С этою целью выделяю я и особо отмечаю три явные партии неболомов, существовавшие даже и во времена непосредственного предводительства Нейл’элина. Заметки о них в третьем заключении.

Визирь Нура покинула шатер в ту же минуту, как туда вошел Адолин со своими бронниками. Быстро взглянула на князя, опустив уголки губ, и ушла. Оставалось предположить, что она потратила немало времени в попытках разубедить Янагона обучаться ратному делу. Однако юный монарх встал, улыбаясь, и торопливым жестом подозвал Адолина ближе.

«Они понятия не имели, что из него выйдет, – подумал Адолин. – Совершенно непредсказуемый элемент. Возвысить бедняка до статуса императора! Как в старинной легенде».

– Вы в самом деле позволите мне его надеть? – спросил Янагон, воркуя над доспехом.

– Я постоянно одалживаю его своим дублерам, – ответил Адолин. – К тому же в ближайший час или около того он, по идее, не понадобится.

Янагон потер руки, его широко распахнутые глаза озорно блестели, шляпа с длинными свисающими полями покачивалась при движении.

– Давайте приступим!

– Тогда расчистим немного пространства, – сказал Адолин.

Просторный шатер загромождали предметы обстановки: от ковриков и подушек до столов, заваленных стеклом, золотом и алюминием. Чаши, кубки со сферами, портреты Вестника Йезриена, которого в Азире изображали в образе царственного вида макабаки.

– Вот тут есть место, – заявил Янагон, поспешно перебираясь на свободную часть ковра.

– Ваше величество, – проговорил Адолин, – этого места и близко не хватит человеку, надевшему осколочный доспех впервые в жизни. Если хоть что-то из этого добра вам дорого, советую его убрать. Поверьте.

– Ох!

Император хлопнул в ладоши и указал на мебель, возникшие слуги тут же взялись за дело.

Адолин предпочел бы заниматься всем этим на площади под открытым небом, но чутье подсказывало, что это будет уже слишком. В момент его прибытия, похоже, сменилась часть гвардейцев. Значит, в шатре сейчас только самые доверенные охранники и наиболее приближенные слуги Янагона. Они смогут… прикинуться, будто не видели, что император нарушил традиции самым вопиющим образом. Выставить же его напоказ на глазах всей армии и города – совсем другое дело. Человек, впервые надевший доспех, может выглядеть несколько нелепо, даже если поблизости нет Зайхеля, который заставит его прыгать с крыши вниз головой.

– Итак… – проговорил Янагон, оглядывая свои вычурные одеяния.

Когда он развел руки в стороны, между ними и туловищем повисли слои ткани, словно крылья. На мантиях не имелось разрезов, а головной убор был… говоря откровенно, размером с маленький домик.

– Вам придется переодеться, – сказал Адолин, махнув рукой Гебу.

Глава бронников бросил императору толстый стеганый поддоспешник и плотные чулки на вате:

– Должно быть по размеру.

– Замечательно! – обрадовался Янагон и указал на всех присутствующих. – Я нарекаю сих людей избранниками дня и дарую им право наблюдения, осеняя их своим имперским присутствием.

– Хм… спасибо? – неуверенно произнес Адолин.

– Это означает, – шепнул ему солдат-азирец, – что вам позволено находиться в присутствии великого Верховного в интимные моменты. Подобное благословение даруется каждый день определенному числу простых людей, чтобы они могли прикоснуться к его величию и поучаствовать в управлении.

Адолин посмотрел на говорившего: мужчину с короткими черными волосами. У него были впечатляющие усы, густые и кустистые. Они больше выдавались вперед, чем вниз.

– Спасибо, – поблагодарил Адолин, затем, когда одевальщики взялись разоблачать императора, неуверенно уточнил: – Нам следует выйти?

– Разве вы не слышали, что я сказал? – откликнулся солдат. – На вас благословение. Наверное, он сделал это из соображений удобства, но кто станет оспаривать решения Верховного? – Он подмигнул.

– А-а, – произнес Адолин. – Кажется, отец об этом говорил. По ночам люди вроде бы наблюдают, как он спит?

– И как он ест. И как принимает ванну. И все прочее. Император – символ здоровья нашего государства.

До чего чудной народ! Обращаться к Янагону напрямую считается оскорблением, зато он раздевается при посторонних.

– Говорят, вы хорошо играете в «башни», – заметил дружелюбный гвардеец.

– Случается время от времени сыграть партию-другую, – ответил Адолин, прислонившись к дивану, поставленному на попа, чтобы освободить место.

– В каком варианте?

– «Прямое лицо», – ответил Адолин.

Гвардеец покивал. Он сохранял протокольную позу, держа азирское церемониальное древковое оружие внушительных размеров.

– Лучшая разновидность для выстраивания стратегии. Но она несколько заурядна.

– Заурядна? – переспросил Адолин. – Это классика! А вы предпочитаете «стопки»?

– Яэзир, нет! – воскликнул тот. – Моя любимая разновидность – «избавитель». А то и «покорение».

– Слышал и о той и о другой. Ни разу не пробовал.

Для Адолина всегда оставалось загадкой, почему существует такое множество вариантов столь простой игры.

– Попробуйте при случае, – посоветовал гвардеец. – И то и другое служит хорошей подготовкой к интересным разновидностям вроде «перекрестного чулла» или «пузырчатого пламени».

Адолин смерил его взглядом. Последние наверняка придумал на месте! Гвардеец сохранял позу, глядя прямо перед собой, но на губах его играла улыбка.

Вскоре Янагон закончил переодевание, и к нему приблизились бронники с доспехом. Геб бросил взгляд на Адолина, тот кивнул, и они принялись облачать императора.

В тренировочной одежде Янагон выглядел довольно обычным: меньше напоминал… цветочную композицию на похоронах и больше – человека. Не прошло и двух лет с тех пор, как он был простым воришкой. А теперь люди смотрят, как он принимает ванну, а другие в прямом смысле слова его одевают и кормят.

Каждому человеку нужен шанс встать во весь рост и узнать, что он способен вынести мощный удар. Хотя… может, и не каждому. Ренарин, вероятно, объяснил бы, что есть очень мало того, что нужно каждому, как бы ни полагало общество. Адолин старался прислушиваться к нему.

«Надеюсь, Ренарин, ты в порядке», – подумал он.

В прошлом он всегда мог рассчитывать на то, что брат будет рядом. Но теперь тот стал Сияющим и учился летать, не будучи ветробегуном. Адолин же шел прежним путем. Старый добрый Адолин.

– Я много раз слышал, – сказал Янагон, разглядывая свои обутые ноги, – что осколочный доспех подстраивается по размеру к носителю. Но я не представлял, что будет так удобно!

Вокруг него собрались спрены благоговения – голубые дымные кольца – и висели там, пока бронники один за другим прилаживали фрагменты доспеха, которые действительно подгонялись по размеру. По большей части. Нагрудник и поножи оказались чуть длинноваты, и лучше было бы подогнать их намеренно. Фрагмент можно разбить, а затем заново вырастить на человеке, чтобы он лучше сел.

Сейчас сойдет и так. Адолин с удовольствием наблюдал, как закрепили наручи, потом Геб передал Янагону шлем. Император надел его, и тот пристыковался к остальной броне. Шквал побери! Адолин припоминал, как впервые облачился в осколочный доспех. Это волнующее ощущение мощи, эта сила, это чувство неуязвимости. Он подал знак, и Геб с помощниками втащили учебные манекены.

– Ну, давайте, – сказал Адолин.

– Что давать?

Адолин кивком указал на манекены:

– Представьте, что они написали по-настоящему ужасное эссе, в котором полно… – (Что делает эссе плохим?) – поэзии?

– Хм? – подал голос Геб. – Поэзии?

– Есть проза и поэзия, – сказал Адолин. – Они вроде как противоположности – моя жена как-то об этом рассуждала. Выходит, если попытаться написать эссе в стихах, то провалишься, ведь так?

Тот дружелюбный гвардеец с трудом сдерживал смех. Янагон же попробовал атаковать манекены. Однако он рванул вперед слишком рьяно, пошатнулся из-за присущей доспеху силы и рухнул ничком.

Гвардейцы тотчас же бросились на помощь.

– Стоять! – скомандовал Адолин, преграждая им путь руками. – Жить надоело?

– Но… – начал дружелюбный гвардеец.

– С ним все в порядке, – заверил Адолин. – Правда же, ваше величество?

Янагон со смехом поднялся на четвереньки:

– Это потрясающе! Потрясающе! Даже мои шаги стали сильнее. Как высоко я бы смог подпрыгнуть?

– Я бы предложил проверить, – улыбнулся Адолин, – но вы, скорее всего, снесете шатер, врезавшись в потолок. Не переусердствуйте, вставая, ваше величество.

Ребята Геба держали наготове крючья, чтобы завернуть Янагона в сторону, если того занесет слишком близко к кому-нибудь. Носитель осколков, впервые надевший доспех, может быть опасен, о чем свидетельствовало хотя бы то, как Янагон, поднявшись, раскинул руки в стороны, ловя равновесие. Таким взмахом бронированных конечностей можно зашвырнуть человека через всю комнату.

К счастью, Геб и его люди не раз занимались подобным. Они осторожно отвели слуг подальше, освободив императору место, где он мог тренироваться ходить. С этой частью он освоился быстро, как и большинство. В конце концов он подошел к манекенам и с вьющимися вокруг рук спренами радости ударил каждый из них кулаком, отчего те разлетелись вдребезги.

– Никогда в жизни, – произнес император, и его голос гулко отдавался под шлемом, – не делал ничего, что приносило бы большее удовлетворение.

– Отлично, – сказал Адолин, принимая у Геба несколько тренировочных деревянных яиц. – Вот, ловите.

Янагон повернулся и сумел не споткнуться, пока определял местонахождение Адолина. Тот осторожно бросил ему деревянное яйцо с другого конца комнаты. Они были идеального размера, чтобы держать в руке, – три дюйма в поперечнике. Первые два Янагон пропустил, но третье поймал.

И тут же расколол в попытке удержать.

– Ого! – сказал он.

– При ношении доспеха, – объяснил Адолин, – основная задача состоит не в том, чтобы научиться причинять ущерб. С этим все просто. А вот научиться ничего не ломать? Тут нужна практика. Вы станете по-настоящему опасны, когда научитесь направлять свою силу.

Он бросил Янагону следующий шарик, который тот поймал – и смял.

– Это так трудно! – заметил юноша с радостью и удивлением.

Адолин улыбнулся и кивнул Гебу, чтобы тот дал практические наставления, сопроводив их простыми упражнениями. Пока Янагон с рвением взялся за науку, Адолин присел на стул, пристроенный поверх другого такого же, и выслушал от пришедшего Доналара – голубоглазого офицера, в третьем поколении носившего это имя и служившего в Кобальтовой гвардии, – что со стороны противника по-прежнему нет никаких подвижек.

Подоспел его ужин – всего лишь завернутое в лепешку чуто, чтобы можно было поесть на ходу. Адолин жевал, жалея, что здесь нет Шаллан. Они часто ели вместе, игнорируя правила приличия, предписывающие представителям разных полов питаться раздельно. Он скучал по колкостям, по глупостям вперемешку с проникновенными вопросами о прошедшем дне, о его чувствах, о принятых решениях.

Гвардеец, обладатель выдающихся усов, с интересом наблюдал за Янагоном.

– Тоже хотите попробовать? – спросил Адолин, жуя чуто.

– Я тренировался с одним из имперских комплектов, – ответил тот. – Как и большинство гвардейцев. На всякий случай.

Логично.

Камина быстро осваивалась со своей работой и прислала Адолину несколько порций чуто – с намеком, что есть надо как следует.

Одну он протянул гвардейцу:

– Хотите?

– На посту есть не положено, – ответил тот, не сводя глаз с императора. – Вы разве не собирались обучить его игре в «башни»?

– Планирую этим заняться, когда он сможет сесть не опрокинувшись, – сказал Адолин. – Впрочем, он быстро учится. Ваше величество!

Янагон обернулся с любопытством.

– Идите сюда и садитесь, – махнул рукой Адолин. – Начнем ваше обучение тактике.

– Прямо в доспехе? – уточнил император.

– Чем больше вы его носите, – пояснил Адолин, – тем естественнее будете себя в нем чувствовать. А мелкие движения, как при игре в карты, помогут научиться себя контролировать.

Император подошел тяжелой поступью и сумел сесть на пол, не свалившись.

Адолин ухватил низкий столик, предназначенный для сидения на земле, и поставил перед Янагоном, затем обернулся к дружелюбному гвардейцу:

– У вас есть колода?

– С чего вы взяли, что я ношу при себе карты?

– У вас такой типаж.

Гвардеец ухмыльнулся, но выудил из мешочка на боку колоду, при всем этом не утратив стойки и выражения напряженного внимания.

– Надеюсь, вы не проигрываете слишком много из своего недельного жалованья, – сказал Адолин, устраиваясь за столиком.

– Проигрываю? – переспросил тот у князя из-за спины. – Не уверен, что знаю это слово, чужеземец. Должно быть, что-то алетийское.

Адолин усмехнулся, тасуя крупные карты:

– Он всегда такой веселый?

– Ему… не дозволяется со мной разговаривать, – признался Янагон.

Ах, точно.

– И трудно это?

– Труднее всего, Адолин. Труднее, чем служить зрелищем. Намного труднее моих уроков. Это единственное из прошлой жизни, по чему я действительно скучаю.

Адолин подался вперед через столик:

– Когда в следующий раз будем в Уритиру, я попрошу Шаллан создать вашу иллюзию-обманку для развлечения письмоводителей. Мы вытащим вас на вечерок: прогуляемся по винным лавкам, поиграем в карты, устроим вечеринку.

– Ха! – воскликнул Янагон и после паузы добавил: – Постойте, вы не пошутили?

– Еще бы, шквал побери! Это не шутка – это обещание.

Адолин поднял колоду:

– Вы в самом деле никогда не играли?

– Да, – подтвердил Янагон. – Дядя не позволял мне играть в карты. Говорил, что я просажу сперва свои башмаки, потом его.

– Итак, – сказал Адолин, – «башни» – многогранная игра, но я научу вас варианту, который называется «прямое лицо». Не потому, что нельзя смеяться, а потому, что карты делают именно то, на что указывают нарисованные на них глифы.

– А есть варианты, где это не так?

– В большинстве из них не так, по сути. Я дам вам карты, их нужно спрятать от меня. Вы можете просматривать свою руку и выкладывать карты, как войска, на стол. Маневрируйте подразделениями, меняйте их свойства за счет войск, которые выложите рядом. Выбирайте, когда наступать, когда отводить карту обратно в руку. Выигрывает тот, кто снимет все карты противника или же вынудит его сдаться.

– Зачем вообще сдаваться? – спросил Янагон. – Почему не сражаться до тех пор, пока тебя не побьют?

– Замечательный вопрос, – сказал Адолин. – Часто в «башни» играют серией из трех партий, и можно окончательно потерять карты в ранних стычках. Многие разновидности подразумевают ставки, и чем больше карт вкладываешь, тем выше ставка.

– То есть… можно отступить, если хочешь сохранить карты для следующего боя. Или если кажется, что риск слишком велик, чтобы пытаться победить? – Янагон помедлил. – Но если битва только одна и все уже поставлено, то не отступаешь до конца. Так?

– Ваше величество, – улыбнулся Адолин, – вы будете лучшим моим учеником.

Янагон кивнул, потом осторожно поднял руки к голове, снял шлем и, отложив его в сторону, о чем-то глубоко задумался. О картах?

– Вас не смутит, если я попрошу вас звать меня по имени? – тихо спросил император, посмотрев Адолину в глаза. – У визирей, правда, случится сердечный приступ. Не хочу создавать вам проблемы.

– Янагон, – сказал Адолин, сдавая карты, – я разбиваю сердца письмоводительницам с четырнадцати лет. Я справлюсь. Готовы?

– Да. Однозначно!

* * *

Каладин закончил приготовление вечернего рагу. Они с Сзетом пролетели бо́льшую часть расстояния до следующего монастыря, где надеялись найти новые ответы. Однако являться туда на ночь глядя было бы неблагоразумно. Каладину не терпелось двигаться дальше, но и чересчур спешить казалось неправильным. Он опасался выжимать из Сзета слишком много. Выжимать из себя слишком много… он уже выяснил, как опасно это может быть. И пока готовилось рагу, источавшее почти приемлемый аромат из-за добавления добытых свежих перцев, Каладин решил поупражняться в игре на флейте.

Было странно сидеть в ночи у журчащей речки в окружении пустынных пастбищ и просто играть. С момента взросления – в сущности, даже и раньше – его жизнь напоминала непрекращающийся забег. Событие за событием, почти каждое – катастрофа. Он останавливался, только когда его вынуждали отдохнуть.

Теперь по желанию какой-то мирной части его души из памяти всплывали лица. Друзья, которых он потерял. Друзья, чью судьбу он не знал. Женщины, которых любил. И женщины, любившие его. Одно с другим никогда не пересекалось – таков уж был извращенный порядок вещей в его жизни.

Каладин вспоминал вечера в рабстве, когда дрожал, съежившись под стеной. И те, когда он строил планы, позволяя себе идеалистические мечты о свободе. Вспоминал вечера у котла с рагу в компании Четвертого моста – и те, когда пытался не заснуть на посту. Вспоминал, словно в тумане, невыносимые дни после падения Холинара, когда все былое навалилось на него.

Вспоминал прекрасную женщину, сотканную из голубого света, которая ослепительным мечом прорубалась сквозь тьму, когда за ним приползла сама смерть в образе тысячи шипастых чудовищ. И вспоминал отцовские объятия в конце длинного черного тоннеля.

Сквозь все это он играл на флейте. Плохо. Ноты не желали выходить как надо, а пальцы словно были вытесаны из камня. Он пробовал снова и снова. Он научился обращаться с копьем. Научился одолевать тьму собственного разума. Он в состоянии научиться управляться с этим простым куском дерева.

Однако тот сопротивлялся с упорством всего Четвертого моста. Упрямее любого раба или светлоглазого.

Каладин вздохнул, опустив флейту.

Рядом примостилась Сил в человеческий рост:

– Ты делаешь успехи. Слушать уже не больно!

Он посмотрел на нее в упор.

– Слушать уже не мучительно больно! – поправилась она.

Каладин вздохнул и воззрился на высокий склон холма, где на фоне первой луны стоял Сзет, изучая пейзаж.

– Я не перестаю думать о том, как Шут заставил эту флейту играть так, чтобы музыка к нему возвращалась.

– Да, – отозвалась Сил, – история о «Странствующем парусе». Когда он играл, эхо отражалось в ущельях и звучало еще долго.

– Интересно, зачем он рассказал мне ту историю? О людях, служивших королю, который давно умер на вершине своей башни. О людях, узнавших, что ответственность за их поступки лежит на них самих. Вроде бы странно, да? Я ведь уже знал, что светлоглазые не так доблестны, как об этом заявляют, и что мои поступки только мои.

– Может, речь шла не о светлоглазых, а о других силах, которым ты позволяешь собой управлять? – предположила Сил.

– Это было невероятно, – кивнув, продолжил Каладин. – Шут переставал играть, а музыка возвращалась и продолжала звучать, пока он говорил. – Он перевел взгляд на флейту. – Перед тем как мы покинули Уритиру, Шут намекнул, что это получится и у меня. Когда я научусь играть не губами, но сердцем. Не могу постичь, что он хотел этим сказать.

– Он бывает невыносим, – заметила Сил. – Если мир выживет, я посмотрю, не получится ли спрятать в его ящике с носками что-нибудь исключительно досаждающее. – Она улыбнулась и положила руку Каладину на колено. – Ты… в порядке?

– В полном, – заверил он. – Просто думаю. Когда Шут был мне нужен, он всегда оказывался рядом, но в этот раз предупредил, что мне самому придется сложить историю. – Он пожал плечами. – Когда меня поглотила тьма, он меня вытащил. Пожалуй, стоит прислушаться к нему сегодня.

– Поразительно зрелый подход, – одобрила Сил. – Теперь шутка про ящик с носками кажется мне глуповатой.

Каладин лишь улыбнулся.

К ним вернулся Сзет:

– Следующий город определенно испорчен. Весь день жители прятались по домам, но сейчас, ночью, вышли на улицу. Некоторые работают в полях, но многие движутся в темноте в направлении Коринга, города, где с людьми все нормально. Вероятно, попытаются пробиться внутрь.

– Не надо ли им помочь? – спросил Каладин.

– Коринг выживал на протяжении двух лет, – рассудил Сзет. – Они сумеют отбить еще один штурм, особенно теперь, когда их не побеспокоят нападениями из Энсилонской области.

Он опустился на колени у костерка и попробовал рагу. Хмыкнул.

– Вкуснее? – спросил Каладин.

– Ваши восточные привычки испортили мой вкус, – сказал Сзет. – Мне не должно бы нравиться такое количество перца.

Да уж, шквал побери, этот человек умел отвесить комплимент. Тем не менее Сзет положил себе в миску изрядную порцию рагу и отошел поесть, сидя на пне.

Каладин поднял флейту. Шут сказал, что ему нужно найти себя, понять, кто он, когда не пытается бездумно защищать всех вокруг. Когда Каладин отпустил смерть Тьена, а заодно и Тефта, что-то в нем… ослабло. Однако полностью это проблему не решило: вот он, занимается все тем же. Посвящает всего себя попыткам помочь Сзету. Следует ли ему прекратить помогать? Не может быть, чтобы верный ответ был таков.

По настоянию Сил он достал экземпляр «Пути королей» и переворачивал страницы, пока она читала ему главу. После этого она, собрав все силы, записала их ежевечерний отчет для отправки домой через даль-перо, чем обычно занимался Сзет. Сегодня он был поглощен едой и своими мыслями, поэтому Каладин скрепя сердце взял даль-перо и обвел написанные Сил слова.

– Копирование письма – это не письмо! – настаивала Сил.

– А ощущается как письмо, – проворчал Каладин.

Она, сияя, наблюдала, как он трудится при свете сферы. Ее радость от возможности служить письмоводительницей передалась и ему, и в конечном итоге он не особенно расстроился.

– Как у тебя дела? – спросил он ее, лежа на земле над разложенной доской для даль-пера и обводя написанное ею по закрепленному поверх очень тонкому листу бумаги. – С поиском собственных целей?

– С тем, чтобы жить не только ради тебя? – уточнила она.

– Ну да, – шепотом отозвался он. – Лично мне до шквала тяжело понять, как одновременно и помогать людям, и не помогать.

– Тебе просто нужно жить для себя. Флейта ведь была ради этого?

– Не могу с уверенностью сказать, что делаю это не ради того, чтобы порадовать Шута, – ответил Каладин. – Стал бы я когда-нибудь этим заниматься сам по себе?

– Стала бы я когда-нибудь писать сама по себе? – в тон ему отозвалась Сил, склоняясь рядом с ним. – Но я за это взялась, и мне нравится. – Она зашептала: – Я веду дневник. Он личный, и я в нем пишу.

Он поднял взгляд на ее улыбку.

– Я вернулась в Физическую реальность, – сообщила она, – потому что мне здесь очень нравится. Я люблю ветер, цвета, бесконечное синее небо и теплое, близкое солнце. Люблю Сияющие узы, потому что мне нравится быть причастной. Я напоминаю себе об этом. Я личность, и я делаю выбор.

– Правило номер один, – прошептал он.

– Именно. А что насчет тебя? Вещь ты, Каладин, или человек? Движешься ты лишь по велению инстинктов или помогаешь по собственному выбору?

– И то и другое бывает, – признал он. – Как с Четвертым мостом в первые дни. У меня была… душевная потребность помогать, поэтому, когда ничего не выходило, я ломался. Даже сильнее, чем должен бы от потери дорогого друга, потому что меня до такой степени определяла идея защиты других людей.

Он дописал и сменил лист. Новый мог понадобиться, если придет ответное сообщение.

– И все же я искренне хочу помогать.

– Замысловато, – произнесла Сил. – Как и в случае со мной, ты проблемный и ты настоящий напрочь перемешаны.

– Да, – согласился Каладин. – Как мне найти то, что мне нужно, если мир постоянно пребывает в состоянии кризиса?

Он испустил тяжкий вздох и покосился в сторону, где проявился маленький спрен изнеможения, будто струйка пыли. Меньше обычного. Он мелко дрожал.

– Этот тоже боится, – заметил Каладин. – Тут так мало спренов, и все они выглядят вот так.

– Я то и дело слышу всякое, – сказала Сил. – Что-то приглушенно шебуршится в тенях, движется с ветром, таится в тишине. Здесь есть спрены, которых мы не видим. Они… тише, чем на востоке.

– Как Ветер.

– Я размышляла об этом. Знаешь о Старой магии?

– Ночехранительница.

– Она образовалась из Старой магии, – проговорила Сил с мечтательной ноткой.

Спрен отклонилась назад, зависнув в дюйме над поросшим травой склоном холма, и запрокинула голову, уставившись на фиолетовую луну:

– Теперь она стала ее синонимом. Мы зовем ее старой, потому что она – они – это спрены, существовавшие еще до нашего сотворения. Древние спрены Рошара появились раньше людей и даже певцов.

– Ветер сказала, что не могла разговаривать до недавнего времени, – произнес Каладин. – Что-то связанное с Враждой и, возможно, с тем, как люди воспринимают Ветер.

– Спрены эмоций и спрены ветра вышли из Старой магии, – сказала Сил. – До прихода сюда людей и сотворения десяти групп Сияющих спренов. Думаю, обо всех древнейших спренах по большей части забыли. Их заглушили, вытеснили, как шепот в комнате, где полно народу и все кричат. Ночь. Камень. И Ветер. Они древние. Старше богов…

Даль-перо задвигалось. Краткое сообщение непосредственно от Шута, которое Сил зачитала. Судя по всему, Шут все еще прикрывал узокователей, пока те искали ответы в Духовной реальности. Но у него «всё под контролем» и «ни малейшего повода для беспокойства». Что, разумеется, беспокоило. На Расколотых равнинах начались бои со Сплавленными, но жертв среди Четвертого моста нет. Адолин держится в Азимире. Ясна скоро отправится в Тайлен, хотя прибытие вражеских сил туда ожидается только через пару дней.

Каладина подмывало написать в ответ и потребовать помощи с его личными проблемами. Однако Шут закончил словами: «Пиши свою историю. Слушай Ветер». Шквал бы его побрал! Все-то он знает.

Откинувшись назад, Каладин сразу попробовал послушать Ветер. Услышал лишь шелест листвы и журчание ручья. Он прикрыл глаза, пытаясь припомнить, когда в последний раз делал что-то для себя, что-то совершенно мирное. Если бы в данную минуту он мог сделать что угодно, что бы это было? Что доставит ему радость?

Каладин позволил себе ответить правдиво.

Он хотел танцевать с Сил.

– Эй, – окликнул он ее, – что скажешь насчет ката?

– С удовольствием, – встрепенулась она.

Каладин вскочил с земли, оставив доску с даль-пером и проклятую флейту. Отбросил куртку и отогнал назойливую мысль о том, что, если он вспотеет, придется на следующий день лишний раз стирать в местном ручье.

Прямо сейчас он всего лишь хотел уподобиться тем древним спренам. Существовать в простейшей своей версии: с копьем в руках.

Он встал в стойку и едва утвердился в ней, как Сил в человеческой форме исчезла и пришла к нему, упав в руку длинным серебристым копьем. Лишь одна ката казалась подходящей: та, которую они называли ущельной. Тренировочный танец, так давно исполненный Каладином, когда он впервые показал Четвертому мосту, на что способен.

После того случая он некоторое время отказывался брать в руки оружие. Его освободило использование посоха без наконечника. Точно так же и Сил… не была оружием. Не сегодня. Живой осколочный клинок мог принять любую форму, какую пожелаешь, и сегодня этой формой стало копье, но не как оружие.

Каладин танцевал сейчас не ради убийства и даже не ради тренировки. Он танцевал ради ката и ради любви к тому, чему научился. Он прокручивал копье, добавляя каждый известный ему вензель: на поле боя такие могут стоить тебе жизни, но сейчас это не имело значения. Потому что он не на поле боя, а в руках у него не оружие. Он совершал последовательность движений, и Сил светилась в его руках серебристой дугой. Уверенность в каждом шаге, совершенство в каждом хвате, натяжение и напряжение в мышцах. Отсутствие практической цели не означало простоты. Каладин круто развернулся, бросив копье в атаку. Затем, когда он подался вперед, сделав длинный выпад с копьем в одной руке, серебристые очертания расплылись, и вот он уже держит ее за руку.

Он прокрутил Сил, и ее юбка раздулась колоколом, когда он выполнил следующий шаг ката. Он никогда не учился танцевать по-настоящему. Тара рассмеялась, узнав об этом, и он больше никому не рассказывал. Когда бы у сурового Каладина Благословленного Бурей вообще нашлось время на танцы? Он был слишком занят спасением мира.

Сейчас было иначе. Это ему под силу, потому что тут негде ошибиться. Нужно просто делать то, что кажется правильным. Он покружился с Сил, затем рванул ее на себя, и ему в левую руку надежно легло копье, пока он добавлял к ката шаги. Упругая земля будто бы усиливала его провороты, словно он весил не больше воздуха. Каладин выбросил копье в сторону, и Сил обернулась собой, кружась волчком, держа его за руку. Касаясь едва ощутимо.

Некая часть Каладина хотела чувствовать себя глупо. Хотела беспокоиться о завтрашнем дне, когда Сзет встретится лицом к лицу с инозвателем, чьи силы по загадочности почти не уступали узоковательским. Не следует ли что-то спланировать по этому поводу? Каладин едва не остановился.

Потом вспомнил, что говорил Сзету о мыслях-воителях. Может ли он от души помогать Сзету, если сам не готов делать то же самое? Верит ли по-настоящему в успешность подобных практик?

Глубоко вздохнув, Каладин подавил эти эмоции, выставив против них иные мысли, подобно элементам ката. Сил обратилась в копье, пока он разворачивался, и он использовал инерцию для броска, метнув оружие сверкающей серебристой полосой прямо сквозь ствол ближайшего дерева.

«Я заслуживаю покоя».

Копье вновь возникло у него в руке, но следом обернулось смеющейся Сил, и они закружились в танце.

«Я заслуживаю счастья».

Каладин одной рукой подбросил ее в виде копья, а поймал уже в виде девушки: Сил сама выбирала форму, но он чувствовал каждую перемену. Они завертелись вихрем, держась за обе руки.

«Я буду получать от этого удовольствие. Я позволю себе наслаждаться жизнью».

Тьма не умерла, но отступила, как всякая тьма отступает под напором света. И пока они кружились, а звонкий смех Сил уносился в небо, прилетела Ветер и затанцевала вместе с ними. Повела их обоих, подталкивая Каладина то в одну сторону, то в другую. Крутящая, порывистая, могущественная сила. Живая, направляющая его шаги.

«Я это помню, – подумал Каладин. – Из детства. Помню, как двигался, и помню Ветер со мной. Помню… покой и свободу».

Каладин танцевал, и Сил танцевала с ним, и оба они поддавались завихрениям Ветра. Если и был в его жизни момент совершенства – незамутненного счастья, как если бы свет сгустился в осязаемый кристалл, – то вот он. Тревоги отброшены. Нет, тревоги развеяны. Отвергнуты.

Здесь – на краю мира, в преддверии конца всего – Каладин Благословленный Бурей позволил себе быть счастливым. Кажется, впервые с момента смерти Тьена.

Он завершил танец, низко припав к земле, держа Сил в виде копья, потом девушки, потом чистого света. Далекий гром. Ветер продолжал налетать порывами.

И следом звук. Из флейты.

Каладин круто развернулся и вместе с Сил в образе девушки кинулся за инструментом. Схватил и поднял, а Ветер, вихрясь, пробегала по дырочкам, извлекая прерывистые полузвуки. Каладин вдохнул Ветер и ощутил, как бурлит внутри сила, наполняя его легкие энергией, как буресвет. Он подул. И извлек ноту – чистую и звонкую.

И тогда он заиграл. Не идеально. Далеко не идеально. В этом деле он был новичком, но, как и в случае с ката, не заботился, что следует делать дальше. Он играл так, как казалось правильным: что приходило следующим. Музыка, которую дал ему разучить Шут, – мелодия «Странствующего паруса» – служила канвой, основой того, что играл Каладин. Одни ноты звучали уверенно, другие сбивчиво, но с каждым повторением становилось все лучше.

Он хотел этого, потому что в этом был вызов, нечто, чему нужно учиться, нечто новое. Дотошный, ворчливый Каладин. У него не было времени на музыку, любовь или жизнь. Так говорилось в истории. В той, что он так долго себе рассказывал.

Сегодня он творил для себя другую историю. О человеке, любившем музыку. О человеке, у которого находилось на нее время. В ней он нашел кусочек души, которого ему всегда не хватало и утрату которого никак не удавалось объяснить словами. В тот вечер Каладин выучил новый язык, со множеством прилагательных для описания того, кто он есть и кем мог бы быть.

Он доиграл, и Ветер умчалась в ночь, унося с собой последние ноты. Звук не вернулся, но Ветер, казалось, надежно его держала. Каладин посмотрел на Сил: на ее лице играла сотканная из света улыбка, и он широко ухмыльнулся в ответ. Позволил себе ухмыльнуться. Счастье входило в набор того, что определяло Каладина.

Каладин задержал взгляд на лице Сил, поразившись, как надолго унял тревоги за стеной щитов упреждающих мыслей. А когда обернулся посмотреть, что думает о музыке Сзет…

Шинца на месте не оказалось. Он покинул пень, на котором ел. В небе его видно не было, зато его вещи, включая два Клинка Чести и Кровь Ночи, лежали у костра.

– Хм… – произнес Каладин. – Ты видела, куда он ушел?

Янагон в самом деле оказался исключительно способным учеником и схватывал принципы игры на лету. Более того, он словно был наделен шестым чувством, помогавшим ему усваивать уроки ведения боя в поле, заложенные в ранних учебных раскладах.

– Итак, – сказал он, – выкладывать сразу все, ничего не оставив в резерве, действительно к худшему. Это позволяет продемонстрировать силу, что вроде бы повышает вероятность выигрыша. Однако ошибки накапливаются, и не остается пространства для маневра, чтобы перестроиться, если ситуация выйдет из-под контроля.

– Именно! – подтвердил Адолин, жуя второе чуто, поскольку знал, что иначе его отчитают.

Он постукивал по деревянному столику перед ними, треснувшему, когда Янагон слишком энергично положил карту. После этого броню сняли, и император остался в воинском поддоспешнике и накинутой поверх мантии.

– Кроме того, резервы нужны для противодействия противнику и чтобы оставалась возможность подстроиться под рельеф местности, если поле боя сдвинется.

– Или же, – подхватил Янагон, изучая доску, – подразделению, которое ты полагал сильным, может не повезти, и оно завязнет. Если выставить сразу все, как только что сделал я, нечем будет укрепить слабые места.

– Замечательно. Хорошо, а почему еще вы проиграли?

– Вы смогли меня окружить, – ответил император, – а попавшая в окружение армия слабее.

– В ней у бойцов не остается возможности для передышки в задних рядах, – сказал Адолин, – и приходится тратить силы на наблюдение за флангами и бои на них. Итого, вы попали в окружение, а поскольку выставили все, что имели, у вас не осталось резервов для прорыва и освобождения своих войск.

Янагон кивнул и, взглянув на большие вертикальные часы, спросил:

– Вам, наверное, нужно идти?

– Боюсь, что так, – подтвердил Адолин. – Я на дежурстве, а враг с крайне высокой вероятностью нападет скоро.

– Я был бы рад узнать, как именно вы об этом догадались, – сказал Янагон. – Можно ли научиться этому на картах?

– На картах можно отточить свои рефлексы, – ответил Адолин. – Но остальное требует практического опыта. Доберемся и до этого. – И протянул руку.

Янагон неуверенно взял ее. Слуги заахали, но Адолин проигнорировал их.

– Есть традиция, – пояснил он, – после игры обмениваться рукопожатием через стол. Последний урок на сегодня: никогда не злитесь на партнера по спаррингу, особенно если он наносит вам поражение. Его победа – ваша тренировка. Что еще важнее, нужно быть таким человеком, с которым захотят сразиться лучшие поединщики, потому что, если вступать в бой только с теми, кого можешь побить, никогда не повысишь свой уровень.

– Спасибо, Адолин, – сказал Янагон, поднимаясь. – За все это. – И спросил после паузы: – Как так вышло, что вы не Сияющий?

Адолин с трудом удержался, чтобы не поморщиться. Ох уж этот вопрос!

Этот шквальный вопрос!

– Все говорят, что вы лучший боец в армии, – продолжил Янагон. – И все вас любят.

– Хотел бы я, чтобы это и вправду было так. Мне на ум приходит изрядное число тех, кто подобных чувств не разделяет.

– Не важно. Так как же?

– Я…

Одна причина состояла в том, что он не покинет Майю, а, как ему говорили, это потребовалось бы, чтобы стать Сияющим. Но, кроме того…

– Я не люблю клятв, – признался Адолин. Впервые произнес это вслух.

– Что? – удивился Янагон. – Я полагал, для добрых воринцев клятвы – главное.

Адолин пожал плечами, вставая:

– Мой отец давал клятвы, как и все великие князья, – до возрождения Сияющих, – когда еще жгли деревни и убивали народ. Их действия считались благородными, поскольку они держали свои шквальные клятвы. Какая разница, сколько страданий они причинили, да? Все же поступали благородно! Вот что имеет значение!

Янагон не выказал потрясения оттого, что у ног Адолина проявились спрены гнева, а с серьезным видом обдумал услышанное.

– Слишком многие полагают, что самое важное – клятва, а не ее смысл, – пояснил Адолин, в то время как бронники облачали его в доспех. – На одном из уроков я услышал от ревнителя историю: человек поклялся сидеть в кресле, пока ему не скажут, что можно встать, и просидел там десять лет.

– Ого! – произнес Янагон. – Впечатляет.

– Это идиотизм, – возразил Адолин. – Прошу прощения, Янагон. Его все восхваляли, но это чистой воды идиотизм. Знаете, что бы вызвало у меня восхищение? Если бы человек поклялся, потом понял, что клятва до шквала дурацкая, и нарушил ее, извинился и жил дальше, твердо намереваясь больше не совершать подобных ошибок.

– Некоторые назвали бы это лицемерием.

– Нет, это всего лишь…

Адолин осекся. «Иногда лицемер – это всего лишь человек, с которым происходят перемены». Шквальный Далинар Холин написал это в своей шквальной книге. Люди постоянно ее цитировали.

Далинар все время тут, куда бы Адолин ни взглянул.

– Хорошо, – произнес Янагон, – никаких клятв между нами. Просто два человека, прилагающие все усилия.

Адолин кивнул, уже наполовину в доспехе, затем подался вперед и ткнул большим пальцем себе через плечо:

– Тот парень с усами. Кто он?

– Сын главнокомандующего, – шепнул император. – Гезамал.

– Учту, – так же шепотом ответил Адолин.

Прежде чем он успел сказать что-то еще, доложили о прибытии в шатер тайленца Хмаска. Он помахал Адолину письмом от одной из письмоводительниц.

Князю оно не требовалось. Он слышал отдаленные крики. Враг пошел в атаку, в точности как было предсказано. Адолин развел руки в стороны, и бронники поспешно завершили его облачение.