Вестников, по сути, больше нет. Их отторгли их же Клинки.

Монастырь Тальмута располагался на высоком длинном уступе на склоне горы, откуда было видно всю Нировейскую долину. Когда Сзет взбирался сюда впервые, плетясь по серпантину к укрепленному лагерю, где тренировались солдаты, это заняло больше часа.

Сегодня же они с Каладином приземлились здесь, стремительно взлетев к небу с помощью сплетения.

– Камень? – спросил Каладин, обратив внимание на отсутствие почвы.

Твердая порода в самом деле напоминала места за пределами Шиновара. Голая скала, лишь кое-где попадаются пыльные островки сухой земли. И на ней – большой военный лагерь, хорошо знакомый Сзету даже спустя столько лет. Уступ был несравнимо протяженнее в длину, чем в ширину, и круто обрывался вниз. Здесь помещались десятки строений – в основном казармы и тренировочные залы.

Сам монастырь располагался левее, к нему вела узкая тропинка. Шинец занялся осмотром военного лагеря, бывшего некогда его домом.

– Сзет, – окликнул его Каладин, – это место выглядит заброшенным.

Хотя постройки пребывали в лучшем состоянии, чем ферма, на дорожках никого не было. Все население родины Сзета словно бесследно исчезло.

– Здесь должны тренироваться тысячи солдат, – сказал он.

– Может, ушли на север, – предположил Каладин. – Туда, где наши ветробегуны столкнулись с сопротивлением при попытке осмотреть здешние края. Почему тут столько камня? Я думал, никому из вас нельзя по нему ходить.

– Это вотчина солдат, – объяснил Сзет. – Отнимающим позволительно ступать на камень, поскольку их жизнь кощунственна сама по себе. Они убивают. – Он помедлил. – Те, о ком я рассказывал, погубившие овцу на нашей ферме… Они пришли отсюда.

– Как вообще функционирует ваше общество? – спросил Каладин, взглянув на стоявшую рядом с ним Сил. – Если к солдатам относятся подобным образом…

– В жизни нет ничего важнее, чем создавать, прибавлять, – сказал Сзет. – И нет ничего позорнее, чем ломать созданное другими или уничтожать творение богов – спренов и их царей, Вестников. Камень несет на себе почву и создает основание Рошара. Его сотворили спрены.

Он взглянул на Сил: похоже, эту концепцию она посчитала забавной.

– Да, – сказала Сил, – мы их, видишь ли, отрыгиваем. Камни, булыжники, плитки сланца, если совсем уж сильно тошнит.

– Не все наши легенды… соответствуют тому, что я видел за горами, – признал Сзет. – Но Рошар в самом деле создан богами. Честью, Культивацией и Враждой.

– В каком-то смысле, – сказала Сил. – Насколько мы можем понять, Рошар – творение древнего бога, ставшего Культивацией и Честью. И Враждой тоже, хотя это неловко признавать. Понимаешь, это значит, что мы с ним в родстве.

– Если бы не действия Бога, – продолжил Сзет, – Рошар постепенно обратился бы в пыль и сгинул в океане. Чтобы этого не допустить, были созданы Великие бури, несущие крем. – Он указал рукой. – Остатки крема умирающей Великой бури падают на эти горы, за счет чего они остаются высокими и защищают Шиновар. Мы процветаем благодаря деяниям Бога. И потому мы почитаем камень.

– За исключением солдат, – вставил Каладин.

Он обозревал пустой лагерь, упершись руками в бока, и, казалось, находил всю идею весьма непривлекательной. И это хорошо, ведь так оно и было.

– Солдату все равно до́лжно почитать камень, – пояснил Сзет. – Многие делают неправильные выводы. Суть вовсе не в том, что для того, кто убивает, камень становится чем-то обыденным, а лишь в том, что солдаты ведут разрушительный образ жизни и вынуждены его осквернять. С каждым выкованным оружием усугублять свой грех.

– Шквал, до чего же диковинные места, – прошептал Каладин.

– Мы живем мирно, – сказал Сзет, – тогда как в твоих краях войны почти не прекращаются.

– Потому что сваливаете все неприятные занятия на немногих притесняемых.

– Разве не в том же суть Сияющих? – спросил Сзет. – Стражей на границе, как говорит Далинар? Привлекательное название непривлекательной идеи: те, кто вынужден убивать, чтобы простые люди могли вести мирную жизнь. Сияющие должны купаться в крови и пятнать свои души, чтобы выковать мир.

– Это в корне неверное толкование, – сказал Каладин.

Сзет не стал продолжать тему. Зачем спорить с человеком, привыкшим всегда быть правым?

– Пойдем. Думаю, где-то здесь есть люди. Постройки выглядят куда лучше, чем те, что мы проходили внизу.

Он обернулся и окинул взглядом пейзаж. По зеленым лугам были разбросаны фермы, похожие на его родную, виднелись мелкие городки. По пути сюда странники завернули в один из них, и он оказался заброшен. Быть может, Каладин прав: жители ушли на север, в какой-нибудь крупный город.

Каладин и Сил не возражали, когда Сзет повел их к казарме – месту, которое помнил, хотя и не испытывал к нему теплых чувств. Он остановился и, не заходя внутрь, махнул спутникам, чтобы шли следом, сам же зашагал мимо к следующему зданию.

Как Сзет и надеялся, из казармы послышались звуки: когда он уходил, к окнам кинулись люди, чтобы выглянуть наружу. Крутанувшись на месте, он одним движением метнулся назад и пинком распахнул дверь, выбив замок.

Внутри десятки людей юркнули в тень. Глаза широко распахнуты, лица запылены, одежда истрепана. Сзет разглядел остатки цветовых пятен. Поблекшие шарфы. Кушаки, едва отличимые от штанов из-за грязи и плохого освещения.

В глубине души Сзет выдохнул с облегчением. Он снова увидел соплеменников – будто пробудился от кошмара в знакомой обстановке. И все же что-то было не так. Люди держались подальше от него и от входа, от хлынувшего через распахнутую дверь света.

– Что это с ними? – спросила Сил, выглядывая из-за его спины.

Сзет обратился к ним на родном языке. Звуки показались ему непривычными, тяжело перекатывались на языке.

– Что с вами? Вы не солдаты, но ступаете по камням?

– Мы вынуждены, – шепнул кто-то из теней. – Почва проглотит нас.

– Проглотит, – еле слышно повторили несколько человек.

– Чушь, – сказал Сзет. – Как же вы питаетесь?

– Мы обрабатываем поля по ночам, – ответил еще один голос. – Так велит шаманка. Ночью земля нас не видит.

– Не видит… – прошептали другие.

– Что они говорят? – спросил Каладин.

– Что земля их почему-то проглотит, – объяснила Сил. – Поэтому они работают в полях по ночам, а днем, судя по всему, прячутся здесь.

– Солдаты, – произнес Сзет, и Сил продолжила переводить Каладину. – Где же солдаты?

Люди отступили дальше во тьму, а когда Сзет шагнул вперед, несколько человек зашипели. Он призвал клинок, и это их угомонило.

– Солдаты ушли на север, – сказал кто-то из теней. – Последовали за голосом, которого мы не слышали…

– За голосом? – переспросил Каладин. – Не был ли это голос Ветра?

– Нет, – ответил Сзет, оглянувшись на ветробегуна через плечо. – Должно быть, это голос одного из Претворенных.

– Сзет, – зашептала Сил, – когда мы были в Холинаре, наткнулись там на странный культ, поклонявшийся Претворенному. И в башне происходило странное, когда мы туда только явились. Воздействие другой Претворенной.

– Если один из них в Шиноваре, – добавил Каладин, – нам нужно найти его и победить. Может, именно этого и ждет от тебя Ишар, потому и сказал, что я должен тебе помочь.

– Возможно, – ответил Сзет. – А возможно, это кара, которую заслужил мой народ.

Он развернулся и вышел на свет.

– Они приняли у себя одного из Претворенных, а потом отказались его изгнать, когда я предупреждал.

– Мы же здесь для того, чтобы это изменить, – напомнил Каладин, выходя следом. – Разве не так? Тебя же отправили очистить здешние края.

– Я еще не решил, в чем будет заключаться очищение, – ответил Сзет. – Быть может, уничтожению подлежат мои соотечественники.

– Ты шутишь! – сказала Сил, торопливо шагая по другую сторону от него, по-прежнему ростом с человека.

– Я пока не решил, – спокойно повторил Сзет. – В этом решении суть моего похода.

«Хорошо, – шепнул его спрен. – Молодец. Ты понимаешь и растешь».

– Бред, – заявил Каладин. – Люди в этой казарме не отвергали тебя, Сзет. Может, это сделал кто-то из вождей, но простые жители подобной кары не заслуживают.

Сзет задумался. В словах ветробегуна, пожалуй, имелось разумное зерно. Он… дрогнул.

Он не должен колебаться. Ответ очевиден. Нужно применить то, чему учил его Нин-сын-Бога, Вестник и глава неболомов. Еще давно, в юности, Сзет постиг, что его суждения ущербны. Началось это с того, что он убил солдата камнем.

К счастью, теперь у него были наставники. Нин, Далинар. Как бы они поступили в нынешней ситуации? Как бы подошли к этому вопросу? Ничего не говоря, Сзет зашагал к монастырю. Нин и Далинар нашли бы ответы, а потом сделали бы то, что необходимо. Согласно закону.

Мерило должно существовать. Без него все превратится в хаос. Если приказы людям отдавала шаманка, возможно, в монастыре найдутся ответы.

– Сзет, – сказал Каладин, поравнявшись с ним и беря под руку, – я был бы крайне признателен за кое-какие ответы.

– Тогда слушай внимательнее, – отозвался Сзет.

Он высвободился и пошел вверх по тропе.

Сам монастырь выглядел как высокая крепость. Монастыри на востоке, особенно в Алеткаре, всегда казались Сзету такими… невзрачными. Здесь же они являлись средоточием войны. Точнее, подготовки к войне.

Сзет вдруг осознал, что здесь, на уступе, странным образом нет ветра.

– Это монастырь? – спросила Сил, паря рядом, пока они взбирались по каменистой тропе вдоль крутого горного склона.

– Каждый из них еще и сторожевая башня, – объяснил Сзет, поскольку Сил была спреном и не отвечать на ее вопросы означало бы поступить неблагочестиво. – Их возвели Вестники. Они поведали нам Правду и поручили бдеть на случай возвращения врага.

– Они думали, что враг вернется? – спросил Каладин у него за спиной. – Меня всегда учили, что Вестники покончили с войной и враг ушел навеки.

– Да, они вам так сказали, – откликнулся Сзет.

– Постой-ка! – поспешил нагнать его Каладин, но, обнаружив, что тропа слишком узка для двоих, поднялся в воздух, вместе с Сил повиснув над обрывом. – Неужели шинцы все это время знали, что победа не была окончательной и что Вестники живут среди нас?

– Разумеется, – ответил Сзет. – Мы были хранителями их мечей. Они доверили нам Священную Правду.

– Ты говоришь об этом как о чем-то важном, – заметила Сил.

– Первостепенно важном, – подтвердил Сзет. – Священная Правда Вестников – это знание о том, что однажды враг вернется. Если Тальмут когда-нибудь сломается. Тогда станем нужны мы, шинцы, чтобы сражаться.

Он достиг верха тропы и кивком указал вниз:

– Те люди, что тренировались в лагере, – им трудно живется, поскольку их презирают. Те же, кто, как в конечном итоге и я, обучались в монастырях… им полагалось стать чем-то совершенно иным. Истинные разрушители, самые презренные и самые величественные. Готовые встретить врага лицом к лицу.

– Тогда что же случилось? – спросил Каладин. – С возвращения певцов прошло полтора года.

– Они не поверили. В этом и причина нашего пребывания здесь. Еще раз, пожалуйста, слушай внимательнее.

Скрежеща сапогами по камню, Сзет направился к главным воротам монастыря и обнаружил, что они открыты. Неужели отсюда все ушли? Шаманам ни в коем случае не следовало оставлять ворота нараспашку: это вопиющее нарушение Правды.

Сзет вступил в огромный сводчатый зал – крытый внутренний двор, где войска могли собраться и отбить штурм. В стены были вделаны клетки с самосветами, выходящие наружу, чтобы во время Великих бурь камни автоматически перезаряжались. Теплый коричневато-оранжевый свет полосами падал в зал, на великолепное панно – на полу был изображен Тальмут. Обвитый цепями, прикованный в Преисподней. Испытавший муки.

В просторном зале стоял всего один человек – как оказалось, из числа тех, кто осудил Сзета, поименовав бесправедником. Шинка средних лет, в строгой серой шаманской мантии. Ни намека на цвет, ни единого пятна. Седые волосы, некогда, вероятно, русые.

– Рит? – спросил Сзет. – Рит-дочь-Клюцио?

– Паломник, – произнесла она, кивнув, и ее голос гулко раздался под сводами большого пустого зала.

Рядом встал Каладин, скорее всего собираясь потребовать ответы. Сзет жестом отогнал его, и он, к счастью, отошел – вместе с Сил, шептавшей ему на ухо перевод.

– Я знаю, кто ты, – сказала шаманка, отбрасывая плащ. – Я была там девять лет назад. Помнишь?

– Изгнание – не то, о чем можно забыть, – прошептал Сзет.

– Мне говорили, что ты придешь раньше. Я ждала несколько месяцев.

Месяцев? Откуда они знали?

Она подняла руки перед собой и призвала осколочный клинок. Совсем простой, длинный, клиновидный. Суровое оружие, не такое изящное, как его собратья, но в чем-то более честное. Оружие, изображения которого Сзет много раз видел в живописи.

Клинок Чести Тальмута.

– Вы не имели никакого права забирать его, – сказал Сзет, призывая собственный клинок. – Меч Тальмута должен быть у него.

«Зачем тебе это?! – подал голос Кровь Ночи у него со спины. – Я лучше тупого осколочного клинка, образованного из тупого спрена. Воспользуйся мной!»

– Тальмут сломался, – сказала шаманка. – Он принес Опустошение. Пусть лучше его Клинок находится в достойных руках.

– Тогда почему вы не сражаетесь с врагами? – требовательно спросил Сзет. – Что сталось со Священной Правдой?

Женщина улыбнулась:

– Я тебе завидую. О, как же я завидую, паломник, дарованной тебе возможности! Готовься проявить себя.

– Я это уже сделал, – ответил Сзет. – Я заслужил право носить Клинок Чести.

– И где же он?

Украден. Утрачен. В руках предателя Моаша. У Сзета остался лишь клинок, который он заслужил, произнеся свой Третий Идеал. Очевидно, шаманка это знала, поэтому он промолчал.

– Ты должен смыть с себя этот грех, паломник, прежде чем тебе будет предложена та блистательная возможность, – сказала она. – Девять лет в суровом краю камней. Посмотрим же, чему ты научился.

Она медленно пошла вперед, надвигаясь на него.

Отступив, Сзет отстегнул Кровь Ночи и рывком протянул Каладину:

– Подержи. Не вынимай из ножен. Не вмешивайся.

– Что ты делаешь? – спросил Каладин. – Что происходит?

– То, что, вероятно, должен сделать.

* * *

Азирские арбалетчики принялись стрелять прямо в контрольное здание сквозь дверные проемы. Адолину было хорошо видно в подзорную трубу, как в ответ брызнули красные молнии.

Буревые формы. От их выпущенной на волю силы контрольное здание засветилось, будто внезапно заряженная сфера. Адолин заморгал, пытаясь отследить, что произойдет дальше. И хотя он ожидал этого, но все равно пропустил момент появления свирепых форм, пока те не врезались в линию азирских пехотинцев.

Свирепые формы. Массивные, злобные певцы из числа лучших их бойцов. Не чета человеку в осколочном доспехе, но при росте в семь с лишним футов и благодаря невероятной форме, с повышенными силой и скоростью, они легко превосходили поджидавших их азирских копейщиков. Особенно копейщиков ослепленных, оглушенных и обожженных молниями.

Линия начала рассыпаться тотчас.

– Это произошло даже быстрее, чем я думал, – сказал Адолин письмоводительнице. – Подайте сигнал моему отряду поддержки, предупредите Мэй, чтобы была готова к появлению Небесных. И прикажите моим солдатам заходить внутрь, но не смешиваться с азирскими резервами.

– Так точно! – отозвалась Камина, которой он бросил подзорную трубу. – Сэр, где вы будете их ждать?

– Ждать? – переспросил Адолин, натягивая шлем.

И перемахнул через перила балкона.

Прыгать с тридцатифутовой высоты в осколочном доспехе было рискованно. Но Адолин ничего не мог поделать с приливом нервного возбуждения, накатившим в момент приземления. Броня выдержала, и считаные секунды спустя он уже несся в бой по открытой каменной платформе.

И… шквал! Прошло слишком много времени. Он позабыл, какую мощь придает доспех. Похоже, он двигался быстрее, чем запомнилось, с каждым шагом уносился все дальше вперед. Скрежетал сталью по камню. Мчался к кипящей впереди стычке. Туда, где…

Где азирцы держались.

Их линии прогнулись, а солдаты кричали. Однако вопреки его опасениям они сумели устоять под натиском вражеских войск. С трудом. Скоро их сломят. Молнии, массивные свирепые формы, за которыми потоком хлынули обычные боевые формы. Контрольное здание замигало частыми вспышками. С каждой из них появлялся новый взвод солдат и выбегал наружу, освобождая место для следующего.

Даже Адолин недооценил скорость, с которой противнику удавалось перебрасывать войска. Азирцы держались лучше, чем он ожидал, но свирепые формы усиленно давили в одном конкретном месте. Им требовалось прорвать кольцо азирских защитников, затем выплеснуться за его пределы и попытаться взять врага в окружение.

Именно в точке назревающего прорыва и требовался Адолин. Он примчался туда с умопомрачительной скоростью, проскальзывая по камням, и мгновенно призвал Майю. Какой-то предприимчивый азирский офицер из задних рядов крикнул своим людям, чтобы освободили место. Те перестроились, идеально выполнив приказ, и Адолин налетел на врагов, словно бурная река стали и клинка.

Стремительными взмахами меча он уложил несколько первых свирепых форм. Азирцы расчистили для него пространство. Все кольцо целиком стало отодвигаться назад, по мере того как в него вливались расставленные по периметру резервы. Дай Буреотец, чтобы они увидели, как действуют люди Адолина, и согласовали с ними свою тактику.

Времени оглядываться у князя не было, все больше Царственных разворачивалось в его сторону. Осколки – лакомая добыча. Он схлестнулся с громадной свирепой формой, чей щит остановил удар осколочного клинка. Веденский полуосколок. Такие нет-нет да и появлялись на полях сражений, как и щиты, покрытые алюминием, тоже способным удержать осколок.

Адолин увернулся от удара свирепой формы, орудовавшей здоровенным топором – ни один человек без доспеха такой бы не поднял. Князь достал ее выверенным выпадом и насадил на клинок. Позади нее буревые формы выпустили молнии, и их вспышки вновь напомнили о гибели Чистокровного.

Во имя павших Адолин сохранял хладнокровие. Он не был таким, как его отец, но сегодня вызвал бы у Черного Шипа гордость. Адолин неумолимо наступал, со свистом рассекая Майей воздух, и вступил в бой сразу с тремя свирепыми формами. Его атака сработала как отвлекающий маневр: внимание противника сосредоточилось на нем, что дало азирцам возможность отступить и оказать помощь раненым.

И шквал побери, при всей его нелюбви к резне снова сражаться в доспехе и с клинком было потрясающе. Адолин уложил еще две свирепые формы. Потом доспех поглотил пущенную в него буревыми формами молнию: каким-то образом рассеял ее, завибрировав по всему телу. Зря они это. Впрочем, молнии не отличались особой точностью, и нередко буревые формы выпускали их от неожиданности.

Он продолжал крушить ряды противника, то и дело получая удар-другой, и сразил еще нескольких врагов. Но главным образом он удерживал на себе их внимание, в то время как крики за спиной указывали на то, что его солдаты строятся. Взглянув мимоходом в ту сторону, Адолин с удовлетворением отметил, что азирцы следуют примеру его войск: образуют более широкое кольцо из пик и щитов, отступив ярдов на тридцать во всех направлениях. Так у врага оставалось больше пространства для размещения войск, зато Царственным приходилось распределяться. Противник мог счесть это первой победой, однако маневр соответствовал плану Адолина. Князь приготовился отступать, но Майя кое-что заметила.

«Вот, – сказала она, – смотри, кого ты выкурил. Трое».

Адолин увидел, как впереди три фигуры поднимались в воздух прямо над контрольным зданием. Чтобы одолеть носителя осколков с полным комплектом, нужны Небесные. Адолин воспользовался возможностью осторожно отступить, оставив на земле пяток Царственных с выжженными глазами. Его тянуло подобрать их полуосколки, но это было бы безрассудством.

«Ты не разглядела мой отряд поддержки?» – спросил он.

«Боюсь, я вижу только то же, что и ты, – ответила Майя. – Во всяком случае, только в том направлении, куда ты смотришь».

Что ж, он им доверится.

Он продолжил отступление, а трое Небесных понеслись к нему, каждый со щитом, способным остановить его клинок.

На них градом посыпались стрелы.

Адолин ухмыльнулся. Команда Мэй была начеку, как он и просил. За счет большей дальности стрельбы алетийских луков и того, что азирцы отошли назад, ее команде с избытком хватало места, чтобы испортить Небесным жизнь. Очень скоро Сплавленные поняли, что не смогут атаковать Адолина, пока на них сыплются стрелы, и взмыли вверх, решив сначала разделаться с лучниками.

Оставалось надеяться, что Мэй и ее команда справятся. Адолин же едва успевал поворачиваться: к нему устремился новый отряд врагов. Пожалуй, его отвлекающий маневр сработал даже слишком хорошо: противник осознал, что Адолин стоит один, без поддержки. К счастью, пока он сражался, чередуя стиль ветра с оборонительным стилем камня, за спиной, приближаясь, послышались знакомые выкрики.

Мгновения спустя подоспел Колот с отрядом поддержки. Бойцы рассредоточились у Адолина за спиной, держась на таком расстоянии, чтобы не попасть под широкий взмах его клинка, но в то же время прикрывая ему фланги и не давая врагу его окружить.

Адолин продолжал бой: вырвал у одной из свирепых форм щит, ухватив его свободной рукой, а затем нанес удар с выпадом, легко перейдя к стилю лозы, где основное внимание уделялось гибкости. На мгновение перешел в наступление, ошарашив и сбив с толку противников, круша их защиту клинком в одной руке и могучим кулаком другой.

Когда-то носитель осколков являлся господствующей, самой ужасающей и разрушительной силой, какую только можно было увидеть на поле боя. Носитель осколков при хорошей поддержке опытных бойцов, способных не лезть ему под руку и при этом не дать его завалить… С такой силой до сих пор приходилось считаться даже Сплавленным. Адолин рубил идущих в атаку певцов, и они падали с выгорающими глазами. Каждый удар он словно наносил во имя Холинара, города, который потерял, во имя солдат, которых бросил.

Вскоре обескураженные враги начали отходить от него. Их отступление ускорилось, когда по воздуху с криками пронеслись три клубка огня, роняя капли горящего масла. Причиной стали не подготовленные Кушкамом огненные ловушки, а то, что в войсках Адолина называли «протоколом по Небесным». Атаковавшую лучников троицу окатили маслом и осыпали горящими стрелами.

Ожоги Сплавленные залечат, но огонь и свет их дезориентируют. Адолин широко улыбнулся, пинком отшвыривая очередную свирепую форму. Небесные носились над головой, стремясь к контрольному зданию. Они обнаружили, что их возмутительно тонкие одеяния оказались досадной помехой.

«Слева!»

Адолин круто развернулся к тому, что едва заметил краем глаза. Он инстинктивно нанес удар. Его клинок удлинился на пару дюймов, пронзив насквозь еще одну подлетевшую Небесную, не охваченную пламенем. Ее пика скрежетнула по доспеху и соскользнула.

Майя прорезала светсердце в груди Сплавленной, и этого хватило. Ее глаза выгорели, как у любого другого певца, и она рухнула на пол. Она переродится, но не раньше следующей Бури бурь. Эта Небесная атаковала более скрытно, чем другие, и каким-то образом ускользнула от внимания лучников. Это встревожило Адолина. Внутренний голосок шепнул, что первый налет мог быть отвлекающим маневром.

Поблизости уже отступавшие певцы внезапно рванулись вперед. Крякнув, Адолин описал мечом широкую дугу, уложив сразу нескольких. Он отскочил назад, на мгновение припозднившись. Неожиданно стремительно и текуче из строя выступил певец и обрушил на Адолина град ударов, орудуя двумя зловещего вида булавами.

Еще один Сплавленный. Но этого Адолин узнал.

Высокий и надменный, почти полностью белолицый и с узором наподобие глифа. Тот же Небесный, с которым они с Шаллан сражались в Шейдсмаре. И которого Адолин ранил.

Судя по всему, Сплавленный тоже его узнал и запел в яростном ритме. Он явился мстить.