На первом перекрестке я повстречал семью, искавшую новой жизни.

Далинару не спалось.

Он смотрел в ночь, стоя на балконе. Чувствовал себя одиноко. В последнее время он никогда не оставался по-настоящему один, учитывая все более выраженное присутствие Буреотца на краю сознания. И все же ощущение никуда не уходило. Далинар. Один. Против бога.

Восемь дней, чтобы найти способ одержать верх над Враждой. В былые времена так же стоял Гавилар, изучая поле будущего сражения и планируя, а Далинар всего лишь пер напролом из одного боя в другой, наступая на ноги и снося ограды. Насколько лучше бы все сложилось, умри в ту судьбоносную ночь Далинар вместо брата? Возможно, эту войну уже бы выиграли.

Но Гавилар мертв. И потому Далинар изучал взглядом холодные горы, пытаясь быть прозорливей, чем в прошлом.

В конце концов он встряхнул головой и ушел в свои покои. По крайней мере, это место понемногу приобретало жилой вид. Навани знала, что Далинар терпеть не может лишний хлам, и начала искусно обустраивать комнату так, чтобы она отвечала и ее желанию жить в уюте, и его аскетичным предпочтениям. Выходило по-домашнему. Например, на стене между двумя знаменами висела дедова такама, обмотанная тканевым поясом. Дважды.

Далинар был весь как натянутая тетива. Он умел подсознательно определить момент, когда сражение выходит из-под контроля: когда вот-вот прорвется линия или враг зайдет во фланг. Подобное чувство преследовало его сегодня – ощущение готового лопнуть от напряжения кожаного ремня.

И потому, когда в его дверь застучали – часто, настойчиво, лихорадочно, – он сразу понял.

Буря грянула.

Он подошел к двери в тот момент, когда гвардеец по имени Паболон открыл проверить, кто там. За дверью, источая потоки буресвета и вытаращив глаза, стояла ветробегунья-оруженосец.

– Что стряслось? – спросил Далинар.

* * *

Ясне не спалось.

Отчасти виной тому была дурацкая кровать. Шут обожал спать на мягком. Он хотел матрас, в котором можно утонуть, а постель Ясны считал неподобающе жесткой.

Ясна любила пробовать новое: в каком-то смысле сами эти отношения являлись экспериментом. Она находила в них немало удовольствий: совместные интриги, обсуждение немыслимых планов, возможность ощутить близость к человеку, настолько способствующему интеллектуальному развитию. Отношения, как она вы́читала, предполагают компромиссы, и потому она добыла новую кровать.

И возненавидела ее. Ясна плавала в перине, слушая дыхание Шута, и вокруг покачивались спрены раздражения – розовые пылинки, почти невидимые в ночи. Шут не храпел, но время от времени посвистывал носом.

Ясна перевернулась на другой бок. Поскольку оба неумолимо сползали к середине отвратительного матраса, в процессе она неизбежно пихнула Шута, в чем и состоял смысл. Но он так и продолжил лежать на спине, тихонько посвистывая при выдохе. Спал ли он на самом деле? Шут намекал, что по ночам наведывается в иные места. В иные миры. Проворачивает политические махинации, о сути которых Ясна могла лишь догадываться.

Да, в отношениях было много чудесного. Однако и много другого – вроде этой кровати.

– Ты время от времени меня обманываешь, – прошептала Ясна, глядя на Шута в темноте. – Это значит, что наши отношения нельзя считать настоящими, ты же понимаешь? Я могу доверять тому, кто хранит свои тайны, но не тому, кто лжет.

Если он и услышал, то ничего не сказал, хотя Виньетка на стене за ним запульсировала и закрутилась. До сих пор Ясна ловила его только на крайне малозначительной лжи. Он затевал игру слов или принимался обсасывать каламбуры, она просила его перестать. Он обещал больше так не делать и будто бы следовал данному слову. Но потом Ясна замечала, что игра не прекратилась, а лишь стала тоньше, перешла на более заумный уровень, где ее сложнее уловить.

Шут, наверное, думал, что Ясну это завлечет, подтолкнет вперед. На деле же это свидетельствовало о другом: он делает так, как ему кажется лучше для человека, а не как тот хочет.

Ясна понимала, что вопреки всем ее усилиям она не дает Шуту той физической отдачи, какой ему бы хотелось. Даже в близости она ощущала отстраненность. Пожалуй, даже больше, чем в иные моменты. Это вызывало у Шута беспокойство, как будто это он что-то делал не так: он думал, что, если постарается получше, сотворит нечто ошеломительное и переменит ее отношение.

Шут, в свою очередь, не давал той эмоциональной отдачи, какой хотелось бы ей. Если бы только он был с ней искренен…

Ясна снова перевернулась. Твердая подушка мало спасала от странного матраса, набитого перьями детенышей кур. Или самыми мелкими перышками взрослых кур? Она так и не сумела разобраться в объяснениях Шута. Как ни крути, хороший матрас из лависовой шелухи несравненно лучше. Из шелухи, разобранной на волокна, чтобы не осталось неудобных комков.

Ясна заказала еще один новый матрас, чтобы положить его в соседней комнате. Она признавала ценность экспериментальной попытки обустроить спальню сообразно предпочтениям партнера, но не намеревалась и дальше терпеть неудобство только ради того, чтобы сделать ему приятное. Отношения требуют жертв со стороны всех участников, но не должны строиться на фундаменте из жертв. И…

И именно поэтому, шквал побери, лучше избегать подобных перипетий. У Далинара через восемь дней прямое столкновение с Враждой, а она переживает из-за отношений!

Возможно, это способ отвлечься, ведь, несмотря на все ее знания, все исследования, всю подготовку, итоговое решение принимать не ей. Далинар выйдет против защитника Вражды лично.

Ясна не оспаривала его выбор. Он узокователь и свирепый воин. Он имел дело с Враждой и, вероятно, понимал его лучше, чем любой из смертных. Ясна расписала аргументы, подтверждавшие, что он – лучший выбор. И все же… Могла ли на его месте оказаться она? Что, если бы в прошлом она не скрывала свои силы, а поведала людям о своих способностях и страхах?

Жизнь Далинара и ее собственная казались очень разными. Он сжег город, и люди его простили. Он заявил, что Всемогущий умер, и половина ревнителей его поддержала. Однако, когда Ясна открыто говорила о своем атеизме, высказывала мысли об управлении государством или выражала недовольство некоторыми традициями вроде защищенной руки… Что и говорить, ее преследовали неодобрение и осуждение, как палачи-близнецы, которые так и норовят огреть жертву плетью перед казнью.

Когда Ясна Холин высказывала свои суждения, ее ненавидели. Быть может, она сделала из этих уроков неверные выводы, но можно ли ее винить?

Она свернулась калачиком, вслушиваясь в тихие звуки Уритиру. Журчит вода, сама собой текущая по трубам. Воздух шелестит в вентиляции. Дрожа всем телом, Ясна вдруг поняла, почему так сильно возненавидела этот матрас. Он напоминал мягкие путы, которые накладывали на нее в детстве. Когда любящие люди заперли ее на несколько жутких месяцев, о которых все остальные уже практически забыли.

Все, кроме Ясны.

Она никогда не забудет.

Внезапно Шут сел в постели.

– Проклятье! – прошептал он.

Ясна встрепенулась: призвала Айвори в виде клинка – короткого мощного кинжала – и предупредила доспешных спренов, чтобы были наготове. Протянула руку к стоявшей у кровати чаше со сферами, но ни снимать черную ткань, ни вдыхать буресвет не стала: в темноте исходящий от кожи свет сделает ее мишенью.

Шут сидел на месте, едва различимый в тусклом свете, сочившемся из чаши сквозь покрывало. На нем была шелковая пижама, однако волосы, как всегда, оставались в идеальном порядке, даже после сна. Как?!

– Что такое? – прошипела Ясна.

– Уф, задница, – буркнул Шут и спрыгнул с кровати.

Вокруг него градом посыпались спрены потрясения. Виньетка поспешила вниз по стене и по полу к его ногам.

– Темнейшая, волосатейшая, жирнейшая, похабнейшая задница поскуднейшего демона из проклятущей преисподней самой задрипанной религии!

Он кинулся к конторке.

– Шут? – окликнула его Ясна. – Шут!

Он посмотрел на нее бешеными глазами и стянул покрывало с емкости со сферами, затопив комнату светом. Ясна заморгала и отпустила клинок. Если Шут не боится их ослепить, значит физической опасности нет. Возможно, всего лишь очередная его странная выходка.

Вот только его взгляд не вязался с подобным предположением. Глаза светятся, будто сферы. Губы поджаты – даже без намека на улыбку. Подбородок напряжен, руки сцеплены, дыхание частое.

Неподдельная паника.

– Шут, пожалуйста, ответь. Что такое?

– Минутку, – пробормотал он, снова поворачиваясь к конторке с разложенными документами. – Мне… мне нужна минутка.

Шут извлек блокнот и принялся что-то записывать. Ясна встала, и, хотя воздух был теплым – спасибо совершенным матерью трансформациям, – ей стало холодно в одной ночной рубашке. Она накинула халат и заглянула Шуту через плечо.

Он писал незнакомыми символами – на одном из многочисленных доступных ему языков других миров. Впрочем, судя по всему, он составлял таблицу. А эти пометки слева в каждой строке, точки и линии – цифры? Они повторялись чаще других знаков.

Шут бешено писал изменившимся корявым почерком. Достал немного странного песка, меняющего цвет, который использовал во время экспериментов.

Выражение его лица стало еще напряженнее.

Задрожали двери. В следующую секунду в руке у Ясны возник меч, но потом она поняла, что это проделки Шута. За дверями никого не было, это он производил некое давление, от которого они тряслись. Из шкатулки Ясны на пол посыпались кольца, а ее туфли заскользили прочь под воздействием на пряжки. На Шута реагировала каждая крупица металла в комнате, за исключением осколочного клинка, в том числе и сигнальные фабриали: те посходили с ума и замигали частыми вспышками.

Песок засиял перламутровыми переливами и взлетел над столом. Пижама Шута зашевелилась, извиваясь как живая. Его движения становились все более лихорадочными, из-под пола вокруг полезли спрены страха. В одно мгновение он превратился в другого человека: тело физически изменилось, оплыло, точно воск. Он стал ниже ростом, с совершенно белыми волосами и немного иными чертами лица.

«Таков он настоящий», – сообразила Ясна.

Человек не из их мира, который прикидывался Шутом. Но это не иллюзия, он изменился физически.

Он обернулся к ней. Под нажимом его пальцев карандаш переломился.

– Меня обманули, – сказал Шут.

– К-как? – спросила она.

Песок почернел и осыпался на конторку. Внешность Шута в считаные секунды вновь стала привычной, а в комнате все затихло как по команде, за исключением сигнальных фабриалей, полыхавших белым и красным.

Шут выпрямился, снова став выше Ясны, и поднял свои записи.

– У меня пропали три минуты и двадцать семь секунд, – сообщил он.

– Я не прослеживаю мысль, – сказала Ясна. – Извини, Шут. Я пытаюсь вникнуть, но… Шквал, что происходит?!

– Прости, прости, – проговорил он, оседая в кресло у каменной конторки – естественного элемента комнаты, выступающего из стены. – Я очень долго живу, Ясна. Дольше, чем способен охватить разум смертного. Вот поэтому я храню воспоминания в том, что называется дыханиями, – в легкодоступной, хоть и дорогостоящей форме инвеституры, которую можно набрать и после соответствующей тренировки использовать для расширения своей души. Периодически я просматриваю воспоминания и решаю, что можно выкинуть. Прямо сейчас при просмотре я обнаружил нечто неожиданное, нечто пугающее.

– Три минуты двадцать семь секунд, – прошептала Ясна, вглядываясь в записи на странице, словно могла расшифровать их усилием воли. – Пропали. Когда?

– Больше суток назад.

– И что ты делал в это время?

Он медленно выдохнул и посмотрел ей в глаза:

– Болтал с Враждой.

Сердце Ясны затрепетало.

– Болтал, – повторила она, – с древнейшим врагом человечества? С существом, стремящимся нас уничтожить, сокрушить мою семью, вооружить весь Рошар ради собственных целей? Болтал?!

– Мы давно знакомы, – пояснил Шут. – О чем я, полагаю, уже рассказывал.

Ясна отключила сигнализацию и, подтащив кресло, опустилась в него, чувствуя тошноту.

– Шут, я же просила, – прошептала она. – Я просила посвящать меня в любые взаимодействия с ним.

– Ясна, я говорю тебе об этом сейчас, – ответил он. – Фактически посвящаю.

Она смотрела ему в глаза и понимала. В глубинах его души ей никогда не найдется места. Она навсегда останется снаружи как экспонат коллекции. Ценный, может даже любимый, но никогда не допускаемый внутрь. Ей нужно отдалиться для собственного благополучия. Ясна задвинула в дальний угол чувство, что ее предали, и извивающиеся черные крестики спренов тревоги исчезли. Она знала, во что впутывалась. Завязывать романтические отношения с бессмертным нелегко.

– И что ты говорил Вражде? – спросила она.

Шут пожал плечами:

– Мне требовалось немного позлорадствовать. Это было необходимо с учетом истории наших взаимоотношений.

Его взгляд словно обратился внутрь.

– Помню странное ощущение от разговора. Чувство повторения. В те потерянные три минуты что-то произошло. Он превзошел меня, потом вырезал это из моей памяти, позволив мне верить, что победа в этой стычке осталась за мной. Приглядевшись сейчас, я улавливаю остатки. Все было проделано в спешке.

– И это неправильно? – уточнила Ясна.

– Фантастически неправильно. Ясна, у Рейза мания величия. При всей своей хитрости он бы не смог отпустить меня с мыслью, что я его превзошел. Тем не менее на сей раз он этому поспособствовал.

Подавшись вперед, Шут взял ее за руку.

– Он повзрослел. Спустя десять тысяч лет Рейз все-таки чему-то научился. Меня это очень пугает. Если я не могу предугадать его действия…

– То что?

– Надо перечитать их с Далинаром соглашение, – сказал Шут. – Сейчас же.

У Ясны имелась копия. После того как Далинар и Вражда согласовали условия, Сородич смог процитировать формулировки дословно. Он отметил, что соглашение между богами нельзя назвать договором в полной мере, однако его можно записать в виде такового.

Шут взялся просматривать бумаги.

– Но послушай, – с неподдельным беспокойством обратилась к нему Ясна, – Вражда сказал, что будет придерживаться духа соглашения и не станет искать в нем лазеек. Ты ведь подтвердил, что так это и сработает?

– Я так думал, – пробормотал он, не отрываясь от чтения. – Я также думал, что знаю Рейза. Ни в чем нельзя быть уверенным.

В двери покоев кто-то забарабанил. Ясна прижала ладонь к стене и попросила Сородича включить свет, затем вышла из спальни, пересекла гостиную и приблизилась к входу. Выбила особый ритм и, услышав правильный стук в ответ, отперла дверь. Пришел Хендит из Кобальтовой гвардии – человек, чья осмотрительность не уступала общему самообладанию. Ясна доверяла ему настолько, насколько вообще могла доверять кому бы то ни было, а потому не обеспокоилась, когда он увидел выходящего из спальни Шута.

– Что такое? – спросила она Хендита.

– Ваше величество, вернулись Сияющая Шаллан и великий князь Адолин, – доложил гвардеец, понизив голос. – Через Шейдсмар движется армия на Азимир, и, говорят, Клятвенные врата ее пропустят. Ваш дядя созывает совещание к первому колоколу.

– Буду, – сказала Ясна и, закрыв дверь, посмотрела на Шута, замершего на другом конце гостиной.

На Азимир наступают силы вторжения. И Ясна, и Далинар предвидели, что столкновения продлятся до последнего, но они ожидали стычек на границах. В конце концов, насколько масштабную кампанию можно спланировать и провести за десять дней?

– Я знал, что потеря Перпендикулярности Культивации нам еще аукнется, – сказал Шут. – За нее следовало драться.

– Нам не хватало ресурсов для удержания шейдсмарских морей, – возразила Ясна. – Мы в состоянии отбить это нападение. Если, конечно…

– Если, конечно, подобные нападения не произойдут и в других местах, – подхватил Шут, – что видится довольно опасным предположением. Что-то тут не так, очень, очень не так… Что еще я упустил?

– Если ты что-то упустил, не упустишь ли снова при перепроверке?

– Ты права, – ответил он и глубоко вдохнул. – Ты… ты права. Нам нужен эксперт, чьи обширные знания превосходят даже мои.

– Тебе такие известны?

– В твоем мире? – уточнил он. – Только одна, но мы с ней не ладим. Лучше я посмотрю, не получится ли связаться со старым другом.

* * *

Навани не спалось.

Она пробиралась по недрам Уритиру, исследуя тоннель, доступ к которому открылся только после создания ее уз с Сородичем. Вокруг нее скакали спрены жизни – маленькие искристые зеленые пылинки. Прибыв в башню после ее внезапного преображения, каждый из них сначала находил Навани и несколько часов кружил вокруг нее, прежде чем отправиться в поля.

Она пыталась уснуть. Ничего не вышло, и она поддалась тяге к исследованию. В конечном итоге тоннель вывел в просторный зал со множеством фабриалей: из стены, словно камнепочки, вырастали сотни сияющих самосветов в проволочных оправах.

Навани нашла дорогу сюда, потому что чувствовала происходящие в башне процессы. В ее сознании пульсировала тысяча различных фабриалей по всему строению. Аттракторы притягивали воду к установленным далеко внизу насосам, чтобы те качали ее к тысячам кранов по всему гигантскому зданию. Согревающие фабриали наполняли воздух теплом. А эти на стене всасывают воздух и прогоняют его через Уритиру, обеспечивая вентиляцию всего города. Сколькому здесь можно научиться! Какие чудеса создать на основе подобных знаний!

Навани закрыла глаза. Находясь рядом, она ощущала фабриали в стене острее. Воздух в них напоминал дыхание в легких, вода – пульсацию в венах. Всякий раз, останавливаясь на минутку, она чувствовала все это – и еще множество иных процессов. Свечение встроенных в камень ламп. Почти непрестанное движение лифтов. Мощь башнесвета, который насыщал при входе каждого Сияющего.

Она надеялась, что благодаря башнесвету дом, ставший продолжением ее самой, больше не подвергнется вражеским нападениям.

«Не должен, – подтвердил Сородич у Навани в голове. – Раньше они редко смели за мной шпионить. Мой свет не только приводит к потере сознания у Сплавленных, но и делает Сияющих практически непобедимыми».

«Надо выяснить, как выносить твой свет за пределы башни», – мысленно ответила Навани, бродя по комнате и касаясь каждого фабриаля, до которого могла дотянуться. За ней светящимся плащом неотступно следовали спрены полудюжины разновидностей.

«Это невозможно, – сказал Сородич. – Люди не способны удерживать мой свет: в них слишком много дыр».

Из недавнего разговора с Далинаром Навани узнала, что, покидая Уритиру, Сияющий теряет башнесвет почти мгновенно. Если вынести его в самосвете, то он иссякнет значительно быстрее буресвета. Башнесвет – дар, но только в пределах Уритиру.

Зато здесь он был повсюду. Как и ритмы, которые Навани теперь ощущала через узы. Она закрыла глаза, позволяя себе погрузиться во все это. Пульсации планеты. Механики башни. Пение спренов Сородичу.

Такое обилие информации невозможно было игнорировать. Так что нет, Навани не спала. Уже двое суток, не чувствуя усталости и не привлекая ни единого спрена изнеможения.

«Хочешь, приглушу шум?» – спросил Сородич.

«Пожалуй, – ответила Навани. – Рано или поздно мне нужно будет поспать».

«Нет, – возразил Сородич. – Ты часть меня, а я часть тебя. Башне сон не нужен. И тебе не понадобится».

Не нужно спать.

Следовало спросить раньше, но вокруг столько всего требовало изучения. Навани лишь вчера выяснила, что ей нельзя покидать башню на мало-мальски длительный период, иначе узы ослабнут. Можно рискнуть от силы на пару-тройку недель.

Она постаралась не чувствовать себя загнанной в клетку. Она обрела потрясающие дары, и плата казалась разумной. Сколько всего можно успеть за дополнительные часы, прежде уходившие на сон!

Навани открыла глаза и запрокинула голову, разглядывая уходящую вверх футов на тридцать стену, испещренную самосветами и проволочным кружевом. Все это потрясало и захватывало! Не только узы с башней, но и пройденный эмоциональный путь. Признание собственной ценности. Становление Сияющей, когда она пребывала в уверенности, что на ее долю такого не выпадет.

Над головой возник одинокий спрен целеустремленности – невероятно красивый трехмерный градиент цвета. Навани ахнула: прежде она никогда таких не видела.

«Они боятся, – сказал Сородич. – Боятся угодить в ловушку, поэтому редко приходят к людям».

Единственным, что по-прежнему стояло между Навани и Сородичем, оставался современный подход к созданию фабриалей, который спрен категорически не одобрял. Он переживал, что Навани использует полученные знания для создания новых мерзостей. Современный подход предполагал поимку спренов вопреки их желаниям. Древние фабриали, в том числе управляющие системами башни, использовали спренов-добровольцев, но их продуктивность была намного ниже.

Шквал побери! Тут многому можно научиться. Столько сделать!

Навани с трудом представляла, с чего начать. Может, обсудить это с Далинаром? Она надеялась, что он уже спит.

«Он открывает дверь в твои покои, – сообщил Сородич. – Хочешь послушать, что он говорит?»

«Нам надо побеседовать о твоей привычке подглядывать за всеми в башне», – заметила Навани.

«Зачем?»

«Это неправильно. Людям необходимо личное пространство».

«Навани, они находятся внутри меня. Нельзя рассчитывать на личное пространство, когда ползаешь по чьим-то внутренностям. В любом случае я слышу не все. Только то, на что обращаю внимание».

«И все же, – не отступала Навани, – это кажется…»

«Навани! Навани!»

Она замерла на месте, прижав руку к фабриалю. Уловив ее настроение, спрены жизни вихрем закружились вокруг. Что такое?

«Тебе правда нужно услышать, что говорит эта ветробегунья».

* * *

Королеве Фэн не спалось.

Виной тому был принц-консорт. А кто же еще? Они явились на королевскую яхту, потому что его обуяла тоска по «поскрипыванию палубы в такт серенаде бьющихся о борт волн». Они время от времени спускались на несколько ночей на корабль, пусть и пришвартованный. Загородный выезд без выезда за город, поскольку у Фэн оставались важные дела.

Однако сейчас они находились вовсе не в королевской каюте. Они ютились в гамаке в подпалубном помещении, где размещали будущих офицеров. Фэн не жаловалась: сама вышла замуж за моряка. Здесь было тепло и уютно. Но все-таки!

– Не староваты ли мы для таких приключений, светсердце? – произнесла она, покачиваясь в темноте.

– Это следует обсудить с советом, дорогая, – отозвался Кмакл, царапая ее кожу бакенбардами. – Королева, несомненно, пожелает выслушать суждение самого блестящего советника: старовата ли она для того, чтобы провести немного времени наедине с мужем? Быть может, она слишком изысканна, чтобы болтаться на волнах?

– Я не об этом, – ответила она. – Только о том, что касается побега от стражи в поисках гамака. Тебе, знаешь ли, уже под семьдесят.

– А значит, тебе…

– Тоже под семьдесят.

– Весьма юный возраст, – заметил Кмакл, – по некоторым оценкам.

– По каким же оценкам семьдесят – юный возраст?

– Под семьдесят.

– И что?

– То, что средний возраст в твоем совете торговцев – хорошо за восемьдесят, – ответил он. – Так что по сравнению с ними нас с тобой едва спустили на воду. А теперь перестань отвлекать меня от отвлекания тебя.

Фэн вздохнула, однако расслабилась в колышущемся гамаке, ощущая голой кожей жесткое полотно. Корабль покачивался на волнах, и все заботы улетучились перед лицом теплого совершенства. Пока каюту не залил слепящий белый свет. Преисподняя!

Королева села, Кмакл на другой стороне гамака тоже. Оба гневно уставились на молоденького лейтенанта, замершего на ведущем наверх трапе с фонарем бриллиантовых сфер в руках. Он уткнулся потрясенным взглядом в Фэн – голую в гамаке – и выронил фонарь. Тот раскрылся, сферы раскатились сверкающим водопадом.

– Вот незадача, – проговорил Кмакл. – Я-то думал, нас догадаются не искать. Специально оставил намеки.

– Простите, простите, простите! – выпалил лейтенант, ссыпаясь по трапу, и в окружении спренов стыда принялся подбирать бриллианты. – Простите! Я не видел! В смысле, простите, что увидел, ваше величество! Ох…

– Ничего страшного, – произнесла Фэн, откидываясь назад. – Слышали, что в старину королев иногда рисовали с одной обнаженной грудью?

– Никогда этого не понимал, – заметил Кмакл.

– Какая-то чушь о вскармливании народа, – пояснила она. – Как будто из этого старья можно вытрясти что-то, кроме опилок.

Лейтенант продолжал лихорадочно собирать бриллианты, но, будь у него хоть капля мозгов, сразу бы испарился.

– Мы правда сами виноваты, что улизнули, – сказал Кмакл. – Поверить не могу, Фэн, что ты дала уговорить себя на такое. Я считал тебя более ответственной.

Она закатила глаза и, шевеля пальцами, натянула на защищенную руку перчатку:

– Вот. Смотрите, лейтенант. Помогло?

– Нет! – ответил молодой человек, срываясь на фальцет. – Совсем, совсем не помогло!

Фэн с широкой ухмылкой взглянула на мужа, испытывая злую радость от неловкости офицерика. Поделом. Хоть они и изображали тайный побег, все на корабле знали, что следует вовремя отвернуться и дать королевской чете почувствовать себя бесстыдниками.

– Ой, Фэн, да отпусти ты парня, – сказал Кмакл.

– Пошевеливайся, мальчик! – окликнула королева лейтенанта. – Мы разберемся с рассыпанными сферами. Давайте все сделаем вид, что тебя здесь не было. Вон отсюда. Кыш!

Юнец выпрямился. Его белые брови стояли колом по флотской моде. Он зажмурился и отдал честь:

– Ваше величество! Принц-консорт! Меня отправили на ваши поиски. Новости из Уритиру: на Азир надвигается вражеская армия!

– Что?! – воскликнула Фэн, разом напрягшись.

Она потянулась за разбросанной на полу одеждой, отчего они с мужем оба чуть не вывалились из гамака.

– Почему сразу не доложил?!

– Простите. Простите-простите-простите! – снова отсалютовал лейтенант, не открывая глаз.

– Мне казалось, на Азир уже напали, – проговорил Кмакл.

– Это был Эмул, – откликнулась Фэн. – Им никак не дойти до Азира в срок, там на пути наши основные силы.

– Они идут через Шейдсмар! – выпалил лейтенант.

– Парень, члены тайленского совета в курсе? – спросил Кмакл.

– Их будят. Я…

Он осекся и неловко отступил назад, потому что по трапу соскользнул кто-то еще. Это был шквальный адмирал. Если точнее, Фладрн, седой, как грозовая туча, с острыми шипами бровей. При виде голой королевы он и глазом не моргнул.

– Ваше величество, это срочно.

– Вести про Шейдсмар настолько плохи? – спросила Фэн, быстро одеваясь.

Раз уж Фладрн явился лично…

– Нет, тут другое, – ответил адмирал. – Кое-что новое.

Фэн замерла. Желудок провалился в яму, из-под дощатого настила полезли спрены предвкушения в форме флажков. Она откуда-то знала, что он сейчас скажет, – может быть, потому, что всю жизнь ждала худшего.

– Вторая армия, – предположила она.

– Да, ваше величество, – подтвердил Фладрн. – Наша блокада Йа-Кеведа прорвана. Мы только что узнали.

– Веденская блокада? – переспросил Кмакл. – Она же планировалась надежной, при поддержке…

– При мощной поддержке с воздуха, – договорила Фэн, закрывая глаза. – Небесные?

– Нет, ваше величество, – ответил адмирал. – Неболомы. Целое подразделение в несколько сот человек. Разогнали защищавших корабли ветробегунов и потопили половину флота. Вторая половина армады ушла, но теперь прямо на Тайлен движутся силы вторжения.

Фэн постаралась не дать волю тревоге. Они полагали, что враг будет кусаться на границах, однако он, судя по всему, замыслил нечто масштабное: сделал ставку на столицы стран коалиции.

– Шквал… – прошептал Кмакл.

– Давай-ка шевелиться, – произнесла Фэн, открывая глаза, и бросила мужу штаны. – Наш город в опасности, и с прорванной блокадой нам не остановить наступление. Пришло время проверить, какую поддержку готова оказать эта коалиция.

* * *

Янагон Первый, Верховный акасикс, император всего Макабака, спал.

Он должен был спать. По распорядку дня наступило время сна, а он придерживался распорядка. По сути, только это от него и требовалось. Следовать плану, служить образцом стабильности для империи.

Император не лежал без сна, уставившись в потолок. Император понимал, что способен одной лишь силой воли принести своему народу мир и гармонию. Значит, император силой воли мог, очевидно, и заставить себя уснуть. И потому он спал. Именно так. Он должен.

Следовательно, мысли, роившиеся у него в голове, были мыслями человека, который видит сны.

Он не крутился и не ворочался. Десять благословенных горожан, с дарованной привилегией ночного бдения у его постели, восприняли бы такое поведение как признак тревоги. Сегодня великая честь выпала женщинам, трудившимся не покладая рук, чтобы прокормить войска, занятые в сражениях вблизи Эмула. Бдение длилось всю ночь и происходило каждую ночь. Каждый час приходили новые десять, чтобы их осенило императорское присутствие.

Не присутствие Янагона. Благословение народу даровал не человек, но сама должность. По сути, Янагон мало чем отличался от вешалки с одеждой, которой придали очертания его фигуры, чтобы проходящие мимо люди смотрели и вдохновлялись.

Как же ему хотелось иметь возможность делать что-то большее, чем стоять или сидеть на всеобщем обозрении!

Хорошо, что он спал, ведь такого рода мысли не подобает иметь императору.

Янагон совсем не такой человек, как Далинар Холин, который сначала принимает решения, затем действует. В былые времена рвался в бой с доспехом и клинком, выковывая единое государство. Такой человек опасен.

Вот только во сне Янагон мечтал быть опасным. На бумаге он владел всеми осколками в огромной империи. В действительности же многие из них принадлежали другим королевствам. И хотя те на словах признавали власть азирского императора, они ни за что бы не согласились передать ему свои артефакты. Выдвинув подобное требование, он бы сделал очевидным бессилие империи и выставил бы себя дураком.

В Азире также имелись осколки. Их носили особо отличившиеся солдаты, которым империя предоставляла определенные права: они могли оказывать помощь крупным купцам и аристократическим домам Азира за деньги, значительная часть которых передавалась короне. В основном же их труд был мирным: прорубать новые траншеи и тому подобное. Хранившие осколки люди славились верностью и пользовались уважением. Требование вернуть осколки означало бы для них великое бесчестье. И это повлекло бы за собой оформление немалого числа документов.

Даже если бы осколки вернули, Янагон не мог бы с ними обращаться. Он слишком важен. Он нужен. Не для управления государством: его работа заключалась не в этом, как недвусмысленно свидетельствовали многочисленные своды законов. Его работа состояла в том, чтобы лежать в кровати и спать под взглядами молящихся подданных, пока его разум бегает кругами.

«Яэзир, всевышний бог в безупречных Чертогах, – мысленно воззвал он, – неужели это и правда все, чего ты от меня ждешь?»

Он ни за что бы не хотел вернуть те дни, когда промышлял воровством вместе с дядей. Он ненавидел ту жизнь. Проживать каждый день ради следующего ограбления? Переворачивать вверх дном заведенный в народе порядок, вести существование паразита за счет честных тружеников? Нет, этого он не желал. Но чем больше он учился, тем отчетливее осознавал, насколько велик мир и сколь малого можно добиться, лежа в постели и глядя на собственные веки.

И когда кто-то нарушил протокол, Янагона охватило нервное возбуждение. В дверях появились гвардейцы, шепотом прося прощения у почетных матрон, кормивших армию, и кланяясь им, поскольку сегодня они входили в число величайших людей в империи. Затем последовали более глубокие поклоны в адрес императора.

Янагон открыл глаза и спокойно сел. Кухарки зашептались, изменившись в лице. Он осмотрел пятерых гвардейцев, с удовольствием отметил, что помнит каждого по имени, хотя никогда и не обратится к ним напрямую: подобный поступок поставил бы их в крайне неловкое положение. Он перевел взгляд на Нуру, преклонившую колени за их спинами. Главный визирь его двора. Ученая, стратег и наставница. Что бы ни произошло, это было по-настоящему важным. Не говоря ни слова, Янагон выскользнул из постели и развел руки в стороны, чтобы его могли одеть.

Император бодрствовал.