Эдуарда оставили в Бургхёльцли. Милева приезжала каждый день. Сидела с ним. Разговаривала.

Иногда он узнавал ее. Улыбался. Был почти нормальным. Они беседовали. Эдуард рассказывал о книгах, которые читал. О музыке, которую слушал.

Он был умным. Очень умным. До болезни хорошо учился. Любил поэзию. Музыку. Мечтал стать психиатром. Ирония судьбы – хотел лечить душевнобольных. Сам стал одним из них.

Но чаще Эдуард был в своем мире. Не узнавал мать. Говорил с голосами. Кричал о заговорах. О том, что за ним следят. Хотят убить.

Милева сидела рядом. Держала его за руку. Говорила тихо:

– Я здесь, сынок. Я с тобой. Тебе ничего не угрожает.

Он смотрел на нее. Сквозь нее. Как будто не видел.

Лечение стоило денег. Много денег. Клиника Бургхёльцли была дорогой. Лучшей в Швейцарии. Но за качество нужно платить.

Милева тратила почти все деньги от Нобелевской премии. На лечение Эдуарда. На лекарства. На содержание в клинике.

Деньги таяли. Год за годом. Счет в банке уменьшался.

Милева пыталась экономить на себе. Носила старую одежду. Питалась плохо. Снимала маленькую дешевую комнату.

Но на лечении сына не экономила. Никогда. Он получал лучшее, что могла дать медицина тех лет.

А что давала медицина? Немного. Лекарств от шизофрении не существовало. Только седативные. Успокоительные. Чтобы снять возбуждение.

И изоляция. Когда приступы – запирали в комнату. Одного. Чтобы не навредил себе или другим.

Милева видела это. Видела, как ее сына держат в маленькой комнате с мягкими стенами. Видела, как он бьется головой о стену. Кричит.

И ничего не могла сделать. Только плакать. И приезжать снова. На следующий день. И на следующий.

Десятилетия. Она ухаживала за Эдуардом десятилетия. С 1930 до своей смерти в 1948. Восемнадцать лет.

Каждый день. Или почти каждый. Когда была здорова. Когда могла ходить.

Никто не помогал. Ганс Альберт уехал в Америку. Строил свою жизнь. Изредка писал. Но не приезжал. Боялся брата. Боялся болезни.

А Альберт? Альберт вообще не приезжал. Никогда.