, а внушительный осадный щит ростом с себя, покрытый шипами. Решительно упер его в землю перед собой, затем отпихнул с дороги одного Грандиозного, одновременно ударом кулака разворотив лицо другому. Повязанные у него на запястьях и пропущенные сквозь доспех цветные ленты задвигались сами собой: обвились спиралью вокруг его кулака, сами превратились в подобие лезвий, повинуясь искусству камнестража.

– Сосредоточенные! – прокричал гранетанцор, скользя мимо Сигзила; за ним шлейфом тянулись спрены страха. – Их невозможно убить! Их невозможно убить!

Ну уж нет, так не пойдет. Пора применить на практике немного науки.

– Должно хватить четырех сплетений с трехсот футов, – шепнула Вьента, – если основываться на представленных тобой показателях.

Сигзил немного отдалился с помощью парочки сплетений, а затем снизился и помчался обратно, наложив четыре сплетения одно за другим. Рванул над поверхностью плато, проносясь мимо дерущихся группок. Он мчался с такой скоростью, что на лужах позади него оставался след, сверкая красным от отраженного света молний. Сигзил налетел на Сосредоточенного. Существо взглянуло на него в последнюю секунду и получило осколочным копьем в лицо.

Инерция Сигзила вогнала оружие до упора, наконечник прошел насквозь и вышел из затылка. Сигзил завалил тяжелое тело на землю и с размаху приложил головой о камни. В единый миг Сплавленный раздулся, напряжение спало, вырвавшись внезапным опасным выплеском. Будто разом лопнула сотня натянутых до предела веревок, хлестнув в разные стороны.

Глаза выгорели.

– Их можно убить! – прокричал Сигзил, выдернув копье и вскинув его над головой. – Сражайтесь! Не прекращайте бой!

Это подстегнуло войска, и вместе с Буревой Стеной они начали теснить врага. Вскоре Сигзил смог вырваться, поручив командование Буревой Стене и Скару на земле и в воздухе соответственно, и постучал по самосвету, извещая Лейтена, что готов принять сообщение. Последовавшая комбинация вспышек складывалась в номер плато и предупреждение, что там происходит нечто странное.

– Вайс и Атакин, – сказал Сигзил оруженосцам, – со мной. Фишев, сообщи мне по рубину, если бой здесь повернется не в нашу пользу. Мне нужно кое-что проверить.

* * *

– Почему все такие грустные? – спросил Гэв у собравшейся толпы будущих Вестников. – Нельзя поиграть в ущельных демонов, а не стоять вот так столбами?

Далинар сжался, ожидая реакции окружающих. Все посмотрели на Гэва, будто впервые его увидев.

– Спрен? – проговорил наконец Йезриен. – О чем ты… спросил?

– Спрен спросил, почему мы грустные, – сказал Далинар. – Это спрен эмоций, само собой.

– Да, – произнес Йезриен: видение подстроилось под ситуацию. – Мы грустим, потому что весь народ Ведель не сумел перебраться в здешний край вместе с ней. Ведель гостила у нас, когда… начался конец.

– И я их оставила, – прошептала она. – В огне.

– Ведель, ты целительница, а не мастер огня, – сказал Йезриен, пересекая шатер, чтобы утешить ее. – Когда от цепной реакции воспламенился воздух, ты ничего не могла поделать.

– Все равно… мне следовало быть с ними.

Она отвела взгляд, и Далинару почудилось что-то знакомое в ее повадках.

– Мы все сожалеем о тех днях, – проговорил Йезриен. – Ты не просто так пришла ко мне. Ты знала уже тогда, что мы выбрали не того бога.

– Я не хотела выбирать никакого бога, – ответила она и, повернувшись, указала в сторону. – Полагаю, этот доволен. Тем, что мы вынуждены в конце концов приползти к нему.

Шатер залил свет, ослепив Далинара. Он сморгнул слезы под аханье остальных. Мгновение спустя свет померк, а рядом с Ведель встал мужчина. Царственный и мускулистый, с длинными белыми волосами, темной кожей и в золотых одеждах явно из другого времени или места: слишком изысканных для данной эпохи.

Это был Танаваст, тот, кого звали Всемогущим. Еще его столь же часто звали Честью. Сейчас все произойдет.

«Прошу, – взмолился Далинар, – пусть я получу клинок в качестве якоря, до того как видение завершится».

Должно быть, уже скоро. Но…

Что насчет Тальна?

* * *

Адолин стремительно облачался в доспех, сгорая от желания присоединиться к обороне купола. Он впрыгнул в башмаки и почувствовал, как они сели плотнее, пока он вступал в поднесенные ему поножи. Бронники вскрикнули, поскольку обычно носитель осколков стоял неподвижно, предоставляя себя снаряжать.

Сегодня же Адолин ухватил нагрудник, который приходилось держать нескольким бронникам, едва справляясь с его весом, прижал к себе и ощутил, как тот сомкнулся с приложенным еще двумя бронниками наспинником. Наплечники будто сами запрыгнули на место, как и другие детали, и наконец Адолин сунул руки в перчатки. Он повернулся и махнул рукой письмоводительницам прежде, чем к нему в полной мере пришла мощь доспеха: части окончательно подлаживались, ремни подтягивались, фрагменты брони с лязгом смыкались друг с другом, напитываясь буресветом из нагрудника.

– Где азирский осколочник? – спросил Адолин.

– Северный сектор, – ответила Камина, подбегая. – Главнокомандующий прислал вам записку. В ней говорится: «Захват знамени?» – со знаком вопроса…

– А-а… – протянул Адолин.

Маневр из «башен». Кушкам на основе вражеской диспозиции предположил, что сегодня противник бросит дополнительные силы в попытке одолеть одного из носителей осколков, что имело смысл. После неудачи первого дня враг почти прекратил подобные попытки. Возможно, ждал, пока защитники немного расслабятся, слишком полагаясь на свои осколки?

– Передайте ему мою признательность за предостережение, – сказал Адолин. – И припишите: «Оружие над головой».

Условный знак в игре, при котором участник поворачивает одну из своих карт под определенным углом, показывая, что впечатлен ходом противника.

Адолин взял осколочный молот и собрал свою сегодняшнюю почетную гвардию, особо отметив присутствие в ней одного человека.

– Хмаск, рад вас видеть, как и всегда. Но разве сейчас ваша смена?

Длинноусый тайленец широко улыбнулся и кивнул: он почти не говорил по-алетийски. Непостижимым образом всякий раз, отправляясь в купол, Адолин обнаруживал Хмаска в своей гвардии. Он до сих пор толком не понимал, чем именно заслужил подобную преданность тайленца. Надо найти переводчика и спросить.

В сопровождении гвардейцев Адолин через один из каменных коридоров вошел в купол и вступил в полутемное внутреннее пространство, где на него накатил запах крови. Он не выветривался, скапливаясь на этой странной арене. Певцы оставляли тела своих погибших, следуя традиции, соблюдения которой, по-видимому, требовали Сплавленные. Защитники выносили своих во время передышек, зачастую убирая и трупы врагов, чтобы не допустить появления спренов гниения. Но шквал побери, как же хотелось снова сражаться под лучами солнца!

«Нет уж, – подумал Адолин, пробегая позади линии обороны, – если я снова буду сражаться под лучами солнца, это будет означать, что враг вырвался из клетки. Не надо о таком мечтать».

Противник еще больше увеличил укрепления в центре купола, создав пространство для сотен солдат. Хорошо бы узнать, как у них обстоят дела со снабжением в Шейдсмаре. Они ведь не рассчитывали на долгие бои. Можно ли надеяться, что вскоре начнут голодать?

Мысли о Шейдсмаре потянули за собой мысли о Майе. Адолин слабо ощущал ее где-то далеко. Чувствовал ее решимость. Однако враг целеустремленно напирал, силясь прорвать кольцо защитников, сумевших выставить полных четыре ряда. Первый – со щитами, еще три – с пиками; два отдыхают, пока два передних дерутся. Десять минут впереди, десять – с пикой во втором ряду, затем двадцать минут передышки.

Адолин выбрал место, где солдаты вроде бы дали слабину, и ринулся в бой, замахиваясь здоровенным осколочным молотом и ломая атаку противника. Отогнав его здесь, Адолин предоставил свежим войскам заступить в линию, а сам отправился помогать в другом месте.

Сегодня его сопровождали несколько азирских старших офицеров. Прибежал посыльный, сообщил о приближении свирепых форм, и Адолин снова пошел в бой. Тут, проскочив мимо изнемогающих пикинеров, он встрял в схватку потруднее. Замахнулся на певца в свирепой форме с преимущественно белым панцирем, покрытым кошмарными шипами, но не попал. Завязался яростный бой, и Адолину удалось-таки свалить одного врага, но еще трое продолжали его донимать. Что еще хуже, дальше вдоль линии полыхнула молния, и стало видно, как Царственные прорывают строй щитов.

Адолин крякнул, но удержал позицию, а вокруг него посыпались стрелы. Мэй сосредоточила стрельбу именно на его позиции, рассчитывая на то, что броня защитит его от стрел, и те время от времени со звоном бились о доспех. Отвлекающий маневр позволил Адолину нанести сокрушительный удар одной из свирепых форм, отшвырнув Царственного на десятки футов. Остальные двое отступили, что дало Адолину возможность подоспеть ко второй точке прорыва линии обороны как раз вовремя, чтобы отогнать буревые формы.

Покончив с этим, Адолин с колотящимся сердцем продолжил удерживать позицию, пока люди перестраивались, отбиваясь от обычных бойцов противника, попытавшихся пробиться наружу, воспользовавшись неразберихой.

– Мы были на волоске, – заметил Гамма, азирский спутник Адолина, невысокий, с оттенком кожи, выдававшим примесь решийской или гердазийской крови. – Светлорд, я опасаюсь, что характер боевых действий меняется. Пикинерский строй уже не так эффективен, как прежде, слишком легко ломается под натиском новых родов войск. Старые методы отмирают. Меня это тревожит. Вся наша подготовка завязана на те методы.

У Адолина не было времени рассуждать вместе с Гаммой о переменах в мире, поскольку его поддержка тут же потребовалась в другом месте. Впрочем, враг следовал общепринятой тактике: когда на помощь защитникам являлся носитель осколков, певцы на этом участке отступали. Не позволяли ему нанести максимальный урон.

Работенка была изматывающая. Приходилось все время сохранять боеготовность, то и дело врываясь в бой. При этом у Адолина не возникало чувства, будто он по-настоящему чего-то добивается, поскольку враги всякий раз перегруппировывали силы и наносили удар там, где его не было. Азирец Незихэм, носитель осколков, занимался тем же самым на другой половине круга.

«И все же толк есть», – подумал Адолин, давая передышку очередной группе измотанных солдат.

Они приветствовали его возгласами, поскольку его появление позволяло им отойти в задние ряды, поменявшись местами с бойцами из резервов. Такой метод обеспечивал стабильность обороны последние пару дней. Хотя люди и уставали, Адолин надеялся, что они еще продержатся.

По последним донесениям, азирско-алетийским подкреплениям оставалось менее двух дней пути. Таинственная армия больше не наносила ударов. С учетом спренов пустоты, способных передавать сведения, враг наверняка об этом тоже знает – и наверняка беспокоится, что с подходом войск ход битвы переменится. И потому, не прерывая боя, Адолин высматривал признаки того, чего опасался Кушкам: атаки с целью его сразить.

В следующих нескольких схватках он не столкнулся ни с Царственными, ни со Сплавленными. Противник отвел элитные войска назад, давая им отдых. К тому же волны врагов быстро отступали при появлении Адолина, будто намеренно подпитывая его уверенность в собственной неуязвимости. Чутье подсказывало, что Кушкам прав. Бой слишком долго шел по накатанной, почти сутки. Скоро враги попытаются завладеть его осколками.

Адолин отошел назад и объяснил положение своим гвардейцам, предупредив, чего следует ожидать. Когда спустя пару часов от начала штурма он выступил перед линией и враги неожиданно ринулись вперед, все были готовы. На Адолина налетело два десятка свирепых форм, пока обычные войска с буревыми формами пытались пробить пикинерский строй позади него, чтобы взять его в окружение.

Он не отступил. Ради этого он здесь и находился. Адолин принялся махать молотом, одного за другим круша врагов, вынужденных вступить с ним в бой – и понести серьезный урон. Он утвердился в стойке горы, рассчитанной на бой молотом, и положился на то, что его команда не позволит противнику задавить его числом.

Затем перешел в наступление.

Врагов это удивило. Адолин расслышал что-то похожее на проклятия, пока размахивал молотом из стороны в сторону, раскалывая панцири, круша слишком близко подобравшихся буревых форм, напоследок конвульсивно выбрасывавших молнии. В людских войсках не имелось настоящего аналога Царственных. Претворенные занимали то же положение, что и Вестники, а Сплавленные – что и Сияющие. Пожалуй, Царственных можно было назвать войсками особого назначения.

Окружившие Адолина свирепые формы, обладавшие крайне прочным панцирем с опасными наростами, напирали. Они не владели потоками, но справиться с ними было трудно. По крайней мере, пока не ударишь прямо в лицо со всей мощью осколочного молота, превратив гипертрофированный панцирь в кровавое месиво. Царственные привыкли быть сильнее и союзников, и противников и господствовать на обычном поле боя. Однако в осколочном доспехе Адолин им не уступал и не сдавал позиций, пока…

– Адолин! – произнес голос. Знакомый. Мужской, отрывистый, сдержанный. Кто-то из его гвардейцев? – Адолин, другой вот-вот падет! Он на земле!

– Другой? – прокричал Адолин.

– Азирский осколочник. Против него послали вдвое больше сил, и у них есть щиты с алюминием, способные удержать клинок.

Шквал побери! Они не пытались сокрушить Адолина, они пытались его отвлечь. Настоящей целью стал Незихэм, и он уже на земле – на прямо противоположной стороне купола от Адолина. Шквал!!!

Адолин попробовал выйти из боя, но враг был к этому готов. По бокам выстроились свирепые формы, затрудняя отступление. Они вынудят его биться за каждый дюйм при отходе, а за это время прикончат Незихэма и утащат его труп – вместе с доспехом.

В этом бою два носителя осколков являлись главным преимуществом защитников. Потеря одного…

Адолин принял скоропалительное решение.

Потенциально ужасное.

Он рванул вперед.

Враги расставили все свои войска по бокам от него, оттеснив почетную гвардию назад и связав боем. Они сделали все возможное, чтобы не дать ему отступить, но путь вперед остался открытым. Адолин метнулся прямо, ускоренный доспехом, прорвался через хлипкие задние ряды противника и помчался через открытое поле. Практически один, в сопровождении всего парочки гвардейцев, он вскоре достиг вражеского укрепления.

– Быстрее! Думаю, он еще жив.

Вдруг до Адолина дошло, чей это голос.

– Нотум? – спросил он.

В воздухе рядом возникла светящаяся фигурка около фута ростом, щеголяя характерной бородой и мундиром морского капитана спренов чести.

– Получилось! – воскликнул Адолин. – А где Майя?

– Этого я не знаю. Может быть, мне следует объясниться после?

Разумно. После своего безрассудного рывка Адолин очутился посреди вражеской позиции, в окружении, немыслимом даже для носителя осколков. Так и погибнуть можно. Именно так, каким бы непобедимым ты себя ни ощущал, можно пасть, отдав врагу свои осколки, с которыми тот потом вернется убивать твоих друзей.

Штука в том, что Адолин был не простым носителем осколков. В самой своей сути он был сыном Черного Шипа. Садеас, где бы теперь ни находился, мог бы объяснить, что это значит.

Адолина данное обстоятельство не радовало, но оно и не должно было радовать. Тем не менее он дал этой своей части волю.

«Скорость, – подумал он. – Секрет битвы заключается в скорости».

Путь вперед всего один.

Через само вражеское укрепление, теперь увенчанное куполом для отражения падающих камней. Выщербленным, но покатым: там не найти точек опоры. Адолин продолжал рваться вперед. Его окружали полчища врагов, но они перекрикивались в тревоге. Пока враги пребывают в смятении от его безумной выходки, пока они его боятся, они не воспользуются в полной мере своим преимуществом. Адолин вломился в укрепление, напрочь снеся ударом молота бронзовую дверь. К сожалению, после этого молот, и так уже истрепанный в боях, погнулся, придя в полную негодность. Тогда Адолин швырнул его в певцов, сметя кого-то из них.

Раз там хватало места для свирепых форм, значит хватит и Адолину. Он с ревом пошел на столпившихся певцов, и те в панике шарахнулись прочь, оставляя на земле спренов страха.

Он ворвался в сумрачное сооружение.

Не останавливаться.

Не давать им отвечать, только реагировать. Не давать им планировать, только паниковать. Не давать им увидеть в тебе что-то, помимо смертоносной силы.

Пусть избегают тебя любой ценой.

Адолин принялся бить певцов кулаками. Крушил черепа и швырял тела на твердые бронзовые стены. Ужас певцов делал работу за него: они стремились убраться подальше, спотыкаясь друг о друга и расчищая ему дорогу. Адолину приходилось карабкаться через живых и мертвых, но со сверхъестественной силой и грацией, даруемой доспехом, это не представляло особого труда.

Не останавливаться.

Он не стал проходить через контрольное здание в центре, а обогнул его слева и вылетел через дверь с противоположной стороны вражеского укрепления, откуда высыпали певцы в отчаянной попытке не подвернуться ему под руку. Он проделал путь быстрее, чем новость о его выходке, так что задние ряды по эту сторону оказались в замешательстве. Адолин с ревом ворвался в них, а дальше хаос питал себя сам.

Нотум обернулся светящейся линией в воздухе, закружив над местом впереди.

С такой подсказкой Адолин сумел бурей разметать вражеские ряды и прорваться туда, где был повержен носитель осколков. Его доспех сочился светом из десятка трещин. Даже лежа на спине, Незихэм продолжал бой, размахивая клинком, чтобы подсечь ноги всякого, кто подойдет слишком близко. Однако свирепые формы перепрыгивали меч и наваливались на носителя осколков со всех сторон. Другие же блокировали удары Незихэма широкими квадратными щитами, обитыми полосами алюминия. Одна свирепая форма впечатала кулак Незихэму в голову, и шлем разлетелся фонтаном огненных брызг.

Следующий удар его прикончит.

Адолин не собирался этого допускать. Он вновь взревел, привлекая к себе внимание, и был вознагражден взглядами, полными изумления, смятения и, что важнее всего, ужаса. Адолин схватил ближайшую свирепую форму и врезал малену в лицо кулаком, проломив панцирь, затем плоть, затем кость. Когда тело обмякло у него в руках, он схватил его за ногу и принялся им размахивать.

Не так-то просто найти оружие, которое носитель осколков не сломает после пары ударов. Даже лучшие мечи разлетались вдребезги, если ударить со всей мощью осколочного доспеха, однако свирепые формы обладали крайне прочным панцирем. Адолин воспользовался этим в полной мере, размахивая своим жутким трофеем, впечатывая его в других певцов и устрашая их жестокостью происходящего.

Когда тело развалилось, оставив у него в руках только ногу, цель наконец была достигнута. Деморализованные, растерявшиеся враги дрогнули, включая Царственных. В большинстве сражений не требуется перебить всех, кто стоит перед тобой. Нужно только заставить их прекратить сопротивление.

Царственные бросились к укреплениям. Они тащили за собой раненых, и Адолин вскинул руку, подавая лучникам знак не мешать им. Чувствуя жуткую усталость, он повернулся, чтобы помочь подняться Незихэму, но замер, увидев на поле одну фигуру, не присоединившуюся к отступлению.

Небесный, светившийся, если можно так сказать, темной энергией пустосвета, но не летавший. Абиди Монарх. Он взглянул на своих убегающих солдат, затем снова на Адолина.

– Я тебя вижу, – проговорил он. – Сияющий. Почему ты скрываешь свои способности?

– Я не Сияющий, – ответил Адолин.

– Чепуха. Этот спрен твой. Я вижу его влияние, хоть он и пытается прятаться. Маленький спрен чести, что носится в воздухе.

Он сделал шаг к Адолину:

– Неудивительно, Холин, что ты сумел выстоять против меня, как не под силу простому смертному.

Адолин зарычал, отступая на шаг.

– Да, – продолжил Абиди, – я тебя знаю. Говорят, ты лучший. Слышал ли ты, что кровь Сияющих заглушает голоса в моей голове и избавляет от груза тысячелетней боли? Когда я в ней купаюсь, они бурлят, а потом ускользают прочь. Теперь, зная, кто ты такой, я смогу захватить твое тело в качестве награды, а этот город – в качестве своего престола.

– Ну так иди же ко мне, – сказал Адолин, вскинув закованные в металл кулаки.

Но Абиди лишь внимательно изучил его, прежде чем присоединиться к отступающим войскам. Мудрый шаг, поскольку теперь уже он мог попасть в окружение. Только дурак назвал бы это трусостью.

Адолин вздохнул и, подойдя к Незихэму, протянул руку, помогая сесть. Носитель осколков оказался тяжелым: враги почти полностью истощили запас буресвета в его доспехе.

– Спасибо, – сказал азирец. – Вы… осколочник что надо.

– Благодарю, – откликнулся Адолин.

– Этот алюминий… – проговорил Незихэм. – На щитах. Как по-вашему, в нем и состоял с самого начала секрет полуосколков? Нашим артефабрам так и не удалось их воссоздать по чертежам, предоставленным королем Таравангианом. Неужели это с самого начала была уловка веденцев?

– Кто знает, – отозвался Адолин, провожая взглядом отступающих врагов с особыми щитами.

Этот металл обладал способностью останавливать удар осколочного клинка, и хотя встречался он чрезвычайно редко, у противника, похоже, была возможность его душезаклинать. Он все чаще и чаще появлялся на поле боя.

Адолин развернулся и вздрогнул, обнаружив, что за его спиной стоит на страже человек в мундире с торчащими из-под шлема белыми бровями.

– Хмаск? – удивился Адолин. – Вы что, пошли за мной в шквальную вражескую крепость?!

Хмаск отдал честь, улыбаясь до ушей.

– Наверное, нельзя отчитывать вас за то, что вы сделали то же, что и я, – проворчал Адолин, оглядываясь по сторонам.

Нотум нашелся – неподалеку парил в воздухе.

– Что ж, спрен, давай побеседуем.