В то время как волеформаторы охотно принимали такое чувство противоречивости – отношение, кое не вызовет особенного удивления у всякого, знакомого с их пристрастиями, и отсутствие коего, в сущности, могло бы стать неожиданностью, – наличие подобных раздоров в среде неболомов многих немало изумляет.

На подступах к следующему монастырю Каладин, Сил и Сзет столкнулись с неожиданным препятствием в виде форта.

Все вместе они опустились на вершину поросшего травой холма. Каладин уже почти привык к неестественной мягкости земли под ногами. Будто по ковру ходишь. На улице. Постоянно.

Он перевесил с одного плеча на другое новообретенный Клинок Чести – обернутый в ткань и обвязанный на обоих концах веревкой для удобства переноски. Они решили, что никому из них не следует создавать с ним узы.

Шаткие укрепления в отдалении выглядели так, словно готовы рухнуть от первого же сильного порыва ветра. За деревянной стеной высилась каменная глыба монастыря.

– Здесь все выглядит правильно, – сказал Сзет. – Хорошо.

– Хорошо? – переспросил Каладин.

– Никакой тьмы, – согласилась Сил. – Я тоже чувствую.

– Вокруг монастыря и раньше была стена? – поинтересовался Каладин.

– Нет, – помотал головой Сзет, – но этот монастырь крупнее, при нем находится небольшой город, а не только лагерь для солдат. Наверное, стену построили после того, как я покинул страну. Все монастыри вдоль побережья рассчитаны на отражение нападений варваров с моря.

– Под «варварами» ты подразумеваешь людей вроде меня, – заметил Каладин, – потому что мы ходим по камням.

– В том числе, – отозвался Сзет, направляясь к городу. – Давай пройдем остаток пути пешком, чтобы никого не встревожить и не выдать сразу, что мы Сияющие.

– Ладно, – сказал Каладин, присоединяясь к шинцу. – И что же, помимо хождения по камням, делает нас в ваших глазах варварами?

– То, как вы используете цвет. Для вас он ничего не значит. Кроме того, вы часто едите руками.

– А чем еще нам есть? – удивился Каладин. – Ногами?

– Вилками. Ложками.

– Они у нас есть.

– Вы практически не пользуетесь ложками, кроме как для супа. Что до вилок, то хлеб идет в дело не реже. Плоский и сухой, без дрожжей. Вилки вы, вероятно, позаимствовали у нас. Жители востока крадут все хорошее у шинцев.

– Чепуха, – сказал Каладин и взглянул на Сил в поисках поддержки, но спрен посмеивалась. – Сзет, это чепуха. Что мы украли?

– Лошадей. Свиней. Кур. Этикет. Манеры. Философию…

– Это уж ты хватил! Лошади – пожалуй. Но этикет? В любом случае разве не все мы изначально вышли из Шиновара? Мы ведь здесь высадились, когда… переехали с другой планеты? Или как там это называется.

Сзет просто шагал дальше.

– Сил, – воззвал Каладин, – поддержи меня!

– Ну, – сказала она, – во время еды у вас правда остается много пищи на руках.

– Мы вычерпываем карри лепешками! – возразил Каладин. – И споласкиваем пальцы в мисках. Это практично. Сзет, то, что вы моете больше вилок, не делает вас более цивилизованными.

Шинец не ответил, но в уголках его губ угадывался намек на улыбку.

Они пересекли поблескивающий луг, прошли под ветвями большого дерева. После полетов Каладин вечно забывал, как это долго – добираться куда бы то ни было пешком.

– Ты ведешься на чужие подначки, – произнес Сзет. – Раздражаешься и споришь.

– И что? – спросил Каладин.

– И ты не теряешь контроля и не убиваешь людей.

– Для тебя это представляет трудность? – уточнил Каладин, слегка напрягшись от необходимости задавать такой вопрос.

– Нет, – ответил Сзет, – но неболомы учат, что, если позволить эмоциям управлять мной, я буду оставлять позади себя трупы.

– А то ты и так этого не делал, – хмыкнул Каладин.

Сзет заметно поморщился.

Преисподняя! Пожалуй, не лучший подход к терапии – или как там это называл Шут.

– У меня был старый сержант, – сказал Каладин, – в мои первые месяцы в армии. Он всегда говорил, что предпочитает, чтобы его людям было не все равно и чтобы они испытывали эмоции и чувствовали боль. Даже злились. Потому что предполагается, что мы сражаемся ради чего-то.

– Но если позволить эмоциям взять верх, они завладеют тобой, – заметил Сзет. – Таков путь Вражды.

– Само собой, заходить слишком далеко плохо, – ответил Каладин. – Я слышал рассказы о юности Далинара, встречал солдат, которые вели себя так же. Но это не значит, что, если я немного поворчу из-за того, что меня назвали варваром, я непременно впаду в неистовое буйство.

– И ты не получаешь от этого удовольствие? – спросил Сзет. – От самого боя?

«Так ли это?» – подумал Каладин и сказал:

– Я… Да. Да, иногда я получаю удовольствие от боя.

– Тебя это не пугает?

– Пугает. Как и все в жизни, наверное. Нужно находить баланс. Может, в этом отчасти твоя проблема? Тебе кажется, что если сделать крошечный шажок в каком-то направлении, то можно с тем же успехом рвануть очертя голову, без оглядки? – Каладин с минуту поразмыслил. – Возможно, частично тут виновато ваше общество, где считают, что ребенок, защищавший свою жизнь, непоправимо поломан и его необходимо отослать прочь.

Сзет, как водится, промолчал. Но очевидно, задумался. Шагавшая рядом с ним Сил послала Каладину ободряющую улыбку.

Тут, однако, и начиналась трудная часть. Каладину требовалось быть честным. И с Сзетом, и с самим собой. Требовалось раскрыться.

– Иногда все равно больно, – произнес он, глядя прямо вперед. – После всего, через что я прошел и чему научился, все равно больно. Я знаю, что у меня по-прежнему будут плохие дни и я всегда буду оплакивать потерянных друзей. Иногда я, как и раньше, буду чувствовать себя никчемным. Но, Сзет, я делаю успехи.

Каладин глубоко вдохнул, усмиряя часть эмоций.

– Я поборол свой стыд от неспособности помочь другим, – сказал он. – Признал, что ждал от себя невозможного, невыполнимого. Я понемногу разбираюсь, где мой разум ошибается, и учусь ему противостоять. Я знаю, у тебя трудности другие. Тем не менее у нас немало общего. Если я могу улучшить свое состояние, то и ты сможешь.

Сил решительно кивнула в знак согласия:

– Я видела, Сзет, как это работает. Не только у Каладина, но и у других людей.

Ее слова как спрена, похоже, имели для Сзета вес. Она жестом намекнула Каладину добавить что-то еще, но чутье подсказывало ему, что нужно подождать. Нельзя загонять Сзета на этот путь насильно. Можно только делиться своим опытом и восхищаться тем, что стал на это способен.

В конце концов, спустя добрых пятнадцать минут ходьбы – сперва по траве высотой в пояс, потом по дороге, завернувшей к обнесенному стеной городку, – Сзет заговорил:

– Допустим, я бы захотел попробовать… мыслить иначе. С чего бы мне следовало начать?

– Мне иногда кажется, будто у меня два разума, – ответил Каладин. – Может, у тебя так же. Один стремится меня уничтожить: нашептывает, что все, что мне дорого, обречено и потому нет смысла трепыхаться. Я не могу просто терпеть подобный ход мыслей. Нужно действовать активно. Нужно отправляться на войну.

– На войну, – повторил Сзет, – с собственным мозгом.

– В некотором роде, – подтвердил Каладин и вздохнул, подыскивая верные слова. – Знаешь, это как в самом начале тренировок, когда только учишься сражаться, не имея никаких рефлексов. Что делать в таком случае?

– Тренироваться, – ответил Сзет. – Снова, снова и снова, пока необходимые реакции не начнут проявляться, как только потребуется.

– Тут похоже. Когда приходят неправильные мысли, нужно быть наготове. Не только к тому, чтобы отбить их, но и чтобы заменить их правильными. Для борьбы с плохими мыслями нужны мысли-воители.

– Но как ты понимаешь, что правильно? – спросил Сзет. – И «хорошие», и «плохие» мысли порождает твой собственный разум. Чтобы разобраться, нужно нечто внешнее, нечто неизменное – как закон. Так наставляет мой спрен.

– Возможно, спрены иногда ошибаются, – заметил Каладин.

Сзет опустил голову и зашагал быстрее.

– Почему тебе вообще есть дело?

– Я принес клятвы, – ответил Каладин, спеша его нагнать.

– Я тоже принес клятвы, – небрежно отмахнулся Сзет. – Мои строятся вокруг закона. Почему же твои более значимы?

От такого вопроса Каладин остолбенел посреди грунтовой дороги, пока Сзет шел дальше. Тут была правда. Их клятвы – их ордены – конфликтовали. Есть ли что-то превыше клятв? Такое с трудом удавалось вообразить.

– Сзет, – окликнул Каладин, – как настроение?

Шинец резко остановился, запылив белые штаны. Оглянулся.

– Как настроение? – повторил Каладин свой вопрос.

– Ужасно, – прошептал Сзет еле слышно. – Мне бы следовало подавить эту эмоцию, но я не могу. У меня ужасное настроение. Все время. А у тебя?

– Лучше, – ответил Каладин. – В последнее время лучше.

– Правда? В самом деле, честно?

Каладин кивнул.

– Что ж, полагаю, это уже что-то, – произнес Сзет, разворачиваясь и продолжая путь. – Мысли-воители, говоришь? Стоят в голове наготове, чтобы отбить атаку темных мыслей? Любопытно.

Довольно скоро они подошли к деревянным воротам форта и обнаружили, что наверху наблюдать за их приближением собралось немало народу.

Что интересно, не все они были шинцами.

* * *

«Тебе полезно слушать слова ветробегуна, – произнес спрен у Сзета в голове. – Поначалу его… некорректные наставления меня беспокоили. Теперь же я понимаю. Подобно мечу при ковке, тебе должно сносить удары. Я спрошу у других высших спренов, обращали ли они внимание на такой важный этап в выковывании своих неболомов».

– А ты раньше такого не делал? – шепотом спросил Сзет.

«Ты у меня первый, и потому я не допущу, чтобы тебя испортили, иначе мне никогда не выпадет новая возможность. Будь осторожен. Ты должен выслушивать глупости ветробегуна и отвергать их. Он желает добра, но невероятно заблуждается. Слушай, мой оруженосец, но не принимай во внимание».

Сзет не знал, что его высший спрен – новичок, у которого прежде не бывало рыцарей: ничто в его поведении не выдавало неопытности. И все же по крайней мере часть сказанного Каладином была правдой. Сзет в самом деле был несчастен. Быть может, это не имело значения. Он всю жизнь считал, что это не важно, и, пожалуй, поздно менять мировоззрение.

Но если обзавестись мыслями-воителями для отражения нападений собственного разума, задумался он, то что тогда?

Наверху, на крепостном валу – если можно было назвать столь возвышенным словом шаткую насыпь за частоколом, – совещались люди.

Один из них крикнул на родном языке Сзета:

– Зачем вы явились, чужаки?

– Мы путники, пришедшие из-за гор! – прокричал в ответ Сзет. – Я знал этот город, когда он именовался Коринг и еще не был обнесен стеной.

Его заявление вызвало шевеление наверху, а за его спиной Сил переводила Каладину. Он встал рядом с Сзетом, держа Клинок Чести на плече. Кровь Ночи, которого нес Сзет, сказал, что сумеет убедить Клинок Чести не резать ткань, и пока это работало.

– Почему бы не сказать им, кто ты такой? – шепотом спросил Каладин.

– Они не спрашивали, – ответил Сзет.

– До чего же ты странный, – заметил ветробегун и указал на вал. – Там не все шинцы.

– Этого нельзя определить на глаз. Они могли жить здесь поколениями. Всегда ли можно опознать алети по виду?

– Ну нет, – признал Каладин. – Но мы…

– Что?

– …многонациональны, – договорил Каладин. – Всем известно, что Алеткар – центр культуры.

– Расскажи об этом азирцам, – развеселился Сзет.

Он дал людям наверху немного времени и уже собирался вдохнуть буресвет и взлететь, но ворота открылись. За ними стояла группа людей с оружием из металла, хотя они в то же время носили цветовые пятна. Голубая шляпа. Желтый передник. Любопытно! Город за их спинами, впрочем, выглядел во многом так, как Сзет себе представлял. Дощатые тротуары окружали пару сотен домов. Каждый дом выкрашен в свой цвет и аккуратно вписан в общий рисунок, с широкими улицами и многочисленными постоянными навесами, каких не встретишь на востоке.

Сзет скучал по подобным видам. Простые признаки края, где не правят бури. Металл, впрочем, использовался в изобилии: вокруг окон, в дверных петлях. Когда Сзет впервые попал в город, ему это показалось кощунственным, пусть даже с металлическими элементами имели дело только солдаты и шаманы, а рабочие отказывались к ним прикасаться.

По меркам Шиновара это было поселение средних размеров, хотя на востоке сошло бы за мелкое. Здесь у людей не возникало такой необходимости сбиваться вместе, чтобы выстоять перед лицом бурь, поэтому было больше маленьких городков. Во всяком случае, раньше. Все поселения на сегодняшнем пути Каладина и Сзета опустели, как и родная ферма шинца.

Махнув Каладину, Сзет шагнул в ворота, ступив на доски, которыми здесь мостили улицы. Пожалуй, в любом другом месте он опасался бы засады… вот только эти люди выглядели не солдатами, а просто горожанами с оружием.

– Это что, алетийский мундир? – спросил Сзета один мужчина, кивком указав на Каладина. Он говорил с акцентом, а вдоль лица у него свисали длинные прямые белые брови.

– Да, – подтвердил Сзет, оглядываясь на подступающих к ним людей.

Матери с детьми на руках. Рабочие всех мастей.

– Что здесь случилось? Почему среди вас столько отнимающих?

– Последние года два выдались… тяжкими, – сказала женщина шинского происхождения.

– Остальные по большей части нас не трогают, – подхватил первый мужчина. – Тяжелее всего было поначалу, до постройки стены. До того, как мы все собрались здесь и поняли, что мы единственные, кто не…

– Что? – спросил Сзет, сосредоточив внимание на нем.

– Не изменились, – подсказал кто-то.

– Не затемнились, – прибавил другой.

Большинство горожан держались от Сзета на расстоянии, будто ожидая немедленного проявления насилия. Их взгляды цеплялись за висевший у него за спиной черный меч. Или за Клинок Чести на плече у Каладина, в котором безошибочно угадывалось оружие, несмотря на обернутую вокруг ткань.

– Вы в самом деле пришли с востока? – спросил первый мужчина. – Открыт ли путь? Мы раздумывали, не убежать ли. Мы тут построили жизнь, но…

– Как давно? – спросил Сзет.

– Два года.

Рядом встал Каладин. Сил уменьшилась и теперь стояла у него на плече, шепча перевод ему на ухо, вероятно видимая лишь ему и Сзету.

– Два года? – переспросил Каладин, и Сзет перевел. – Два года, как вы загнаны в этот город? Кем? Кто на вас нападает?

– Другие поселения, – ответила какая-то женщина.

Сзет окинул взглядом городок. Очевидно, с приходом опасности местные жители поступились своими убеждениями и взялись за камень и сталь. Он нашел, что их трудно осудить. Проведя девять лет на востоке, он уже не полагал подобные действия настолько кощунственными, как когда-то.

– Почему здесь дела обстоят иначе? – спросил Каладин.

Сзет посмотрел ему в глаза, и они оба обернулись к высившейся за городом крепости. Волеформаторский монастырь. В камнестражническом, судя по всему, людей освободила смерть носительницы Чести. Оба Сияющих двинулись вперед.

– Постойте! – окликнула их женщина.

Невысокая, крепкая, с темной кожей и собранными в пучок каштановыми волосами, с ярко-зеленым передником в качестве цветового пятна. В то же время на поясе у нее не слишком незаметно висела дубинка.

– Кто вы такие?

– Я Сзет-сын…

– Я имею в виду, чего вы хотите? – спросила она. – Вы знаете, почему все за пределами ближайших окрестностей обратились к насилию? Почему прячутся днем, а по ночам пытаются проломить нашу стену?

Другие тоже стали донимать его вопросами. Город казался переполненным – пристанище тысяч людей, если все те бараки обитаемы. Похоже, здесь приняли жителей со всей округи. К несчастью, у Сзета не было времени на эти расспросы. Вдохнув буресвет, он поднялся в воздух. Каладин с явной неохотой последовал его примеру.

Люди с аханьем попятились.

– Опустошение наконец наступило, как предрекали сами Вестники, – поведал им Сзет. – Вы, несомненно, видели новую бурю. Бурю бурь.

– Да, – прошептал один из жителей. – Она приходит регулярно, красна от гнева, и от ее молний вспыхивают пожары.

– Это знак, – сказал Сзет. – Враг здесь. Тот, противостоять кому мы якобы тренировались веками. Мы отступили от Правды.

Он ощутил, как внутри все скрутило. Тысячи лет потрачены впустую.

Собравшаяся толпа зашепталась. То, что они с Каладином вдруг взлетели, вряд ли сильно кого-то потрясло, поскольку прежде в этот город регулярно наведывались носители Чести, а они не скрывали своих способностей. Однако словами о Правде их проняло. Они знали. Сзет это видел по их реакциям, по тому, как они опускали глаза. Они догадывались, что отступили.

Оставив местных жителей, Сзет с Каладином полетели к монастырю. Он оказался заколочен: все окна-бойницы закрывали прибитые гвоздями доски, а более мощные перегораживали ворота.

Они поднялись на крышу, и там Сзет опустился на колени.

– Я проделаю нам вход. Я должен практиковаться в Расщеплении.

– Пожалуйста, постарайся не поджечь крышу целиком, – попросила Сил.

– Тебе до сих пор доводилось видеть лишь неопытных пыленосцев, – сказал Сзет, прижав ладонь к поверхности каменной плиты. – Любимчики Таравангиана толком не обучены. Они не принимают во внимание древние почетные традиции и практики своих предков.

– Какие же? – поинтересовался Каладин.

– Самообладание, – прошептал Сзет, – и контроль.

Он призвал силу Расщепления. В его народе всегда говорили, что носитель Чести явно могущественнее принесшего клятвы Сияющего. Личный опыт научил Сзета тому, что у слова «могущественный» множество нюансов. Так или иначе, он обратился сквозь время к своему обучению, благословляя тот факт, что его заставили освоить все потоки, – и закрыл глаза.

Ощутил душу крыши.

Расщепление не так уж и отличалось от других искусств. При душезаклинании приходилось убеждать, упрашивать или, если позволяли навыки, повелевать. Камнестражу же требовалось познать камень, сродниться с ним.

При Расщеплении, искусстве пыленесения, ты создавал искру – и контролировал реакцию. В результате мог получиться взрыв. При должной осторожности, однако, можно было добиться высокой точности. Сегодня зажженный Сзетом огонь получился крошечным, едва видимым. Он убедил цельную плиту, что на самом деле она состоит из множества и множества камешков. Крошечных. Едва связанных друг с другом.

Сзет открыл глаза.

– Ты… что-то сделал? – спросил Каладин.

Вместо ответа Сзет кулаком пробил крышу насквозь, и круг пяти футов в поперечнике обратился в прах, осыпавшись в черноту помещения под ними. Сзет скользнул в дыру и провалился в большой зал монастыря, подсвеченный сиянием самосветов в стенах.

Здесь его не ждали ни шаман, ни носитель Чести, готовый напасть. Зато Сзет заметил кое-что в передней части зала, у деревянного алтаря, на котором по традиции покоился камень, добытый из недр земли, вместилище духов спренов.

Перед алтарем скорчилось тело. Иссохшее от времени, с волеформаторским Клинком Чести в руках – широким, плоским осколочным клинком с изгибом и колоколообразным расширением у острия.

Тело принадлежало Сиви-дочери-Сиви, женщине, которую Сзет когда-то знал очень хорошо. Сзет опустился рядом с ней на колени и тихо вздохнул. Ныне мудрость Сиви весьма пригодилась бы.

– Что это? – спросил Каладин, всматриваясь в пол рядом с ней. – Вот эти отметины на камне?

– Надпись? – предположила Сил, по-прежнему маленькая, и махнула Каладину, чтобы поднес свет поближе; наморщила нос. – Я не слишком хорошо читаю по-шински…

– Тут сказано: «Я не склонюсь перед ним», – прошептал Сзет.

Он опустил голову в знак уважения Сиви. Вот так порой выглядит честь: иссохшая мертвая оболочка на полу.

– Итого… – произнес Каладин. – В предыдущем монастыре на людях лежало проклятие, пока ты не убил носительницу Клинка Чести. Здесь мы нашли тело женщины, заявившей, что не склонится. И тут на людях проклятия нет.

– То есть… – проговорила Сил, – эта носительница Чести отказалась выполнять то, чего хотел от нее Претворенный, и предпочла умереть.

– Заберите Клинок Чести, – сказал шинец, поднялся и двинулся вглубь зала.

«Что ты замышляешь?» – спросил спрен.

Вместо ответа Сзет прижал обе ладони к монастырским воротам. Закрыл глаза, ощутив тяжесть дверей, считавших себя частью монастыря. Он разорвал эту связь и прожег края створок – так, что, когда он толкнул их, открыв глаза, ворота вывалились наружу. Проломив хлипкие доски, они с грохотом рухнули на землю.

Снаружи собрались люди. Сзет поднялся в воздух, едва обратив внимание, что Каладин и Сил присоединились к нему.

Когда люди подошли ближе, он заговорил:

– Я Сзет-сын-Нетуро. В прошлом носитель Чести, ныне Сияющий рыцарь. Меня изгнали как бесправедника, но, страдая на востоке, лишь я сберег Правду. Наступило Опустошение: внешний мир борется с ним уже больше года. Мы не исполнили свой исконный долг, но долг перед вами я исполню. Взгляните на население Энсилонской области – на тех, кто живет вблизи камнестражнического монастыря. Теперь они освобождены от тьмы. Я посещу все монастыри один за другим. Если на них лежит та же порча, я сражусь с носителями Чести, чтобы люди могли вернуться к нормальной жизни.

Собравшиеся таращились на него. Некоторые захлопали – слабо, неуверенно. Что ж, Сзет не винил их за это замешательство. Можно воображать, как спасение явится под громогласные крики радости, но, по опыту, оно чаще вознаграждается смертельной усталостью. У тех, кто нуждается в помощи, крайне редко остается что-то, что можно предложить избавителям.

– Сзет, ты способен им помочь, – сказал Каладин, паря рядом с ним в воздухе. – Только, поверь, ты принесешь куда больше добра, если позаботишься и о себе тоже.

– Я обдумаю твои слова, – пообещал Сзет. – Но мы должны отправиться в другие монастыри. Можем собрать буресвет из зала у нас за спиной и посетить завтра инозвательский и светоплетский монастыри.

– Мы могли бы разделиться, – предложил Каладин. – Наведаться в два монастыря разом. Если сражаться должен ты, я могу проверить, нет ли другого, где бойцы отсутствуют, как здесь. Это бы нас ускорило.

– Я не стану тебе препятствовать, если пожелаешь уйти.

– А чего ты от меня хочешь, Сзет?

– Я…

Он окинул взглядом толпу: люди наконец начали радоваться и обниматься.

– Мне лучше, чем прежде. Вынужден отчасти приписать это твоей докучливой настойчивости.

– Ну и как мне теперь уйти после столь блистательной похвалы? – произнес Каладин.

Сзет кивнул:

– По дороге я немного расскажу, что мне известно о главах монастырей. Это может быть важно. Как для нашего похода, так и для меня. Того, какой я есть.

Обратились ли все они к Претворенному? Как Ишу допустил, что все зашло так далеко? Ответ, вероятно, был прост: все Вестники посходили с ума и не обращали внимания на людей, которых некогда поклялись защищать.

Примерно как сами шинцы проигнорировали возложенный на них долг.

Сзет пошел собирать буресвет. Когда он вернулся, Каладин, опустившись на землю, при посредничестве Сил как переводчицы закупался свежей провизией. Местные жители выглядели достаточно сытыми, чтобы немного поделиться: судя по состоянию окрестных полей, днем хватало времени на их обработку.

«Сзет, – произнес его спрен, – ты уверен в избранном пути?»

– Я явился, чтобы очистить Шиновар.

«Ты явился, чтобы выяснить Правду и установить справедливость. Что, если действия носителей Чести, которых ты убиваешь, справедливы?»

– Я размышлял об этом, спрен-ними, – сказал Сзет. – Остальная часть Рошара до нашего прихода принадлежала певцам, так что логично, что теперь там применимы их законы. Такова справедливость по праву прецедента. Однако здесь мы в Шиноваре. Согласно древней истории, Шиновар отдали нам. Здесь закон певцов неприменим. Закон этого края – закон Вестников. Они выдвинули требование: готовиться к Опустошению и защищать эти земли, когда оно придет. Значит, так я и должен поступать.

«Довод… веский, Сзет, – признал спрен. – Однако ты не владеешь всеми фактами, так что будь осторожен».

– Ты поделишься ими со мной?

«Их необходимо заслужить. Продолжай паломничество».

На этих словах шепот из теней зазвучал громче, призывая Сзета умереть.

Он встретил и его, и слова спрена мыслью-солдатом.

«У меня есть цель, – заявил этот солдат. – Я здесь по собственному выбору, и я способен принимать подобные решения».

Сработало не так хорошо, как Сзет надеялся. Однако Каладин предупреждал, что потребуется время и повторение. Шинец держал это в уме. Но даже столь малый бунт вроде бы помогал, и Сзет поднял голову выше.

Он справится. Он может решать. А это значит, что наконец-то виден конец.

Он сможет очистить Шиновар.

А затем сможет напоследок покончить с собой – и тем самым по-настоящему восстановить справедливость для тех, кого убил. Он тихо благословил Каладина за этот дар.