Некоторые предлагают другой способ управления ребенком: наказаний не должно быть, но зато ребенку постоянно читаются наставления, преподаются на каждом шагу известные нравственные правила. Ему постоянно внушают, как он должен поступать, как вести себя — и, поверьте, для детской души эти сентенции хуже всякого наказания. Мне пришлось видеть ребенка школьного возраста, которого так допекли сентенциями и нравоучениями, что он выбежал из комнаты, где ему читали мораль, со слезами на глазах, возбужденный и злой, плакал и говорил: «Господи, лучше бы меня побили!» И это не какой-нибудь тупой, мало способный ребенок, а выдающийся по своему характеру, по своей живости и сообразительности; и он не мог перенести подобных сентенций. Этот пример служит прекрасной иллюстрацией к вопросу о пользе нравственных сентенций. Знать правила нравственности — это одно, проповедовать нравственность не составляет большого труда, но быть нравственным человеком — совершенно другое. Большинство из воспитанных на сентенциях людей прекрасно знают все правила нравственности, которыми их напачкали в детстве, но сами по себе часто бывают в высшей степени безнравственны; как бы в противоположность идеалу такого воспитателя, дети выходят озлобленными и безнравственными. Повторяется история со щенком: ребенка раздражают, озлобляют все время нравоучениями, запрещающими делать именно то, что ему нужно и чего хочется — как же не получиться из него цепной собаке! Обратите внимание на произведения ваших лучших писателей, с любовью и талантом рисующих детство своих героев, и вы увидите, что наиболее светлые личности в детстве совершали наибольшее количество ребяческих «преступлений» и наиболее часто подвергались наказаниям.

Наказывая ребенка, мы прежде всего причиняем ему страдание, боль, физическую или нравственную, или же и ту, и другую вместе. Какую же цель мы преследуем при этом? Конечно, только одну — внушить ребенку страх, заставить его бояться. Совершая какой-либо поступок, ребенок не думает уже, вредно это или полезно ему или другим, а просто боится, что его за это накажут. Таким образом, мы постоянно держим ребенка в страхе. Не так давно, в заседании 4-го отделения (гигиена воспитания и образования) Общества охранения народного здравия вызвал продолжительный, оживленный обмен мнений доклад председателя собрания В. О. Губерта на тему: «Какое влияние оказывает страх на телесную и духовную сторону организма учащихся». Автор подробно описал свойства и симптомы страха, остановившись на причинах и условиях, какие способствуют постепенному образованию этого нежелательного явления — страха, рабского чувства среди учащихся в современной школе, ушедшей далеко вперед сравнительно со школой времен Ушинского и Помяловского. В современных школах разных типов: низших, средних и даже во многих высших учебных заведениях, до сих пор еще не исчезли многие условия, способствующие царству страха в классах и аудиториях, и не восторжествовал еще принцип товарищеского, любовного отношения к учащимся. Вредное влияние страха на психическую сторону ребенка очень велико. Страх вредно отражается на силе и уме ребенка, способствуя проявлениям скрытности, лжи, притворства и безволия. Физическое развитие и здоровье ребенка также сильно страдает от страха, влияющего на мышцы. Известно множество фактов, когда страх вызывал у детей паралич, эпилепсию, умственные расстройства и всякие нервные болезни.

Этот доклад красноречиво говорит о том, какое влияние имеет страх на нежную душу ребенка, и в дальнейших комментариях не нуждается.

Кроме постоянного страха и его последствий, своими наказаниями мы развиваем в ребенке еще одну сторону, вряд ли желательную — мстительность, требование возмездия. Ученик, обиженный другим, требует возмездия для обидчика и чувствует себя удовлетворенным только тогда, когда учитель, так или иначе, накажет виновника, отомстит за обиду. Кроме того, пример учителя, наказывающего или мстящего за обиду, в высшей степени вредно действует на ребенка. Пример учителя, который дерется, глубоко западает в детскую душу, и дети, вырастая, сами тоже дерутся: жестокий учитель, непременно, воспитает и жестоких детей.

Но ведь существуют же школы, где совершенно не применяется никаких наказаний. Таких школ, правда, очень мало, но все же они есть. Кто не знает, напр., Яснополянской школы Льва Толстого, где не применяется решительно никаких наказаний — и тем не менее дети внимают словам великого учителя при полной тишине. Такого внимания, такой тишины он добился исключительно любовью и умением заставить детей уважать себя. Учителями Яснополянской школы были люди шестидесятых годов, люди идеи, стремившиеся облагородить личность своих учеников, и это не прошло бесследно для последних. Мы не знаем дальнейшей жизни каждого из учеников этой замечательной школы, но результаты видны по тем легким, жизненным рассказам, которые писались учениками и которые захватывают не только детскую душу, но читаются с интересом и взрослыми. Л. Н. Толстой говорит, что эти рассказы не подвергались с его стороны никаким редакторским и стилистическим исправлениям, и что если бы он вздумал исправлять их, то только испортил бы. Такова Яснополянская школа. Теперь я хочу сказать о тех школах без наказаний, какие мне лично приходилось видеть. Представьте себе сельскую школу, разделенную на три группы; когда вы входите в нее, глазам вашим открывается такая картина: с одной стороны занимается учительница, в другой группе ученики, исполняя самостоятельную работу, в то же время разговаривают между собой, в третьей — улыбка у детей не сходит с лица; ученики входят и выходят из класса. С первого взгляда ничего нельзя разобрать; кажется, что в школе парит полный беспорядок. Но когда вглядишься, вникнешь, так сказать, в душу работы, присмотришься к детям и к учительнице, то увидишь, что те, которые разговаривают и улыбаются — пишут сочинения; те же, которые встают и выходят, ни одним жестом не мешают своим товарищам, занимающимся с учительницей. И успехи детей, при таком отсутствии формальной дисциплины — удивительны. Все это я наблюдал в школе Ю. С. Еремеевой. Затем мне пришлось сопровождать одного ревизора по школам. В одной из школ входим мы в класс — ни дети, ни учитель не обращают на нас ни малейшего внимания; дети всецело поглощены объяснениями учителя, которые оказались очень интересными, живыми и идущими прямо из души учителя. О нашем присутствии как бы забыли до конца урока. Лишь когда учитель окончил урок, нас окружили и заинтересовались нами. Учитель этот умел в такой степени овладевать вниманием детей без всяких репрессивных мер, без наказаний. Через несколько дней в эту же школу прибыл другой ревизор; ему не понравилось вольное поведение учеников и их обращение с ним. Одному из учеников, чем-то провинившемуся, он велел стать в угол и был поражен, когда ученик не понял его: что это значит стать в угол и зачем это нужно. Я думаю, что школа, где дети не понимают, что значить стать в угол, должна считаться лучшей школой.

Таковы факты из жизни народной школы. В средней же школе дети сплошь и рядом стоят в углу; мало того, есть школы, где детей ставят на колени, учитель требует в силу какого-то своего «права», чтобы ученик унижался до стояния на коленях перед ним. Мне пришлось после десятилетней работы в сельской школе попасть в качестве учителя в гимназию, и когда, после первого же моего урока, учителя гимназии обратились ко мне с вопросом, как мне понравились их дети, я принужден был ответить, что более невоспитанных детей я никогда не видал. И это после десяти лет, проведенных исключительно с крестьянскими детьми. Крестьянские дети вообще стоят выше наших городских детей, несмотря на то, что их считают обыкновенно самыми невоспитанными. Они от природы добрее, отзывчивее, всякий из них скорее примет участие в другом ребенке, всякий всегда старается помочь более слабому. Качества эти крестьянские дети черпают из самой жизни. Бывают, конечно, исключения, но надо заметить, что жестокий ребенок всегда выходит из жестокой семьи: если в семье разлад и ссоры, если жестоко обращаются с домашними животными — ребенок из такой семьи выходит грубый и злой. В тех же семьях, где жизнь идет спокойно, где в хозяйстве видно человеческое отношение к животным, где горюют над заболевшей лошадью или коровой и плачут над павшим животным — дети всегда отзывчивы. Мне вспоминается одна школа, в которую был вновь назначен больной учитель, со слабой грудью. Ученики в этой школе были совершенно недисциплинированы: на уроках был такой шум, что слабого голоса учителя совершенно не было слышно, на переменках ученики подымали такую отчаянную возню, что в классе пыль столбом стояла. Учитель кашлял, объяснял ученикам, как вредна для него пыль, и как трудно ему говорить громко. Дети не обращали на это никакого внимания. Следующие дни повторялось то же самое — учитель убеждал, ученики, повидимому, совершенно не желали считаться с просьбой учителя. Так продолжалось несколько дней; учитель не принимал никаких других мер и лишь настойчиво доказывал вред пыли как для него, так и для детей. Наконец, его терпение и настойчивость как бы заставили детей подумать над его словами, и в один прекрасный день они заявили, что, собственно, виновниками всего кавардака и шума являются два ученика, два брата. Учитель тогда попробовал по душе переговорить с этими братьями — и еще через день возня в классе прекратилась, пыль исчезла, и учитель получил возможность заниматься.

Мне скажут, что в таком случае, пожалуй, еще можно действовать без наказаний, но что же делать при более серьезных поступках учеников? Как, напр., отнестись к воровству? Что делать с ребенком, если он начнет воровать? Учителя в таких случаях часто совершенно теряют голову, не представляют себе даже, что им делать. Наказания здесь совершенно не помогают. Врачи нам говорят, что раз привычка эта внедрилась в душу ребенка, сделалась его второй натурой, то сразу никакими наказаниями, никакими убеждениями ничего сделать нельзя: природа все равно проявит себя. Тут нужен другой путь, путь последовательного перевоспитания, понятно, если начинать это перевоспитание в то время, когда ребенок еще доступен для него. В одной школе вновь назначенный учитель, придя в первый раз в класс, заметил ученика, сидящего совершенно отдельно. На вопрос, отчего он сидит отдельно, дети отвечали, что это вор и потому изолирован. И, действительно, учителю затем пришлось убедиться, что у детей в классе исчезали вещи, которые потом находились у этого мальчика. Учитель долго думал, что бы предпринять по отношению к этому ребенку. Ведь есть же в душе каждого человека благородные чувства, надо только суметь отыскать ту точку, прикоснувшись к которой, можно вызвать чувства эти наружу. И вот учитель производит такой эксперимент. В школе этой ученикам бесплатно выдавались письменные принадлежности, в том числе и перья. Раздача перьев поручалась обыкновенно, наиболее внимательным и благонравным ученикам и считалась почетной обязанностью. В один прекрасный день учитель совершенно неожиданно вызывает штрафованного мальчика, дает ему ключ от шкафа и поручает отпереть шкаф, взять оттуда коробку с перьями и раздать каждому из учеников по одному перу. И что же? При полном удивлении всего класса он торжественно роздал перья товарищам, сел на свое место — и оказалось, что ему нечем писать, себя самого то он забыл, себе не взял пера. Такое психическое воздействие оказало удивительный результат. Через год этот же мальчик не только заведывал раздачей перьев, карандашей и т. п., но был также и школьным казначеем и хранил общую школьную кассу, куда дети вносили свои деньги. Я знаю, что по окончании школы из него вышел вполне честный человек. То, чего не могло сделать никакое наказание, удалось произвести исключительно путем разумного психического воздействия на ребенка. Не могу не привести еще одного примера, касающегося как раз того же вопроса. В г. Житомире, Волынской губернии, за городом была устроена исправительная колония для малолетних преступников, заведывать которой было приглашено лицо, тогда еще никому неизвестное, и с именем которого теперь связана история нашей первой Государственной Думы, а именно бывший депутат Аникин. Через некоторое время после назначения Аникина в колонию, жители Житомира были поражены таким зрелищем: на базаре появляется повозка с лошадью из колонии преступников, а на ней два мальчика — преступника. Они, оказывается, прибыли без проводника и всякого надзора за покупками для колонии, ходили по лавкам, покупали, что было нужно, платили деньги. Первое время явилась мысль, что дети бежали из колонии — но оказывается, что повозка эта каждый базарный день появлялась в городе, уже с другими мальчиками. Так действовал Аникин на своих малолетних преступников, своим доверием пробуждая в детских душах лучшие чувства. Однажды в колонию Аникина приехал местный мировой посредник и как то спросил у одного из воспитанников, за что он сюда попал. Аникин, до глубины души возмущенный таким вопросом, немедленно попросил посредника прекратить расспросы, идущие в разрез с его системой воспитания. Уже по одному этому видно, что Аникин был не только учитель, но и человек в лучшем смысле этого слова, и его воспитание поэтому приносило желанные плоды.

Все сказанное относится, главным образом, к детям школьного возраста. Говоря о детях дошкольного возраста, мы должны помнить, что в возрасте до 3-х лет детям доступны только физическая боль и страдание и только физические наслаждения (ощущение приятного, при помощи внешних органов чувств; грубые вкусовые, зрительные, осязательные ощущения приятного и неприятного). Известный педагог — писательница Элен Кей говорит, что в этом возрасте допустимо даже некоторое волевое насилие над ребенком, но только до той поры, пока он этого не сознает. Но раз только ребенок начинает сознавать, начинает понимать, что его наказывают — никакое насилие над ним недопустимо. Когда ребенок начинает более или менее сознательно относиться к жизни, надо вести воспитание так, чтобы ребенок был послушен. Но не дай Бог, чтобы ребенок был настолько послушен, чтобы не относиться критически к своим и вашим поступкам, чтобы по мановению вашей руки, по выражению лица, глаз, по крику отца или матери исполнял малейшее желание. Это уже не воспитание, а дрессировка. Такая дрессировка, непременно, даст себя знать, когда ребенок вырастет и станет человеком. Привычки, внедренные таким уродливым воспитанием, остаются на всю жизнь, становятся второю природою человека и делают из него какого-то манекена. Ребенок в возрасте до 3-х лет, получивший от вас шлепок или вынесенный из комнаты, где он мешал вам своим криком, забывает быстро о нанесенном наказании. Ребенок старше 3-х лет будет сознавать всякое ваше слово и действие и вы никакими силами не заставите его не делать того, что ему хочется. Если он хочет что-нибудь узнать, то, несмотря на все ваши запрещения и наказания, он все равно узнает. Если он встретит энергичное противодействие, он постарается обмануть вас. Если вы идете против природы ребенка — из этого никогда ничего не выйдет. А любознательность, живость, желание пошалить, неумение долго сосредоточиваться на одном и том же — ведь это природа ребенка. И в возрасте от 3 до 6 лет, равно как и в возрасте от 14 до 16 лет, надо в высшей степени осторожно и чутко обращаться с детьми и прежде всего считаться с их природой. Если ребенок мешает вам, вы можете удалить его из комнаты, но это не должно быть наказанием, это должно носить характер естественного, неизбежного последствия его поступка, как естественным последствием желания дотронуться до горящей свечи или блестящего на столе самовара является ожег руки. Ребенок должен сам сознать, что если он дотронется до огня, то обожжется, так же точно, как если он будет мешать жить другим — эти другие удалят его из комнаты, чтобы он не мешал. Часто детям запрещают трогать те или другие вещи, из боязни ли, чтобы ребенок их не испортил, или по другим причинам, кричат на них — «оставь это, не тронь того» и наказывают, в случае непослушания. Поверьте, что любознательность лежит в природе ребенка, и он в вашем отсутствии, непременно, будет трогать запретную вещь, а когда вы спросите, трогал ли он, он ответить: «Нет, не трогал». Так начинается первая ложь. Если вы сердитесь на ребенка за то, что он запачкал или разорвал платье, и наказываете его за это — толку никакого не будет. Лучше шейте ему такое платье, чтобы оно не рвалось, или, если оно порвалось или запачкалось, пусть ребенок сам и починяет его, конечно, на сколько он может это сделать. Если угрозы матери остаются только угрозами, то ребенок говорит: «Мама раз говорит так, другой раз так, а потом и совсем ничего не говорит». Это лучший приговор воспитательнице, которая наскоро, не обдумав, не применяясь к детской психологии, обещает ребенку всякие, часто совершенно невыполнимые, возмездия и наказания. В равной степени нехороши и излишние ласки. Ребенок растет, в нем происходят чисто физиологические процессы, он надоедлив, скучает, — мать вдруг начинает его обнимать, прижимать к себе, целовать — и зацеловывает чуть не до полусмерти, совершенно не считаясь с тем, приятно ли это ребенку в данный момент или нет. Не угодит чем-нибудь тот же ребенок матери — и она его прогоняет от себя. Дети в этом отношении часто являются прямо мучениками. Мать, которая постоянно целует своего ребенка, не задумывается над тем, приятно ли это ребенку; он бедный барахтается, старается вырваться и в конце концов начинает плакать; тогда нежная мать его выталкивает. Такие факты не пропадают для детской души, они накопляются, отлагаются где то в глубине и потом оказывают большое влияние на дальнейшую жизнь ребенка.