И поскольку не боюсь я ребенка с оружием, которое он не в силах поднять, не убоюсь никогда и разума человека, который не мыслит.

Ренарин отчасти скучал по тому, какой башня была раньше. Глупая эмоция, но он испытывал множество таких. Больше, чем иные люди.

В башне теперь стало гораздо лучше. Однако в полях на широких каменных плитах, вырастающих из склона горы у ее основания, Ренарину не нравилось. Воздух, прежде холодный и колючий, сменился на влажный, теплый и душный. Ренарин один за другим проходил ряды лависовых полипов. Даже за пару дней преображение становилось заметным. Вот этот ряд вырос на дюйм со вчерашнего дня.

Ренарин присел на корточки. С такими темпами роста земледельцы рассчитывали снимать урожай раз в два месяца. Внезапно стало ясно, как огромная башня могла прокормить потенциальные сотни тысяч жителей. Воздух был до того напитан влагой, что Ренарину казалось, будто он плывет, а мундир ощущался лишним. При этом всего на десяток ярдов ближе к башне держалась устойчивая комфортная температура.

Все это было будто бы… слишком просто.

«Глупые мысли, – повторил он себе, выпрямляясь. – Глупые мысли глупого человека».

Он взглянул на Рлайна, болтавшего на другом конце поля с земледельцами. Рлайн несколько месяцев трудился не покладая рук, чтобы научить людей ускорять рост посевов с помощью буресвета и песен. Внезапно необходимость в этой работе отпала.

Три дня назад Рлайн защищал башню и ее обитателей, сражаясь против соплеменников, и вот он уже снова здесь: проверяет состояние полей. Он говорил Ренарину, что с момента пробуждения Сородича чем дольше находится в башне, тем сложнее ему слышать ритмы, поэтому охотнее проводил время вне ее стен. Пусть на него и поглядывали косо, пусть называли панцирной башкой, он все равно приходил сюда, чтобы убедиться, что эти самые люди, кто ему не доверяет, не умрут с голоду.

Он стоял выпрямившись, ростом почти с Каладина и на несколько дюймов выше Ренарина. Его черную кожу покрывали красные мраморные узоры. У него была мощная шея и волевой подбородок, подчеркнутый короткой рыже-черной бородкой. Он указывал на поле, призывая земледельцев высадить ряд сахарной коры между лависом и клубнями, которым нужно расти в стоячей воде. Естественная преграда на случай, если пруды переполнятся, и какой-никакой способ борьбы с переопылением кремлецами растений разных видов. Сюда завезли слушательские сорта, которые выращивали на Расколотых равнинах, и Рлайн знал все тонкости.

Вдруг он обернулся и помахал небу. Проследив за его жестом, Ренарин увидел подлетающего ветробегуна.

Долговязый Дрехи приземлился неподалеку и помахал Рлайну в ответ, однако подбежал к Ренарину:

– Приветствую. В совещании перерыв. Твоя тетушка попросила доложиться тебе.

– Спасибо, – тихо отозвался Ренарин.

Разумеется, Навани прислала к нему Дрехи с докладом. Она, как и Далинар, все еще надеялась, что Ренарин передумает и согласится занять трон Уритиру, если его отец не выстоит в поединке. Кроме того, они хотели, чтобы он считался наследником Ясны до совершеннолетия Гэва. Ясна твердо намеревалась передать свое место выборному лицу. Однако Далинар с Навани полагали, что у Алеткара должен быть монарх, пусть даже не наделенный абсолютной властью.

Дрехи любезно изложил суть прошедших совещаний. Ренарин поймал себя на том, что его внимание уплывает, и то и дело поглядывал на Рлайна.

«Эти сведения тебе понадобятся, – произнес Глис у него в голове. – Будешь слушать внимательнее?»

«Буду», – послал в ответ Ренарин.

Не все спрены могли мысленно общаться с Сияющими, но вот они с Глисом сплетались все крепче. Ренарин не имел ничего против того, что Глис ощущал его чувства. Понять, что люди имеют в виду или хотят от него, подчас бывало очень непросто, и наличие другой точки зрения, пусть и сколь угодно чуждой, помогало.

Закончив доклад, Дрехи задержался на месте, и Ренарин сильнее вспотел в мундире. Начиналась та часть разговора, с которой у него всегда были проблемы. Он уже поблагодарил. Следует ли завести светскую беседу? Какой у нее предполагается конец? Все вокруг, казалось, знали, как поступать. Они легко вливались в разговор и выныривали из него, как угри в едином потоке.

Ренарин же был камнем на его пути.

– Что? – произнес Дрехи, прислонившись к одному из валунов, разбросанных по полям. – Хочешь поговорить об этом?

Об этом? Паника Ренарина усилилась. О каком «этом»? Должен ли он знать, о каком именно «этом» идет речь?

«Я не понимаю, – сказал Глис, встревоженный не меньше. – Может, о нас? Боюсь, нас всегда будут опасаться».

– О том, как ты смотришь на Рлайна, – пояснил Дрехи в ответ на явное замешательство Ренарина.

– Ах вот что, – выдохнул тот, расслабляясь; тема щекотливая, но, по крайней мере, вопрос прояснился. – Разве это… э-э… настолько очевидно?

– Со временем учишься распознавать парней, которые заглядываются на других парней, – пожал плечами Дрехи. – Я не собираюсь совать в это нос. Дело твое, и ничье больше. Просто знай, что я рядом, если вдруг захочется поговорить.

– Это глупо, – покраснел Ренарин, опуская глаза. – Он ведь даже не человек.

– По-моему, лучше думать обо всех как о людях. Человек. Слушатель. Спрен. Все люди. Даже если некоторые из них светятся и бесят.

– Замечу, – сказала Талла, спрен Дрехи, возникая между ними, как и всегда, в форме машущей крыльями синей курицы, – что я не бешу. Я имею обыкновение оказываться правой. Просто ты, Дрехи, создаешь серьезные трудности, приравнивая одно к другому.

– Замечу, – откликнулся Дрехи, – что правота может бесить, будь то по обыкновению или нет. Одно другого не исключает.

Ренарин позволил себе неуверенную улыбку. Дрехи и прочие члены Четвертого моста относились к нему как к своему, каким бы неловким он ни был. Для них он… просто человек, личность.

– Я… не знаю, что делать, – сказал Ренарин. – С Рлайном. Со всем этим. Тетушка Навани не обрадуется. Она хочет внуков. И… ну… любит, чтобы люди вели себя нормально.

– Ты нормальный, – заверил Дрехи. – Или, скорее, все ненормальны. Нормальных не существует. Любые попытки покорно прикидываться таковыми приводят только к ненормальности иного рода: несчастного.

Ренарин посмотрел в землю.

– Чего ты хочешь? – спросил Дрехи. – Не чего хочет твоя тетя, или отец, или кто угодно другой. Чего хочешь ты?

– Может быть, я хочу, чтобы моя тетя, отец и другие были счастливы.

Услышав ответ, Дрехи пожал плечами.

Шквал! И как это понимать?

– Ты не мог бы… – продолжил Ренарин, – мм… просто сказать, что имеешь в виду? Я в растерянности.

– Прости, – кивнул Дрехи. – Забываю иногда. Ренарин, я не стану говорить, кем тебе быть. Не стану говорить, когда нужно поделиться с кем-то и нужно ли вообще. Живи свою жизнь как изволишь. Я знавал людей, которые предпочитали делать вид, что не отличаются от других. По-моему, это редко работает, но – их право. Я всего лишь хочу сказать, что, если у тебя есть вопросы, у меня, возможно, найдутся ответы. Не абсолютные. Может, даже неправильные. Просто ответы человека, побывавшего в твоей шкуре.

От этих слов Ренарин испытал странное умиротворение. Странное, потому что тревога никуда не делась. Она никогда не уходила полностью, но ощущать вместе с ней покой было приятно. Хоть иногда.

Итак… осмелиться ли спросить?

– Мм… что, если… он… ну, знаешь…

– Предпочитает женщин?

Ренарин кивнул.

– Тогда иди дальше, – ответил Дрехи. – Слушай, я скажу честно. Такое случается. Предугадать с точностью никто не в состоянии, а когда об этом спрашиваешь, людям порой становится неловко. Но поверь, в конечном счете лучше спросить и пережить, если ошибся.

– Не думаю, что мне это по силам, – заметил Ренарин, краснея.

Дрехи глубоко вздохнул, но возражать не стал. Он и в самом деле не намеревался читать нравоучения.

– Это глупо, – пробормотал Ренарин. – Слушатели даже не встречаются в нашем понимании.

– Они часто заключают узы на двоих на всю жизнь. Делают это по-другому, но что я до этого говорил?

– Нормальности не существует.

– Всем приходится разбираться самостоятельно, – продолжил Дрехи. – Но знаешь, однажды вечером за рагу Рлайн упоминал о том, как был в брачной форме и что вышло крайне нескладно… Мне кажется, Ренарин, все будет хорошо. Если ты готов попробовать.

– Я не смогу, – потупился Ренарин. – Правда не смогу.

Дрехи поднял руку, будто собираясь похлопать его по плечу, ведь кого-то другого такое бы утешило. Однако помедлил и лишь ободряюще взмахнул рукой. Чудесный человек, умеющий слушать. Он знал, что Ренарин не любит, когда к нему прикасаются. В данном случае Ренарин ничего не имел бы против: его устраивал физический контакт на его условиях и не устраивало, когда это происходило неожиданно. Важнее было то, что Дрехи его услышал. Ему действительно не все равно. Ренарин невольно улыбнулся.

– Ты сможешь, – сказал Дрехи. – Если не захочешь, в этом нет ничего плохого. Но, Ренарин, я знаю, что ты вышел на поле боя в Тайлене, твердо намереваясь выстоять в одиночку против превосходящих сил врага. Знаю, что ты бился с видениями будущего, разбирался в них и передавал отцу ценные послания. Знаю, что ты способен нести огромный груз, дружище. Ты это уже делал.

Улыбнувшись, он вдохнул буресвет и поднялся в воздух.

– Как я уже сказал, всего лишь опыт одного человека. Сегодня вечером в Четвертом мосту – рагу. Придешь?

– Кто готовит?

– А это важно?

– От этого зависит, стоит ли поесть заранее, – рассмеялся Ренарин.

– Готовлю я.

– Тогда приду голодным. Спасибо, Дрехи.

– Будут вопросы – задавай, – откликнулся ветробегун и взмыл ввысь, направляясь обратно на совещание.

Ренарин повернулся к Рлайну. Но тут небо потемнело, воздух почернел и мир обратился в витражи. Глис запульсировал у юноши внутри.

Они вступили в видение возможного будущего. И выглядело оно не особенно приятно.

* * *

Рлайн нашел для себя идеальную форму. Точнее, теперь для него любая форма могла стать идеальной.

В прошлом он больше всего любил трудовую форму за ее универсальность. В ней сознание оставалось ясным, что позволяло быть самим собой. Но, в отличие от боевой формы, она не давала ни высокого роста, который радовал Рлайна, ни силы мышц, ни бронированного панциря. Ему нравилось, как он выглядит в боевой форме, и такая внешность казалась самой подходящей. К сожалению, в ней он как будто чересчур… рвался драться и подчиняться. Он мог сопротивляться обоим стремлениям, поскольку форма не контролирует носителя, однако она чуть-чуть меняла ход его мыслей.

Как выяснилось, будучи Сияющим, можно противодействовать такому влиянию еще лучше. Он поднял палец, на котором расцвел спрен благоговения – парящий голубой шар. Для людей-земледельцев, обсуждавших советы Рлайна, спрен оставался невидимым. Благодаря узам с Туми Рлайн чувствовал себя самим собой независимо от формы. Туми внутри его забился в ритме радости, и Рлайн гармонично его дополнил, подпев в тон, только иначе. Туми мало говорил, но для понимания спрена не требовались слова. Для этого хватало ритмов.

Ритм Туми сменился на тревогу. Рлайн повернулся в сторону Ренарина. Он заметил присутствие юноши, только когда прилетел Дрехи. Но этим двоим, похоже, было что обсудить – наверное, политику наверху. Рлайн не стал им мешать.

Теперь же вокруг Ренарина искривился и замерцал воздух. Значит ли это, что что-то не так?

От Туми донеслось любопытство. Рлайн неуверенно настроился на тот же ритм и понял: Туми думает, что люди не заметят происходящего с Ренарином. Для этого требовалась более прочная Связь с реальностями.

– Видение, – догадался Рлайн. – Это очередное его видение?

Спрен благоговения раздулся и привлек внимание земледельцев, для которых стал выглядеть расширяющимся дымным кольцом. Рлайн дал ему спрыгнуть с пальца и распрощался с рабочими. Сквозь ряды растений он пошел к Ренарину, но тот, казалось, уставился в никуда. Рискнуть ли вмешаться?

Туми посоветовал действовать решительно, и Рлайн шагнул вперед. По щелчку, словно от внезапного удара в барабан, он оказался внутри видения. Небо над головой почернело, вокруг сгустилась тьма, как если бы в комнате приглушили весь свет, чтобы рассмотреть единственный сияющий самосвет. Из земли вырастали необыкновенные окна, будто бы сделанные из цветного стекла.

– Как красиво! – отметил Рлайн. – Но такое проявление выглядит очень человеческим. Интересно, почему Туми и Глис показывают их нам подобным образом? Это зависит от них, от нас или все вместе?

Ренарин обернулся к нему с выражением потрясения, сменившегося восторгом:

– Рлайн! Тебе их видно?

Слушатель кивнул:

– Я надеялся, что с собственным спреном сумею заглянуть в твои видения. Это…

Он осекся.

Юноша плакал.

– Ренарин, – позвал его Рлайн в ритме отчаяния, – что случилось? Я напрасно влез? Мне уйти?

Он повернулся, собираясь шагнуть наружу, но Ренарин схватил его за руку. И это было удивительно, с его-то стороны.

– Я словно вечность провел наедине с этими видениями, – прошептал Ренарин. – С того времени, когда крался по комнатам и выцарапывал на полу цифры, и до того дня, когда понял, что любовь родных способна превозмочь темное будущее. Пару дней назад я услышал, что ты связал узами спрена. И с того момента… теперь я не один.

Он потянул Рлайна вдоль ряда витражных окон, стоявших вертикально без какой-либо опоры. Слушатель пошел следом и был неподдельно заинтригован. Ренарин всегда так старался, чтобы тот не чувствовал себя лишним. Рлайн уважал других членов Четвертого моста, и больше всех Каладина, но в Ренарине было что-то особенное. Когда Рлайна отвергли спрены и он ощутил одиночество, именно Ренарин пришел его утешать. В ту минуту Рлайн убедился, что для него может найтись место среди людей, пусть и с трудом. До Четвертого моста он нигде не был своим. Эти парни, мягко говоря, вели себя небезупречно, однако доказали готовность работать над тем, чтобы у Рлайна появилось собственное место, и Ренарин прилагал для этого все усилия.

– Так что мы делаем? – спросил Рлайн, вставая рядом с ним у окна, казавшегося первым.

– Не знаю, – ответил Ренарин. – Но помни. Помни, что это может быть ложью.

– Зачем же проявлять внимание, если все может оказаться ложью?

– Потому что правда – это всего лишь сбывшаяся ложь.

Рлайн настроился на скепсис:

– Это… не имеет смысла.

Ренарин шагнул к одному из окон, и от него отделился Глис – спрен завис возле его головы в виде красного решетчатого оконного переплета, с вершины которого «капали» световые бусины, уносясь в небо. Окно изображало Ренарина сидящим на троне. Он был в старинном одеянии, напоминавшем фехтовальный костюм с юбкой, какие алети носили на тренировочной площадке.

– Это Холинар, – сказал Ренарин, – но не тронный зал. Выглядит как моя комната. Смотри, вон там на полке мои модельки.

– Модельки?

– Вырезанные из дерева фигурки, – объяснил Ренарин. – Их раскрашивают, чтобы сделать похожими на настоящих. – Он покраснел. – Я в основном покупал не животных, а рыцарей. Надо было чем-то занять время, пока Адолин тренировался. А вон там мои книги. Мне их читали каждый день по нескольку часов.

– Кладезь мудрости, – произнес Рлайн. – Так много на расстоянии вытянутой руки. Неудивительно, что ты столько знаешь.

Ренарин опять залился краской.

– Что такое? – спросил Рлайн в ритме примирения.

Неужели он сказал что-то не то?

– Это не те книги, где полно фактов или научных сведений, – признался Ренарин. – Это приключенческие истории, какие пишут для девушек. У меня их было целое собрание, к немалому смущению отца.

– Ренарин, я видел, как отец к тебе относится. Он тебя не стесняется.

– Стеснялся, когда я был помоложе. Но он тогда ошибался, наверное.

Они продолжили разглядывать картину, и Рлайн выделил беспокоившую его деталь:

– Ренарин, мне кажется, на тебе одежда певца.

Он указал на складки ткани, отметив, как они драпируют фигуру. Расцветка… узоры…

– Ты уверен? – уточнил Ренарин.

– Нет. Но за последние недели я насмотрелся на их одежду в башне. Выглядит так же.

– Ложь, – тихо вздохнул Ренарин. – Каждое изображение здесь – лишь один из вероятных исходов. Я спрашивал Шута, и он сказал, что таков порядок вещей: на самом деле никто не знает будущего, даже боги.

– Но одна из вероятностей станет правдой, – заметил Рлайн. – Ты ведь об этом?

Ренарин кивнул. У него всегда был такой серьезный, задумчивый вид.

– Надо рассмотреть остальные окна, пока они не исчезли.

– Известно ли, почему они появляются? – спросил Рлайн. – От чего зависит то, когда мы их видим и какие… вероятности отображаются?

– Мне не удалось в этом разобраться, – ответил Ренарин. – Во всяком случае, до конца. Но Глис говорит…

– Колебания, – сказал Глис. – В ритмах Рошара происходят колебания. Течения и старые боги наблюдают.

– Старые боги, – повторил Рлайн, а Туми в его светсердце переключился на ритм утраты. – Претворенные?

– Старше, – отозвался Глис. – Старше даже Чести, Культивации и Вражды.

– Что может быть старше их? – спросил Рлайн, взглянув на Ренарина. – Даже то, что вы называете Старой магией, на деле спрен Культивации.

– Когда Честь и Культивация пришли на Рошар, – сказал Глис, – во дни столь далекие, что памяти о них не сохранилось, во времена столь же темные для истории, как океанские глубины для света, вы уже были здесь, Рлайн. Твой народ.

Рлайн настроился на ритм ветров, поскольку речь зашла о стародавних временах.

Некогда на Рошар пришли люди – и привели с собой Вражду. Он был их богом, но принял верность древних певцов, после того как их предал Честь. До сих пор Рлайн не осознавал вековечную истину: даже Честь и Культивация, придя на Рошар, уже обнаружили там его предков.

– В далеком прошлом, до прихода нынешних богов, у нас были формы? – спросил Рлайн. – Были спрены?

– Я не знаю, – ответил Глис. – Я смотрю вперед, не назад. Ответы ты найдешь у тех, кто древнее меня. Узокователь смотрит назад. Его взор всегда обращен на то, что происходило прежде.

– И у Ясны тоже, – тихо добавил Ренарин. – Она знает прошлое лучше всех. – Он повернулся к коридору из окон. – Но мы смотрим вперед…

Рлайн направился вдоль прохода вместе с ним. Витражи вставали по обеим сторонам, образуя световой тоннель. Каждый шаг отдавался тихим звоном, будто под ногами лежало черное стекло. Справа и слева окна выглядели одинаково: Ренарин на троне, затем собиралась темная буря. Ее Рлайн узнал. Буря бурь, та, что проносится раз в девять дней. О ней легко забыть в Уритиру, который обычно оказывался выше бури, однако сюда поступали донесения. Удары молний. Гром. Как правило, меньше разрушений, чем от Великой бури, зато неотступное ощущение чьей-то злобы и взгляда, выжидающего удобного момента. Настороже.

Зачем здесь окно с изображением бури? Она уже появилась. Рлайн загудел в ритме замешательства. И Ренарин, как ни странно, тоже? Во всяком случае, постарался. Он взглянул на Рлайна и попробовал подражать его пению. Вышло не в такт и слишком громко – так дети выговаривают длинные слова. Но… до сих пор Рлайн ни разу не слышал, чтобы кто-то из людей хотя бы попытался.

– Есть мысли, зачем это здесь? – спросил он.

– Нет, – ответил Ренарин. – Иногда окна бывают вот такими: ничего значимого, что я мог бы уловить.

Следующий витраж изображал открытую вершину, где стоял Далинар напротив золотой фигуры. Вдалеке рушился город, проваливался в растущую яму. Картинка была статичной, однако в ней ощущалось движение. Город словно беспрерывно осыпался в пропасть.

– Это я узнаю́, – сказал Ренарин. – Из заметок тетушки, где она записала видения отца. Это… первое видение? Или последнее? Он с вершины скалы смотрел, как низвергается наша родина.

– И это… тоже уже случилось, – проговорил Рлайн в ритме размышления. – Витражи точно показывают будущее?

– Покажут, – пообещал Глис. – Покажут.

«Возможно, – добавил Туми биением у Рлайна в груди. – Только возможно».

Четвертое окно отображало странное ярко-зеленое поле с фигурами вдалеке. Трава от них не убегала; должно быть, они стояли там уже долго. Он насчитал… двенадцать? Посмотрел на Ренарина.

Юноша поднял руку и прижал ладонь к оконной раме:

– Покой. От этой картины я ощущаю покой… Как думаешь, кто они?

Он попытался загудеть в ритме замешательства – плохо, но Рлайн отчасти понял, что имеется в виду.

– Человеки, – произнес Рлайн. – Внешне они все человеки. Вот эта, возможно, рогоедка, вон тот – макабаки… А вот эта – как называются люди с голубой кожей?

– Натанцы, – подсказал Ренарин. – Если ты говоришь не об аимианцах, которые не являются людьми. Но они и не такие голубые, как женщина на картине.

Он помедлил, вглядываясь в далекую фигуру в ярко-синей юбке, с белыми волосами и голубой кожей.

– Тебе это о чем-то говорит?

– Нет, – покачал головой Рлайн. – Прости.

Ренарин вздохнул:

– Видения будто бы становятся более размытыми. – Он закрыл глаза. – Последнее, в конце, еще на месте?

Рлайн посмотрел поверх головы Ренарина в конец коридора и с удивлением обнаружил там окно, тонувшее во мраке. Сквозь него не проникал свет, во тьме и не заметишь.

– Что это? – спросил Рлайн, подходя ближе.

На витраже было только лицо. Просто лицо с затейливыми узорами, черными и красными завитками. Певица-фемалена, вытравленная на черном стекле. Она взирала пристально.

И вдруг пошевелилась.

Рлайн подпрыгнул. Изображение задергалось, разделяясь, задвигались, забесновались многочисленные копии лица, глаза на них расширились, рама затряслась в ритме мучения. Окна вокруг пошли трещинами, но центральное продолжало дрожать. Лицо то отдалялось, то приближалось. В края рамы вцепились руки певицы. Они сжимались в кулаки, напрягались, будто силясь вырваться на волю.

Ренарин закричал: окна справа и слева разлетелись на осколки, и за ними открылась темная пустошь. На их месте, будто лозы, вырастали новые окна. Кристаллы затвердевали и взрывались, оставляя после себя иззубренные обломки, но Рлайн успевал выхватить взглядом картины. Горящие города. Покалеченные тела. Над всем этим нарастал ритм мучения, и в такт ему отдавались слова певицы: «Я разрушу это. Я разрушу ВСЁ!!!»

И тогда Ренарин схватил Рлайна за плечо и выволок из мрака. Один шаг – и все исчезло. Они снова оказались в напоенных жарким воздухом полях. Вокруг толпились обескураженные земледельцы.

Рлайн рухнул на четвереньки, скрежетнув по камню панцирными наколенниками. Пот скапливался под воротником по границе черепного панциря и ручьем тек по лицу. Рядом, дрожа, повалился Ренарин.

– Оно… всегда так происходит? – спросил Рлайн.

– Это что-то новенькое. Ты не узнал лицо?

– Нет, но это был ритм мучения, – ответил Рлайн и глубоко вдохнул. – Один из новых ритмов. Такие доступны только Царственным и Сплавленным.

Ренарин закрыл глаза:

– Добро пожаловать в веселую жизнь, надо полагать.

– Ты же сказал, это что-то новенькое! – воскликнул Рлайн в ритме предательства. – Дал понять, что так бывает не всегда!

– Да, но тут каждый раз что-нибудь новенькое. Вот и привыкаешь к тому, что ни к чему нельзя привыкнуть. Иногда.

– Восхитительно, – сказал Рлайн, переворачиваясь на спину.

Он намеренно настроился на ритм мира и принялся считать его колебания, чтобы успокоиться.

– Прости, – произнес наконец Ренарин, садясь. – За то, что втянул тебя в это.

– Я хотел спрена, – отозвался Рлайн. – Сам напросился.

– Ты хотел летать. Как остальные.

– Ренарин, я слушатель. У меня никогда не выходит так же, как у всех.

Рлайн снова медленно, глубоко вдохнул и добавил:

– Кажется, это полезнее, чем летать. Если нам удастся найти в этом какой-то смысл.

Юноша кивнул и улыбнулся.

Лица людей часто бывали чрезмерно выразительными, так что, возможно, это ничего не значило. Но Рлайн все же спросил:

– Ренарин, тебя что-то забавляет?

– Просто радуюсь, что я теперь такой не один.

Рлайн загудел было в ритме признательности, но спохватился, что человеку это ничего не скажет. Он то и дело забывал об этом, даже прожив среди людей два года. Однако, прежде чем он успел объясниться, на него легла тень.

Запрокинув голову, Рлайн увидел Шаллан. Девушка стояла, уперев руки в бока, одетая в похожий на броню кожаный костюм, белый плащ и такую же шляпу.

– Отдыхаем? – подловила их она. – Восемь дней до решения судьбы мира, а вы валяетесь в полях?

Рлайн загудел в ритме раздражения. Иногда и к лучшему, что люди не понимают ритмы, поскольку в компании певцов подобное сочли бы грубостью.

– Пойдемте, – позвала Шаллан. – Мне определенно требуется ваша помощь.

– В чем проблема? – спросил Ренарин, вставая.

– Она связана с твоим отцом, Духовной реальностью и группой людей в поисках темницы древнего злого спрена. Ба-Адо-Мишрам. Знаете о ней? – выпалила Шаллан.

Мишрам.

Да, это имя было Рлайну знакомо. Она правила певцами в древности. Спрен, пожелавший продолжить резню после ухода Сплавленных. Спрен, твердо вознамерившийся истребить человечество и потому разжигавший войны.

Именно из-за нее народ Рлайна отказался от форм и ушел.

Именно она была королевой богов, от которых они отреклись.

Рлайн заподозрил, что именно ее только что лицезрел в видении.