Пусть тебе достанет смелости в один прекрасный день уйти. И мудрости узнать тот день, когда он придет.
Крадунья ахнула от внезапного потока света.
Ей уже доводилось бывать вблизи Далинаровой перпендикулярности, но это чудо каждый раз ее поражало. Мощное свечение лилось прямо сквозь нее, будто она прозрачная. Даже сейчас, когда она пряталась в узких воздуховодах, свет ошеломил ее.
Сегодня она увидела в этом свете себя, какой могла бы быть.
Она стояла, горделиво подняв голову, без страха глядя в будущее, потому что на ее плече лежала рука кого-то любящего. В этом видении на ней была ириальская одежда, как в детстве: ее семья переехала в Ири, когда Крадунья была маленькой.
Что, если бы она осталась там, в Ралл-Элориме, а не отправилась… куда ветер занесет? Стала бы она той девчонкой – той уверенной в себе девушкой – с блестящими волосами и в короткой ириальской рубахе с открытыми плечами и талией? Будто ей плевать, что окружающим видно, как она взрослеет?
Эта ее версия, казалось, ничего не боялась.
Крадунья потянулась к той версии себя, едва различая собственные пальцы в потоке света, и ей почудилось, что сквозь нее льется умиротворяющая песня. И эта рука на плече. С темной кожей и накрашенными ногтями… Такая знакомая. Хотя остальной фигуры видно не было, Крадунья узнала руку, такую мягкую, несмотря на мозоли.
Если бы только она могла еще разок взяться за нее…
Но видение было бесплотным. И, столкнувшись наконец с этим фактом нос к носу, Крадунья поняла кое-что, о чем врала себе. Она не верила, что мама умерла. О, она об этом говорила. Повторяла снова и снова, как двоюродный дед вечно ругался именем бога, которого ненавидел. На случай, если бог смотрит, на случай, если судьба проверяет, как она там, потому что, если так говорить, никто не спросит, что у тебя на сердце.
Она не верила, не могла физически. Мама снова возьмет ее за руку, и жизнь потеплеет. Но Крадунья… не должна меняться. Что, если мама вернется и не узнает ее? Что, если мама будет искать ее и не увидит и поэтому найдет другую девочку, которую станет любить?
Несколько месяцев жизнь была идеальной. Почему так не могло продолжаться?
– Крадунья? – окликнул ее дрожащий голосок из вентиляционной шахты позади, и видение растаяло. – Мне страшно.
Виндль? Да нет. Это же…
Она резко обернулась и увидела в своей тени Гавинора. Мальчик уставился на комнату, где Навани с Далинаром открывали перпендикулярность.
На стене рядом с Крадуньей образовался рот из лоз Виндля.
– О Великая Мать! Вы знали, что он следует за нами?
– Нет, конечно! – прошипела Крадунья. – Гэв! Что ты тут делаешь?!
– Ты сказала, надо различать, когда следует слушаться, а когда нет, – прошептал мальчик. – Я увидел, как ты полезла сюда. Сейчас время не слушаться?
Он еще сильнее сжался под напором света.
Шквал побери! Одно дело, если тебя застукали, когда ты подглядываешь за важным совещанием. И совсем другое, если тебя застукали, когда ты учишь плохому жрального наследного принца и внука жральных узокователей. Они же ее вздернут. Хуже! Они больше не дадут ей красть свои десерты!
Крадунья попыталась вытурить Гэва обратно по узкому тоннелю, но мальчик замер на месте. Вздохнув, она развернулась, чтобы вытолкать его. Она пропустит все то крутое, что затевали Далинар с Навани, но что уж тут… Пока они ползли, Крадунья спугнула странного кремлеца с фиолетовым отливом. Вентиляционные шахты кишели ими. Ей было интересно, каковы они на вкус, если сварить, но ей ни разу не удалось поймать такого. Еще ей было интересно, подозревает ли кто-то еще, что они собой представляют на самом деле.
В конце концов Крадунье удалось расшевелить Гэва, и все шло хорошо, пока Навани не вскрикнула, а свет не потащил их к себе. Крадунья завизжала, скользя задом наперед по тоннелю, и изо всех сил уперлась в стенки, чтобы остановиться. Но тут в нее врезался Гэв, и они оба вылетели в комнату.
– Госпожа! – закричал Виндль. – Ох! Госпожа!
Воздух вокруг них ревел, соревнуясь по громкости с падающей водой, из-за которой так трудно было подслушивать. Ослепленная мощью света, Крадунья потерялась в пространстве, а Гэв выскользнул у нее из рук. Их… их обоих тянуло к разрыву. Тащило по неровному полу, ударяя о камни. В панике Крадунья попыталась сделать нечто, что до сих пор ей никогда не удавалось. Она стала некрутой. Попыталась не скользить без помех, а, наоборот, как можно тяжелее сдвигаться с места, может, даже прилипнуть. К сожалению, возросшее трение только подбросило ее в воздух. Она полетела сквозь слишком яркое свечение прямиком к разлому…
…пока кто-то не ухватил ее за плечо и не удержал: фигура, отбрасывающая тень не в ту сторону. Мужчина в черном. Он кряхтел, борясь с мощью разлома, пока перпендикулярность в конце концов не исчезла.
Крадунья кучей осела на пол, как воздушный змей без ветра. Она почти ничего не видела, только тени да пятна, однако зрение быстро стало возвращаться.
– Спасибо, – пробормотала она.
– Вам повезло, что я почувствовал, что вы опять подсматриваете, – сказал Шут. – Я едва сумел поймать вас в воздухе. Вы мне должны. Оба.
Крадунья расслабилась, и к ней подскочил по полу Виндль.
– Ох! Что это было?! – воскликнул он. – Господин Хойд, что случилось?
– Хотел бы я знать, – ответил Шут. – Их якоря пропали. И… они сами, собственно говоря, тоже.
– Постой, – сказала Крадунья, открывая глаза. – Они ушли туда типа целиком? С телами?
Всякий раз, как она влезала в видение Далинара, ее тело оставалось снаружи.
– Да, – подтвердил Шут. – А ты? Никакой благодарности за спасение? Так я и думал.
Крадунья непонимающе нахмурилась, а потом увидела давешнего кремлеца. Он, порхая, устремился прочь, крылышки едва удерживали его в воздухе. Выходит, говоря про «обоих», Шут имел в виду…
Крадунья резко выпрямилась.
– Гэв!
– Что? – спросил Шут.
– Ты не схватил Гавинора? Он пробрался в вентиляцию следом за мной!
Она вскочила и принялась искать мальчика повсюду.
– Ты же его спас?
– Я его не увидел, – признался Шут.
– Почему?! – закричала девочка. – Меня же увидел!
– Крадунья, ты настолько сильно инвестирована, что я поражаюсь, как этого не ощущают обычные люди. Для моего чувства живого ты светишься так ярко, что затмеваешь любого другого по соседству. Ты уверена, что Гавинор был здесь?
Она кивнула. И они вдвоем медленно перевели взгляд на участок голого камня, где недавно находился портал.
– М-да, дерьмо, – заключила Крадунья.
– Ты услышала это слово от Зайхеля? – спросил Шут, глядя куда-то вдаль.
– Почему меня постоянно об этом спрашивают?
– Рошарцы не используют это конкретное слово как ругательство, – пояснил Шут, медленно поворачиваясь вокруг своей оси; вид у него все еще был странный. – Ты только собьешь людей с толку.
– Слова, которые большинство не понимает, самые лучшие.
– Это прямо противоречит тому, как должен работать язык.
– Ага, потому как ты вечно говоришь что-то осмысленное. А что ты делаешь? Паниковать стоит?
– Мы с Виньеткой заглядываем в Когнитивную реальность, – объяснил Шут. – На случай, если нам повезло и узокователи провалились в Шейдсмар.
– И как? – спросила Крадунья, уже догадываясь, каким будет ответ.
– Вижу останки одного человека – малвийца, судя по обломкам маски, – и разрушенную комнату. Любопытно. Но никаких признаков Гэва, Далинара или Навани. К сожалению, они, по всей вероятности, действительно ушли в Духовную реальность.
– И это значит?..
Шут перевел взгляд на Крадунью и насупился.
– Остается надеяться, что за ближайшие восемь дней Далинар найдет способ вернуться, – сказал он.
– А если не найдет?
Она взглянула на Виндля. Съежившись в маленький пучок лоз, он тихонько хныкал. Шквал побери! Гэв наверняка напуган до смерти. Неужели она никак не может ему помочь?
– Это все усложнит, – ответил Шут. – В договоре содержатся пункты касательно случаев смерти Далинара до наступления срока, его попыток потянуть время и невозможности прибыть по вине кого-либо другого. Но если он не придет из-за последствий собственного выбора… Полагаю, это будет считаться неявкой.
– То есть мы проиграем.
– Хуже, – уточнил Шут. – Это будет приравнено к расторжению договора со стороны Далинара и нарушению им клятвы. Поскольку Далинар представляет Честь, чья сила удерживает Вражду на этой планете… Если он не явится, Вражда полностью освободится. Он снова получит возможность бесчинствовать по всему Космеру.
Шквал! Может, Гэв не единственный, кто попал в беду. Вот только…
– А разве мы не хотим, чтобы Вражда ушел?
– Если Вражда освободится, это будет ужасно, – сказал Шут.
Он направился к тому месту, где открывался портал, и там, опустившись на колени, прижал пальцы к камню.
– Ты даже не представляешь, какие разрушения он бы учинил, если бы его не сдерживал страх перед другими Осколками.
– Ну да, ясно, – кивнула Крадунья. – Но нам уже пришлось иметь с ним дело – типа… вечность. Уж этим явно мог бы заняться и кто-нибудь другой.
Шут не ответил.
– Ты можешь что-нибудь сделать? – спросила Крадунья, подходя к нему и присаживаясь рядом на корточки. – Вытащить их обратно? Когда я туда влезала, меня всегда выводил Далинар.
– Не знаю, – тихо произнес Шут. – Я их предупреждал. Я… попробую придумать какой-нибудь способ помочь. На это требуется время. – Он посмотрел на дверь. – Сюда постучали.
– Ты услышал сквозь шум воды?!
Он кивнул, вставая.
– Мы… расскажем? – спросила Крадунья.
– Тут ведь как, – отозвался Шут. – Насколько ты горишь желанием спровоцировать массовый бунт на всю башню? Далинар и Навани – тот клей, которым крепится это государство и Сияющие. По-моему, единственное, что удерживает людей от полномасштабной паники, – вера в то, что Черный Шип как-нибудь уладит дело с предстоящим состязанием. Если выяснится, что он пропал…
– Ну да, – согласилась Крадунья под новый стук в дверь, на этот раз громче. – Тогда что будем делать?
– Поступим по-умному, разумеется, – сказал Шут и засветился, втянув буресвет. – Обманем.
Когда на окрестности окончательно опустилась ночь, Каладин был вынужден признать свое поражение. Рагу у него получилось отвратительно. На вкус все равно что крем.
Каладин десятки раз помогал Камню, хотя наиболее способными оказались Уйо, Лопен и Даббид. И все же готовка не должна была даваться ему с таким трудом. Просто все нарезать и покидать в котел. Его рюкзак вышел таким объемистым в том числе потому, что он запросил запас специй и овощей.
Изнывая от досады, он сидел на корточках у походного котелка – недостойной замены огромному котлу Камня. Может, добавить еще перца? Он подсыпал немного и попробовал варево. Теперь на вкус оно напоминало чуть более пряный крем. Каладин застонал от досады и осел на камень.
Взошла первая луна, осветив лежавшего на спине Сзета – прямо на траве, без походной постели, только свернутое одеяло вместо подушки. Он жевал брикет из сухого пайка.
– Не удается? – шепотом спросила Сил.
Она сидела на соседнем камне – человеческого роста, в развевавшейся на ветру ко-такаме с фиолетовой бахромой.
– Просто надо еще поварить, – соврал Каладин.
– Ты в самом деле положил туда… нарезанные пайки?
– Нужно какое-то мясо. Пайки, в сущности, из вяленого мяса и состоят.
Пожалуй, это был не лучший выбор. Но может, все-таки… если готовить подольше… Он без особой надежды добавил в булькающий котелок еще щепотку специй. Но шквал побери, он так долго возился, что Сзет уже сам поужинал! Весь смысл вечернего рагу в том, чтобы привлечь людей, разговорить их, пока они едят что-то неожиданно вкусное.
Вот только Сзета, похоже, не волновало, насколько вкусная у него пища.
«Все равно попробуй, – велел себе Каладин. – Тебя Далинар попросил».
– Итак, – сказал он, отворачиваясь от огня к Сзету, – это твоя родина.
– Очевидно, – произнес шинец.
– Твой дом где-то поблизости?
– Неподалеку.
– Хочешь его навестить?
Сзет пожал плечами, уже закрыв глаза:
– Мне нечего там искать.
– И все же может помочь.
– Я уже говорил: мне не нужна помощь.
Каладин повернулся и перемешал рагу, главным образом, чтобы чем-то заняться.
– Я одно время тоже так думал, – сказал он громко, чтобы услышал Сзет за его спиной. – Точнее, я так говорил. Но всегда знал, что помощь мне нужна. Какая-то часть тебя, Сзет, тоже это знает. В признании этого нет слабости. Голоса вроде твоих можно приглушить.
– Ты неверно понимаешь, – возразил Сзет. – Я говорю, что не нуждаюсь в помощи, не из-за неумения признавать собственные недостатки. То, что меня преследуют голоса мертвых, ненормально. Я также осознаю, что необходимость принимать решения не страшит других людей так, как меня. Я говорю, что не нуждаюсь в помощи, потому что так должно быть. Я убил многих невинных. Я выбрал следование ущербным традициям людей, которых настолько испугала Правда, что они предпочли изгнать меня, а не взглянуть ей в глаза. Поэтому я заслуживаю страдания. Так правильно. Если бы ты меня от этого излечил, ты бы совершил нечто аморальное. Вот почему я говорю тебе, что не хочу твоей «помощи». Оставь меня в покое.
– Сзет, в избавлении от боли нет ничего аморального, – сказал Каладин, снова обернувшись.
В ответ шинец лишь закрыл глаза и промолчал.
Преисподняя! Каладин стиснул зубы. Он заставил себя достать флейту и разложить перед собой бумаги Шута с пояснениями. Надо как-то расслабиться; может, это подойдет.
Он ошибся.
С тех пор как Шут показал, как ставить пальцы, прошло всего чуть больше суток. Однако при попытке повторить выученное Каладин страшно путался. Поначалу не удавалось извлечь ни единого звука. Потом вышел слабый полузадушенный свист, ничем не напоминавший красивые переливчатые мелодии Шута.
После получаса упрямых попыток музицировать Каладин швырнул флейту на землю, и она воткнулась в мягкую почву, как нож в дерево. Тяжело поднявшись с камня у костра, он побрел прочь, пиная тупую траву, не желавшую убираться с дороги. Сил пошла следом за ним в темноту, разгоняемую лишь лунным светом. От нее как от помощника толку было больше, чем от него, потому что она догадалась помолчать, пока он глубоко дышал в попытке прогнать досаду.
– Сил, мне это не по зубам, – сказал он. – Единственное, в чем я всегда был хорош, – это война. Даже будучи в вынужденном отпуске, я нашел способ сражаться за башню. Если я никого не убиваю, я бесполезен.
– Ты же знаешь: это не так.
– Нет, не знаю! – огрызнулся Каладин. – Убийство всегда давалось мне слишком хорошо. Ты не станешь этого отрицать. Именно это и притянуло тебя ко мне.
– Меня притянули сила воли, целеустремленность и желание защищать, – возразила она. – Да, Каладин, мне нравится, как ты танцуешь с ветром, когда держишь в руках копье. Но дело не в убийстве. И никогда не было.
Он не ответил, уставившись во мрак.
– Это говорит твой темный мозг, – продолжила Сил. – Ты не убивал, когда спасал Четвертый мост. Ты вытащил тридцать человек из тьмы и ущелий, а потом вылепил из них нечто потрясающее.
– Угу, – отозвался он, – вылепил из них убийц.
– Семью, – поправила Сил. – Не передергивай. Я все видела. Ты сделал это, потому что не мог позволить им и дальше умирать. Сделал из любви.
Он посмотрел на нее и увидел, что она не сводит с него негодующего взгляда, стоя рядом в полный рост, – от такой не отмахнешься. Шквал бы ее побрал! Она была права.
– Сзет безнадежен не более, чем они, – увещевала его Сил. – Помнишь, как поначалу сопротивлялся Камень?
– Да, – признал он, мысленно возвращаясь в те дни. Теперь они отзывались в душе теплом, а тогда казались невыносимыми.
Ночные вылазки с Камнем и Тефтом для обработки связок шишкотравника. Впервые услышанный смех Камня, когда тот живописал, что сотворил с обедом Садеаса.
Обоих уже не стало. Тефта убили. Камня, возможно, казнили соплеменники. И все же Каладин оттеснил темные мысли и, не допуская их, выставил на первый план хорошие, будто солдат с копьями.
Сил права. Заявлять о себе он мог многое, но подкрепить доводами утверждение, что способен только убивать, – не мог. А жизнь хороша. Он это недавно прочувствовал.
Тьму это не изгнало, но мысли, осознанно направленные противостоять ей, в самом деле помогали.
– Просто я больше не понимаю, кто я, – тихо произнес Каладин с искренностью в голосе. – Если я не солдат, то что остается? Шут посоветовал мне в этом разобраться, но, Сил, меня это вгоняет в ужас. Я не могу стать врачом, как хочет отец. Я не создан для спокойной жизни и присмотра за пациентами с ушибленными плечами и странным кашлем.
– А что насчет ушибленных мозгов и странных мыслей? – спросила Сил и оглянулась на костерок за их спинами.
Удивительное дело: Сзет решил попробовать рагу. О шквал! Каладин поспешил к нему с оправданиями на языке.
К его приходу Сзет прикончил содержимое миски и сказал:
– Я бы поел такого еще, если бы ты приготовил.
Каладин нахмурился. Неужели и впрямь надо было просто поварить подольше? Он попробовал и обнаружил, что лучше ничуть не стало. Разве что… ну да, пожалуй, все же вкуснее походных пайков. Вяленое мясо с размолотыми и высушенными катфруктами тоже не самое аппетитное кушанье. Он сравнивал свое рагу с шедеврами Камня. Недостижимый уровень. Но если состязаться только с пайками…
Сзет встал и кивнул в сторону тонувшей во тьме шиноварской долины:
– Так не должно быть.
– Не должно? Я не вижу ничего особенного.
– Должны гореть свечи, – объяснил Сзет. – Огни на фермах и в деревнях. Я вижу только темноту. Как будто все разом исчезли…
Каладин подошел и встал рядом с шинцем, вглядываясь в океан черноты.
– Я… солгал тебе, – признался Сзет. – На самом деле я люблю свой народ, Каладин. Из-за изгнания возникает чувство, будто меня ничего не волнует. Порой я говорю себе, что не имею права о чем-либо волноваться. Но… изгнание – такое долгое – стало доказательством моей любви к ним. Я хочу помочь соотечественникам. Это… важнее для меня, чем поход, хотя и делает меня плохим неболомом.
– Мы им поможем, Сзет, – пообещал Каладин.
– Пожалуй, мы все же начнем с посещения фермы, где жила моя семья. Посмотрим… не прояснится ли там что-нибудь.
Сзет вернул Каладину миску, отошел и лег. Накрывшись одеялом, отвернулся.
Что ж, смеха за котелком рагу, как хотелось Каладину, не было, но это уже что-то. Он сел и наполнил миску для себя, доедая остатки. Постарался не сравнивать свою стряпню с рагу Камня, и это помогло.
Не хотелось заводить привычку снижать стандарты, но ведь верно и обратное: упорное нежелание пересматривать их ничем не лучше. Должно быть, он ждет от Сзета слишком многого и слишком быстро. К Четвертому мосту он проявил терпение. Сможет проявить и теперь, несмотря на близящийся конец света.
Держа все это в уме, Каладин решил подобрать флейту и попробовать еще разок. Он отошел подальше, чтобы не мешать Сзету, и заставил себя играть на инструменте. Начав упражняться, он почувствовал, как на него налетел ветер. Мирный ветер, присущий этим местам, где трава не боялась его. Ветер, в котором Каладин нашел утешение.
– Это ты? – спросил он, опустив флейту.
«Да, – шепнула Ветер ему на ухо, отчего сидевшая неподалеку на земле Сил встрепенулась. – Музыка, которой обучил тебя древний… она призывает меня…»
– Я сделал, как ты просила, – сказал Каладин. – Я здесь. Все еще не вполне понимаю зачем, но я здесь. Можешь рассказать, в чем дело?
«Вражда меняется. Меняются его цели. Я… снова могу говорить… тогда как столько лет это было очень трудно…»
– Это связано с Враждой? – спросила Сил.
«Он меняется. Его внимание сосредоточено не на мне, – ответила Ветер. – У Камней способность говорить была всегда, но воспользовались они ею только сейчас. Я всегда здесь… Теперь же я предупреждаю. Вражда переделан заново. Это опасно. Оставайся… Смотри. И я буду смотреть. У меня пока нет ответов, но с твоим прибытием мне стало лучше. Вместе мы должны сохранить остатки Чести. Как-нибудь…»
Ветер стих, а Каладин задумался об услышанном. Он поймал себя на том, что снова размышляет о друзьях, воюющих без него. Вспоминает о душевной травме от смерти Тефта. Эта рана была свежа. На ней нельзя зацикливаться, он понимал это. Иначе ему не стать новым человеком, как советовал Шут.
Каладин снова заиграл на флейте. Ветер не возвращалась, а музыкальные потуги дебютанта выходили такими же жалкими, как и прежде. Но шквал побери, одно о Каладине Благословленном Бурей можно было сказать с полной уверенностью: чем бы он ни занимался и где бы ни находился, даже если отобрать у него способность сражаться… он все равно оставался самым упертым дурнем всех времен.
И потому он упрямо продолжал выдувать из флейты ужасные ноты – пока не поднял взгляд и не увидел прямо перед собой Вестника Ишара.
Башня на другой стороне была странной. Очень странной. А уж Лопен-то являлся экспертом по части странных штук. У него было полным-полно странных кузенов. Он их коллекционировал. В общем, он мог авторитетно назвать это место странным. Нестранные места не светятся. А это здание как будто целиком стало Сияющим, втянуло буресвет и теперь грозило приклеить Уйо к стене.
За Лопеном по пятам следовал целый отряд спренов предвкушения, пока он еще с парочкой ветробегунов шел к месту взрыва. Они проходили по точной копии башни, но сделанной из чего-то вроде светящегося стекла. Башня говорила, что пробуждение вернуло ее естественное состояние. Это вызывало у Лопена закономерный вопрос: почему на этой стороне его рука сделана не из сияющего хрусталя? Так было бы куда лучше, чем с обычной, из плоти. Не то чтобы он возражал против такой: снова иметь две руки было здорово, ведь так он мог есть чуто и одновременно тыкать пальцем в разные штуки.
Но светящаяся хрустальная рука – вот что было бы по-настоящему бесподобно.
– Как считаешь, если много об этом думать, моя рука станет хрустальной? – спросил он.
Руа, его спрен, пожал плечами. На этой стороне он щеголял где-то тремя с половиной футами роста, встрепанной шевелюрой, безграничной энергией и пропорциями ребенка. Он предпочитал не ходить, а скакать, и Лопен слышал, что в своем родном городе Руа мог все время парить. Уйо считал это потрясающим и вечно об этом болтал.
Когда Лопен подошел к месту взрыва, все мысли о парящих спренах и хрустальных руках мигом испарились.
– Вот, сэр, – сказал Исасик. – Мы были здесь…
Раскуроченная, дымящаяся комната. Все четыре стены потрескались, а ту, что отделяла комнату от коридора, снесло напрочь. Хрустальный пол воронкой провалился вниз, а потолок покрывала сеть трещин.
В разоренном помещении лежало одно поломанное тело.
– Ты уверен? – спросил Лопен.
– Так точно. Когда я вернулся на помощь после освобождения стражников, обнаружил лишь вот это – и мертвеца, настолько изувеченного, что я забеспокоился…
– О чем? Не превратились ли остальные в кашу?
Исасик позеленел, но кивнул.
– Никакой каши тут нет, – сказал Лопен. – Бабахнуло сильно, но явно недостаточно, чтоб не осталось совсем уж никаких признаков. Я, если честно, ожидал натолкнуться на кусочки Шаллан в коридоре. Приятно, что их не нашлось.
– То есть…
– То есть остается предположить, что они ушли в перпендикулярность. Или спаслись как-то еще.
– Но тогда бы они переместились обратно в Физическую реальность, – возразил Исасик. – А там никого из них нет.
Лопен не ответил. Тут что-то творилось. Навани ничего не говорила, а потому ничего не говорил и Сородич, но Лопен чуял, когда случалось что-то странное. Он был экспертом по странному. Сами стены хранили тайны. Важные, ужасные тайны.
Но какое ему до этого дело? Если у важных людей все под контролем, то и Лопену не о чем волноваться!
– Я намерен считать, что у остальных все схвачено, – сказал он Исасику. – Идем. Нам еще нужно людей Норки в Гердаз переправить.
– Но…
– Если они погибли, мы можем что-то для них сделать?
– Нет, что уж там, – ответил Исасик, подплывая по воздуху, чтобы проверить состояние мертвеца, а уж тот был мертвее мертвого. Оставшегося хватало, чтобы определить, что он не являлся никем из их друзей.
– Если они спаслись, – продолжил Лопен, – и не хотят, чтобы об этом кто-то догадался, поможем ли мы им, если разболтаем?
– Нет, – ответил Исасик. – Вы же знаете светоплетов…
– Если они провалились в другую реальность, измерение или место, можем ли мы что-то для них сделать?
– Нет, – признал Исасик, подплывая обратно. – Для этого нужен узокователь.
– Значит, мы идем докладывать, – заключил Лопен. – Мы все обыскали и убедились, что их не держат в плену. Теперь нам остается только полагаться на то, что все это как-то сработает, поскольку, что бы тут ни творилось, мы до него не доросли.
С этими словами он двинулся в сторону Клятвенных врат. Руа поспешил следом, чтобы не отстать, и у спрена, шквал его побери, теперь была светящаяся хрустальная рука.
– Показушник, – фыркнул Лопен и, помедлив, продолжил тише: – Как ты думаешь, нако, что с ними случилось? Почему Навани не волнуется? Ренарин ей родня, да и Шаллан тоже. А она только плечами пожала в ответ на новости – даже чуто не опустила. Ты когда-нибудь раньше видел, чтобы Навани пожимала плечами? – Он сделал паузу. – Ты когда-нибудь видел, чтобы она ела чуто?
Руа указал вверх, на далекое солнце, едва различимое сквозь стеклянные стены башни, преломляющие лучи.
– Солнце? – спросил Лопен. – Нет… реальность за ним, где живут боги. Думаешь, они правда угодили туда?
Руа энергично закивал.
– М-да, Преисподняя! – сказал Лопен. – Ну, они хотя бы достаточно близко, чтобы получить малость божественной помощи, надо полагать…
Это был он. Ишар. Там, в ночи, на поросшем травой склоне. Каладин не видел, как он подошел, ничего не услышал, и тем не менее Вестник стоял прямо перед ним.
Сил ахнула и встала. Ишар отвлекся от созерцания луны и изучающе посмотрел на них. Каладин хорошо помнил его описание, данное Далинаром и Сигзилом, но оно и не требовалось. В этом человеке ощущалась сила, особая аура. Да, выглядел он как обычный мужчина, лысый и с бородой. Как если бы… как если бы он являлся прототипом ревнителя, идейным вдохновителем этого религиозного ордена, возникшего позднее. Синяя мантия. Золотой кушак. Тяжелые браслеты.
Но куда сильнее впечатляло нематериальное. То, как у Каладина волоски на руках встали дыбом. То, как резко стихли последние дуновения ветра. То, как этот человек смотрел на них и, казалось, видел слишком много. Все это… даже то, как он стоял… напомнило Каладину Эш, другую Вестницу.
Ишар прищурился и шагнул к Сил. Она вздернула подбородок и не стала уменьшаться, хотя Каладин подозревал, что ей хочется сбежать. Он отчасти тоже был бы не прочь оказаться подальше от взора этого не вполне человеческого существа.
Но именно ради него он сюда и явился.
– Я тебя… не знаю, – обернулся Ишар к Каладину. – Мне знакомы все прочие фигуры на доске. Но ты… Я полагал тебя малозначительным. А теперь ты здесь, вместе с бесправедником, связан узами с Древней дочерью. Как тебя зовут?
– Каладин. Иногда меня называют Благословленным Бурей.
– Благословленный Бурей. Не припоминаю, чтобы благословлял тебя, – сказал Ишар и нахмурился. – Ты Связан с Далинаром, лжезащитником. И с Сзетом, моим слугой. Каким образом?
Каладин собрался с духом:
– Меня прислали помочь тебе.
– В какой помощи может нуждаться бог? – вопросил Ишар.
– Нам всем иногда требуется помощь, – сказал Каладин. – Ты… не чувствуешь себя временами перегруженным? Как будто не можешь доверять собственным мыслям?
Шквал! Не прозвучало ли это глупо?
– Тебя послал Далинар, – понял Ишар. – Теперь я вижу. Он хочет меня запутать, убедить, что я не являюсь богом. Мне не нужна твоя помощь, дитя. Твой хозяин уже натворил довольно бед.
– Бед? – переспросила Сил.
– Бед, – повторил Ишар, устремляя взор поверх тонущих во тьме шинских холмов. – Ваш выскочка-узокователь напал на меня. Изменил меня. Я… увидел вещи, о которых, казалось, забыл. В тот миг умер Тезим, но я более не нуждаюсь в этом имени. Я могу быть Ишаром, Вознесшимся на позицию Всемогущего.
Далинар об этом упоминал. В миг, когда Навани стала узоковательницей, Ишару открылась Духовная реальность, и его разум на несколько мгновений прояснился. Выходит… эффект частично сохранился? Неужели ему стало лучше? Далинар говорил о клятвах. Если рядом с Ишаром произнести новый Идеал… возможно, он придет в себя. Нетрадиционный метод лечения, но, может…
Может, стоит воззвать не к человеку, а к Вестнику. К Вестнику, так долго защищавшему человечество.
– Ишар, нам нужна твоя помощь, – сказал Каладин.
– Да, – откликнулся тот. – Враги вас сокрушают и превосходят, потому что вы не обратились ко мне. У меня есть планы, как сладить с ними и с более великими угрозами. Стань моим учеником, и я покажу тебе.
– Мы можем… поговорить об этом, – предложил Каладин, взглянув на Сил в поисках поддержки. – С нами Эш и Тальн, там, в Уритиру. Твои друзья.
– Они бесполезны. Оба, – фыркнул Ишар и посмотрел Каладину в глаза. – Знаешь ли ты, дитя, что я делаю ради них? Я основал Клятвенный договор и потому могу оттягивать на себя часть их боли. Я несу в себе их тьму. Если бы не я, она бы сокрушила их всех. Ты видел Тальна? Он пребывает в плену тьмы до бесчувствия?
– Да, – подтвердила Сил.
– Это потому, что его тьму я в себе не держу, в отличие от прочих, – сказал Ишар. – Если бы не я, все они были бы столь же беспомощны. Я – средоточие всей тьмы и скорби. Их боль лежит на мне. И тем не менее я стою перед тобой. Я бог.
– Я лишь хочу… – начал Каладин.
– Я не предвидел тебя, хотя следовало бы, учитывая твою духосеть и Связи, – прервал его Ишар и кивнул на лежавшего в отдалении шинца. – Сзет вернулся, чтобы выполнить задание, которое я поручил ему много лет назад. Путь его будет труден. Если желаешь, чтобы я тебя выслушал, докажи, что способен сослужить службу.
– Каким образом? – спросила Сил.
– Помогите мне подготовиться к концу, – тихо проговорил Ишар. – Бесправедник наконец вернулся. Он нужен этому краю.
– Ишар, – сказал Каладин, – я хочу поговорить о том, как ты себя чувствуешь. Э-э… я хочу…
– Я побеседую с тобой, – снова перебил его Ишар, – но после завершения паломничества. После выполнения задания.
– Но…
Глаза Ишара засияли – как от буресвета, только во много раз ярче.
Каладина ослепили лучи, а Вестник проревел:
– Если ты желаешь новой аудиенции со своим богом, дитя, то позаботься, чтобы его воля была исполнена! Такова привилегия всякого ученика.
Свет померк, и Ишар пропал.
Шквал!
– Отлично, – одобрила Сил. – Хорошо прошло.
– Хорошо?! Он нес какую-то чушь, отказался меня слушать, а потом исчез!
– А еще он нас не испарил и не стер в порошок, – заметила Сил, взлетев на фут от земли и мягко светясь в темноте; ветерок вернулся и снова заиграл ее волосами. – Кроме того, он сумасшедший, так что чушь, знаешь ли, вполне ожидаема. Он тебя заприметил и предоставил шанс поговорить с ним еще раз.
– Он поговорит с нами еще раз, если мы поможем Сзету с… с тем, что ему полагается сделать. Мы даже не представляем, что это! – Каладин взъерошил пятерней волосы, но все же успокоился. – Но при всем этом он показался… в лучшем состоянии, чем описывали Сигзил и Далинар. По-моему.
– Мы сумеем помочь, – пообещала Сил, положив бесплотные руки ему на плечо. – Мы попробуем помочь им всем.
– Мы не уложимся в нужный Далинару срок, – отозвался Каладин. – Совершенно неясно, сколько времени займет эта прогулка с миссией Сзета. Если Ишар не пожелает со мной разговаривать до ее окончания…
Но ведь Шут его предупреждал. Здесь была задача важнее, чем привести Ишара к Далинару: задача, выполнение которой требовалось Ветру.
«Сохранить остатки Чести…»
– Что Ишар имел в виду? – поинтересовалась Сил. – Он сказал, что Сзет был его слугой. Каким образом?
– Кто знает, – ответил Каладин. – Он называет меня учеником, а себя считает Всемогущим.
Глубоко вздохнув, он собрал флейту, листы с записью музыки и самосветы.
– Но… пожалуй, ты права. Встреча могла пройти несравнимо хуже. Завтра спросим Сзета, есть ли у него соображения на этот счет. А пока не помешало бы немного поспать.
Они вернулись к костру, возле которого тихонько похрапывал Сзет. Каладин, погруженный в думы, упаковал посуду и потушил огонь. Мысли ввергали его во тьму, но он отбивался от них светлыми мыслями, сражавшимися за него, подобно солдатам. Напоминал себе о том, что преуспел в прошлом и сумеет добиться успеха снова, и о том, что идея не становится истиной только потому, что пришла ему в голову.
Тьма не отступала и хотела заставить Каладина поверить, будто ничто никогда не изменится, но эта маленькая победа доказывала обратное. Пусть ему и не избавиться от тягостных мыслей, но он больше не позволит им одержать верх.