Рик лежал на спине; холодная земля, покрытая прелой соломой, касалась его тела, словно рукой мертвеца. Он глубоко задышал, вбивая в себя запах подгнивших овощей, навоза и земли; ему казалось, будто он лежит в могиле.

Но чувствовал он себя нормально.

Почти нормально.

Ему хотелось, чтобы тьма у него над головой рассеялась и показались звезды, а не только расплывчатое, нервное, попросту жалкое пятно луны, всегда казавшейся ему чем-то несовершенным.

Рик всегда стремился увидеть звезды. Сила этого желания была сопоставима с волей к оргазму. А иногда – в те разы – и приводила к оргазму.

– Ну, сколько еще, Рик? – спросил Дейв, стуча зубами от холода. – Она, черт ее побери, может проторчать там всю ночь.

Рик увидел просвет в тучах, сквозь который на мгновение показались звезды. Он улыбнулся.

– Рик?

– Узнаешь это, Дейв?

Он лениво ткнул пальцем куда-то вверх и в сторону.

– Спутниковая антенна?

Рик повернулся к Дейву, оказавшись так близко, что задышал блондину прямо в лицо.

– Помнишь, Дейв?

Тот облизнул холодные губы.

– Конечно, Рик.

Дейв запомнил главным образом крики. А потом произошло нечто такое, что ему раз и навсегда захотелось вычеркнуть из памяти. Но Рик постоянно был тут как тут, живой свидетель всего, что произошло. Дейв уставился на небольшую металлическую тарелку серого цвета в каких-то двадцати ярдах отсюда, за забором, озаренную ярким лунным светом, и покачал головой, осознавая теперь уже все до конца, разглядывая знакомые приметы.

– Не думай об этом, Рик. Мы берем деньги и смываемся, договорились? Мне вообще непонятно, какого дьявола мы находимся здесь. О господи, пересечь границу! Это же чистое безумие! Послушай, Рик, давай вернемся. Она найдет наше сообщение и расплатится с нами. У нее ведь дети, ей не нужны никакие неприятности. Да что там, она же сама предложила деньги! Может, нам ей и угрожать не стоило, а, Рик? Если бы мы вели себя поучтивей, она бы и сама не ерепенилась.

Рик вскинул руку, молниеносно ухватил Дейва за шею, сжал ее с чудовищной силой, его пальцы едва не сломали шейные позвонки.

– Ты жив только потому, что слушаешься меня.

– Ты прав, Рик! Ты всегда прав! – судорожно выдохнул Дейв; его голос дрожал, стальные пальцы все еще стискивали ему горло.

– Всегда прав.

– Всегда, Рик.

Рик погладил его по белокурым волосам.

– Нам, Рик, без тебя не обойтись.

– Ты жив только потому, что слушаешься меня.

Какое-то время они пролежали молча.

– Что ты собираешься делать, Рик?

– Задать несколько вопросов.

– Нет, Рик!

– Ты говоришь «нет»?

– Рик, это не имеет значения. Верно ведь? Все позади.

– Это никогда не останется позади.

Рука Рика сильно хлестнула Дейва по щеке. Но тут плющ, увивающий крыльцо дома, озарился светом, и на пороге появилась Кэт Бреннигэн. Вплотную за ней шла Ханна Армитидж, огненно-рыжие волосы пламенели на свету.

– Езжайте осторожно, – четко донесся до них в ночи голос Ханны.

Кэт уселась за руль «мерседеса».

– Не забывайте, что я сказала вам относительно детей, – послышался предостерегающий ответ.

– Не забуду. И, Кэт, дождитесь, пока с вами не вступят в контакт. Расслабьтесь в гостинице. Отдохните. На это сейчас весь расчет, и вам надо отдаться на волю волн. Скоро все кончится, и вы сможете вернуться к себе в Вермонт.

«Мерседес», взревев, тронулся с места, передние фары выхватили из мрака низкорослый кустарник.

Рик вжался в землю, заставив Дейва проделать то же самое, плотно закрыл глаза до тех пор, пока шум мотора не затих вдали. Приборы ночного видения не смогли бы сейчас обнаружить его. Вновь открыв глаза, он увидел, что рыжая по-прежнему стоит на пороге, о чем-то задумавшись. Потом она повернулась и пошла в дом.

– Красотка, – прошептал Рик, отпуская Дейва.

– Давай же, Рик! Мы ее упустим!

– Где? В гостинице? Или ты этого не слышал?

– Слышал, – пробормотал Дейв, только теперь испугавшись по-настоящему.

Рик поднялся на ноги, его силуэт обозначился в скудном свете луны, он напружился, словно пантера, готовясь к прыжку.

– Пошли, Дейв.

– Пошли, Рик.

Ханна Армитидж сняла юбку и села на кровать в нижнем белье. Она чувствовала себя совершенно выхолощенной, понимая, что это реакция на таблетки, принятые ею сразу же после того, как позвонили из Лэнгли и распорядились заняться Кэт Бреннигэн. Она попыталась было вспомнить, сколько таблеток приняла с тех пор. Четыре? Шесть? И теперь без порции барбитуратов ей не уснуть. Она подумала о том, что пора бы всерьез заняться тем, что начало походить на нечто большее, чем просто привычка. А это повторялось каждый раз, когда возникали экстремальные ситуации.

– Ты боишься, – тихо произнесла она и мысленно продолжала: «Осознай это – и полдела сделано». Разыскав щетку для волос, она резко провела ею по голове. Стало только хуже.

Она никогда не чувствовала себя настолько беззащитной, как сейчас в Ирландии. В других, сплошь и рядом куда более опасных местах врага можно было распознать сразу: у него было другое лицо. Здешний – ничем не отличался от нее самой. Да что там, если часть ее самой – ее ирландская кровь – была во вражеском стане. «И, дура ты этакая, они ведь не с тобой воюют, а с англичанами. Вот пусть англичане за это и отвечают».

«Когда чувствуешь свою беззащитность, врагом тебе становится каждый». – Она вспомнила эти слова, произнесенные Патриком Бреннигэном, когда они вдвоем лежали в ее постели. Это произошло после того, как он сгоряча овладел ею впервые.

– Прости, Кэт, умение лгать с невинным видом – неотъемлемая часть нашего ремесла.

Ханна едва успела заметить какое-то темное пятно, когда рука уже сомкнулась у нее на горле, блокируя крик. Резкий щелчок стилета всего в нескольких миллиметрах от ее правого глаза поверг в неописуемый страх.

Она судорожно вздохнула в тот миг, когда хватка на мгновение ослабла, но тут же стальная рука вновь зажала ей рот.

– Только пикни – и ослепнешь навеки, поняла?

Она попыталась было кивнуть, но рука на горле не позволила ей сделать этого. На нее пахнуло грязью, землей, смертью – и у нее все сжалось внутри. «О господи, дай мне крикнуть! Дай мне крикнуть!»

– Утвердительный кивок, – раздался спокойный голос. – Так это у вас называется: утвердительный кивок. Договорились? Сейчас я уберу руку со рта и суну ее тебе между ног, и ты не издашь ни звука, разве что от удовольствия. А это может мне или понравиться, или не понравиться. Но на что бы ты ни решилась, делай это крайне осторожно. Поняла?

Ханна издала хриплый звук.

Его рука оторвалась от ее лица. На нее пахнуло свежим воздухом, кровь отхлынула от головы, и тысячи иголок вонзились в ее кожу. Она почувствовала, что теряет сознание, но понимала, что делать этого нельзя, если она хочет остаться в живых.

Он обхватил ее руками, и она содрогнулась.

– Отвращение? Мне это не по вкусу, – сказал Рик.

Она судорожно выдохнула, когда его палец, разорвав трусики, грубо проник в нее.

«Все, что угодно. Я сделаю все, что угодно. Только оставьте меня в живых». Сейчас она не могла думать ни о чем другом. Ни о ком, как такое могло случиться и почему; ни о служебном долге, ни об успехе операции – только борьба за выживание и тошнотворная мысль о лезвии в нескольких миллиметрах от ее глаз.

Рик зашептал:

– Я буду одновременно и кое-что спрашивать, и кое-что делать, потому что тебе это нравится, и потому что ты умна, и потому что будешь реагировать правильно, раз уж тебя готовили именно к этому. А тебя ведь готовили к самому худшему. – Она почти физически почувствовала, как возле ее уха зазмеилась его улыбка. – А их худшее кончается на том, с чего начинаю я.

Дейв выдохнул:

– Рик, прекрати, мать твою! Телохранитель еще тут.

– А он не услышит, верно? – Рик принялся трясти Ханну. – Верно?

– Верно, – прошептала она.

– Ну-ка, повтори! Услышит он?

– Нет!

Острое лезвие стилета лежало сейчас, закрывая ей глаза и упершись в переносицу. Оно еще было согрето теплом кожи Рика. Ханну затошнило.

Рик сказал:

– Убей его, Дейв. Только не разбуди детей.

Ханна что было силы зажмурилась, стараясь ускользнуть в полный мрак. Ей хотелось вновь превратиться в ребенка. И так, чтобы никогда не вырасти. Ей хотелось оказаться сейчас одной из дочек Кэт, очутиться среди них, почувствовать себя в такой же безопасности. Их ведь он не убьет. Нет, конечно, раз он даже не хочет будить их. Малейшая надежда находила стремительный отклик в ее душе. «Не убивай меня. Не мучай меня. Ну пожалуйста».

– Тебе нужно перевернуться, – зашептал меж тем ей на ухо голос. – Здесь, на кровати. На колени, головой вперед, по-мусульмански. Представь, будто ты молишься Аллаху.

Лезвие заскользило туда-сюда по ее телу. Она вздрагивала всякий раз, когда оно прикасалось ей к бедрам. Почувствовала, как легкое белье соскальзывает с нее.

– Давай же, – сказал Рик. – На колени. Немедленно. Скажи: хорошо.

– Хорошо.

– Вот так-то лучше.

Ханна зарылась лицом в простыню, но его пальцы заставили ее приподнять голову – и она увидела его одним округлившимся от ужаса глазом. Кожа у нее похолодела, она никогда еще не чувствовала себя настолько распахнутой, настолько беззащитной, настолько униженной. Она отчаянно закусила губу и попыталась подавить любые чувства – примерно так, как вырубают во всем доме свет. Я ничто. Она была ничто. Мясо на вертеле. Никто.

Она услышала ужасный щелчок, и ее глаз широко раскрылся, но на этот раз лезвие убрали. Едва успела облегченно вздохнуть, как тут же почувствовала прикосновение твердого металла. В том самом месте.

«О господи! Прошу тебя, не надо!»

– Сам Господь Бог, увидев в такой позе, непременно трахнул бы тебя, – сказал Рик.

Он безумец; Ханна понимала, что он безумец.

– Что тебе нужно?

– Все.

– Делай что хочешь. Что угодно. Только не причиняй мне боли!

– Расскажи мне все.

Он залез в нее большим пальцем.

– Все, что тебе известно.

Щелчок прозвучал резко, как будто лезвие ударилось обо что-то твердое, как будто оно стукнулось о кость. Удержавшись от крика, она почувствовала, как теплое лезвие плашмя улеглось ей на копчик. Ей хотелось, чтобы оно осталось там навсегда, не отрываясь от кожи, не…

Ханна рассказала ему все, что ей было известно, а он все это время похлопывал ее по спине, словно она была его любимой скотиной.

Она ощутила, как что-то в ней набухает, сочится, теплое и мокрое, и почувствовала отвращение к самой себе, затем его большой палец шевельнулся – и она поняла, что подмокла именно там.

Она закричала от внезапной мучительной боли, но его страшный удар заставил ее замолчать, оглушив ее сознание, ее тело и, к счастью, сведя почти всю боль на нет.

Только бы выжить – такая мысль, может быть, даже именно эти слова, – и все затерялось среди простыней. В ушах у нее стоял рев, море накатывало на нее теплыми волнами, а потом все пропало.

Сперва Картер решил, что это какой-то зверек. Какой-то зверек завозился у крепкой деревянной двери погреба, в котором его запер Мельшем. Он сидел в свободной позе, раскинув ноги; между ним и холодным каменным полом была только подушка от кресла, да и ту Мельшем решил принести только в самую последнюю минуту. Над головой безжалостно светили две голые электрические лампочки, словно подчеркивая его бессилие.

Он смирился с мыслью, что его посадили под арест. Да и он был бессилен предпринять что-нибудь против этого. Пока, по крайней мере, бессилен. И, пользуясь возможностью, подзаряжался энергией. Скоро ему представится случай, и он сумеет им воспользоваться. А для этого ему понадобятся вся его энергия, все ресурсы. Да, это случится скоро.

Он был преисполнен решимостью вызволить Кэт Бреннигэн из тенет ЦРУ – и по собственному горькому опыту знал: что бы они ни нарассказывали ей о ее предстоящем участии в операции, на деле от нее потребуется большее, куда большее, и каждый шаг окажется смертельно опасным.

Картер проследил за тем, как медленно поворачивается дверная ручка.

Это не зверек.

Он вскочил на ноги, двигаясь стремительно и бесшумно, подкрался к двери – и занял позицию, изготовившись высоко поднятыми локтями обрушить массивную дверь на голову каждому, кто из-за нее покажется.

В двери возник небольшой просвет, и он услышал свое имя. Его едва выдохнули, но это было, несомненно, его имя.

Ханна Армитидж ввалилась в погреб – обнаженная и истекающая кровью. Крови было слишком много, и лилась она слишком быстро, на деревянных ступенях лестницы, ведущей в погреб, пролегла кровавая дорожка – ее мучительный путь к нему. Он быстро осмотрел ее в поисках ран – и ничего не нашел.

Потом увидел – и содрогнулся от ужаса.

Он понимал, что она вот-вот умрет.

Ханна схватила его за руку с такой силой, что ему стало ясно: она и сама знает, что умирает.

– Послушай.

Он увидел, как она из последних сил пытается реализовать скудные возможности пройденной ею великолепной подготовки.

«А ведь Мельшем был наверху. И я слышал какой-то шум. Вот оно как».

Картер сразу же понял, что Мельшем мертв.

– Расскажи мне. Все.

Она так и сделала. Он выдавливал из нее информацию, как инквизитор, даже как палач; стыдясь этого, не преисполнившись суровой решимости.

Закончив рассказ, Ханна вцепилась в него руками и, приблизив его лицо вплотную к себе, прошептала:

– Он забрал детей! А я обещала ей! Верни их!

Картер почувствовал, как мурашки забегали у него по коже. Но в то же время испытал облегчение. Он-то ведь думал, что дети мертвы. Даже не решался спросить о них. О таких вещах не спрашивают. Он полагал, что ему самому предстояло обнаружить это. И справиться с собой.

Картер кивнул.

– Поклянись!

– Я их верну.

Он держал ее в объятиях, бессильный чем-то помочь ей. Баюкал ее и, наклонившись к самому ее уху, спросил:

– Кто это?

Уронив голову ему на плечо, Ханна вздохнула. Он встряхнул ее, но она продолжала висеть на нем как плеть. Он хлестнул ее по щеке, чтобы вдохнуть в нее жизнь.

– Мне надо знать, с кем бороться.

В ее тускнеющем взгляде по-прежнему жил страх.

– Он – само Зло.

– Кто?

Она умерла, так и не назвав злодея.

Картера внезапно охватила тоска одиночества. Если не считать присутствия безликого Зла, которое, как он понимал, хотя и удалилось на время, но напоминало о себе эхом над наковальней, расположенной куда ниже того погреба, в котором он сейчас находился. А может быть, это эхо – его собственная ярость?

Он все еще продолжал держать тело Ханны, и по-прежнему истекавшая из нее кровь пропитывала его одежду.

«Однажды, сынок, придет и твоя пора. Придет твоя пора собираться в далекую дорогу» – так говорил ему когда-то один старый вояка. Забытый, мертвый голос из забытого, мертвого прошлого.

– Еще не пора, сэр, – пробормотал Картер. – Еще не пора.

Тело Мельшема лежало под простынями, изломанное, со свернутой на сторону головой, напоминая растерзанную стервятником птицу. Точь-в-точь как тело девушки, которой было велено приглядывать за детьми.

Картер оставил его лежать в постели, не откинув простыню, точно так же, как не сбросил простыни с тела Бренды, когда, вопреки собственным ожиданиям, с известным облегчением увидел, что с ней не обошлись так же, как с Ханной Армитидж. Он сразу же подошел к тяжелому деревянному столу, на котором стоял миниатюрный компьютер. О компьютере и о коде ему вскользь упомянула Ханна.

Усевшись в низкое мягкое кресло, он увидел свое отражение в потускневшем от времени зеркале.

«Что-то я тебя, парень, нынче не узнаю».

– А надо бы узнавать, – пробормотал он вполголоса.

«Под покровом ночи сюда проник убийца и устроил резню – а ведь как пить дать во всем этом обвинят тебя!»

Картер осознавал, что ЦРУ скоро захочется побеседовать с ним, причем страшно захочется. И полиции тоже – и по обе стороны здешней границы, – если Лэнгли решит играть в открытую и передаст полиции его досье, в чем он был далеко не уверен. Он ведь неплохо знал порядки в Лэнгли. Там вполне могут захотеть дальнейшего его участия в игре – в своих собственных интересах, потому что он находится на поле боя и при этом ухитрился остаться в живых, – но и смерть его им может понадобиться тоже, а в идеале (для них) – использовать в своих целях его жизнь сейчас и смерть – потом. Но у него не было времени вникать в их хитроумные замыслы. Не было времени искать им объяснения, не было времени задаваться вопросами, не было времени ни на что, прежде всего потому, что женщина, которую он поклялся защитить, сама подставилась под удар самых безжалостных террористов в мире. Не было времени, пока он не затравит изверга, похитившего ее детей.

Ему надо было действовать – и стремительно. Но прежде чем сделать следующий шаг, ему необходимо было получить ответ на некоторые вопросы.

Он открыл миниатюрный компьютер, набрал переданный ему код – ОТДАЛЕННЫЙ ГРОМ – и заглянул в мозг ЦРУ.

Наконец ему кое-что стало ясно.

И это оказалось настоящим кошмаром.

Он закрыл компьютер, снял с себя окровавленную одежду, встал под душ в ванной Мельшема, нашел у него же в шкафу какую-то одежду, более или менее подошедшую ему по размеру, сжег затем собственную в керосиновой печи возле того самого погреба, в котором они его заперли.

Так он выполнял за ЦРУ работу «мусорщика».

На то у него имелись свои причины.

Миллион причин.

* * *

Они поехали вкруговую: на этой дороге войсковые патрули попадались реже всего. Они ехали то по территории Республики, то по земле Северной Ирландии. Ничто не позволяло им определить, где они в данную минуту находятся, никто их не останавливал, ничто кругом не менялось, кроме регистрационных номеров автомобилей, жавшихся к изящным бунгало за невысокими заборами, да кроме дорожного покрытия, которое заметно улучшилось, когда они пересекли невидимую черту, разделяющую две страны.

Дети глубоко спали с раскрытыми ртами. Рик скормил им снотворное, найденное на ночном столике у Ханны, в свою очередь щедро попользовавшись другими ее лекарствами.

Они мчались по главному хайвею на Белфаст; Дейв за рулем, Рик, глядя во все глаза, – рядом с ним, на пассажирском сиденье. Рик одну за другой курил сигареты с ментолом, пачку которых нашел на том же столике, что и амфетамины. Рик не был заядлым курильщиком, но как раз сейчас сочетание холодного ночного воздуха и горячего дыма у себя в легких доставляло ему удовольствие. Концепция единства и борьбы противоположностей всегда ему нравилась. Когда-то он читал Фицджеральда – их там, в Краснодаре, пичкали всем понемножку, – и ему запомнилось что-то насчет того, что художник – это человек, обладающий диаметрально противоположными взглядами на один и тот же предмет и все-таки сохраняющий способность действовать. А Рик всегда был художником. Мир был его подмостками, на которых реальность оказывалась равнозначна иллюзии. Вот почему он предпочитал стилет грубому складному ножу, которым его снабдили в Краснодаре… целую вечность назад… он любил стилет за артистизм, с которым таилось в руке маленькое серебряное лезвие, готовое рвануться наружу, напугать, устрашить, убить.

«Он похож на меня».

На дороге были солдаты. Помахивая фонариками, они велели машине остановиться. Красный свет прицела, снабженного прибором ночного видения, ни с чем нельзя было спутать. Он напоминал о том, что ночь еще не кончилась.

– Останавливаемся, Рик? – спросил Дейв, тревожно мотнув головой назад – туда, где спали дети.

– Останавливаемся. Следи за их глазами.

– Хорошо, Рик.

– Готов?

– Готов, Рик.

Резко затормозив, они остановились. Один из солдат (а всего патрульных было четверо) посветил фонарем вглубь салона.

– Дядюшкин помет, – улыбнулся Рик. Он сейчас на все сто процентов был похож на ирландца. – Рано он начал. Слишком рано. Вот и кончил раньше, чем мы успели начать.

Солдат посмотрел в его сторону.

– Ну, и что вы собираетесь делать?

– Да порыбачим немного. Детям хоть радость будет. Сами знаете.

– Ну, и где же вы порыбачите?

Факел вспыхнул прямо перед глазами Дейва, ослепляя его.

Он заморгал.

– Да… знаете… у Джайнт-Козвей…

Рик, казалось, вздохнул. Его правая рука, до сих пор безмятежно покоившаяся на колене, вынырнула оттуда, сжимая автоматический браунинг с глушителем, раздался двойной едва слышный – как сквозь подушку – удар, лицо в камуфляжной раскраске, склонившееся к окошку, разлетелось вдребезги, тело рухнуло на дорогу, ноги задергались… а Рик уже выскочил из машины, убивая быстро и бесшумно остальных, если не считать глухого чавканья выстрелов через глушитель.

– Поехали! – рявкнул он, плюхнувшись на сиденье и захлопнув за собой дверцу.

Машина взревела, сорвавшись с места. В воздухе запахло выхлопными газами.

– Объедь же их!

– Извини, Рик.

Рик закурил еще одну сигарету, поглядел на заднее сиденье.

– Ягнята, – сказал он. – Даже не шелохнулись.

– Но почему, Рик? Что он увидел?

Рик рассмеялся:

– Не увидел, а услышал, Дейв. Ты едва не сказал ему, куда мы едем.

– Я…

Дейва затрясло. Рик погладил его по затылку.

– Его глаза, Дейв. Он сличал нас с известными ему фотороботами. Ну, прошло-проехало, договорились?

– Но их же найдут!

Рик, рассмеявшись, ткнул в ночь рдеющим окурком.

– Думаешь, повстанцы допустят, чтобы убийство четырех английских солдат приписали кому-нибудь другому? Это же их боевая слава. Мы можем безбоязненно убивать англичан до тех пор, пока воды залива не станут алыми. У нас лицензия на отстрел. Однако езжай быстрее, я устал. Подумай, сколько радостей можно получить, заработав такую кучу денег!

Дейв поехал быстрее. Ночь постепенно переходила в утро. Глаза Дейва были безмятежны. «Хочется выжить, чтобы успеть потратить все эти деньги, Рик».

Первые лучи восходящего солнца залили призрачным блеском древние базальтовые скалы Джайнт-Козвей – гигантской дамбы на антиримском побережье. В постоялом дворе на вершине утеса, стоя у окна в крошечном номере, который он делил с Максом, Арни глазел на еще темные морские воды.

Не как внезапное озарение, но как постоянно крепнущая уверенность пришла к нему мысль: на какие бы дела он ни соглашался в компании с тремя остальными, у него не было ни малейшего желания отказаться от скромной, но добропорядочной авторемонтной мастерской с комфортабельной квартиркой на втором этаже, которая была у него в Лондоне, ради того, чтобы где-нибудь начать все сначала – независимо как от того, сколь приятным и соблазнительным могло оказаться это новое место, так и от того, сколько денег ему по дороге туда отвалят.

Истина заключалась в том, что Арни уже достиг всего, чего желал. Он обрел ту степень уверенности, каковая была возможна в заданных обстоятельствах, он обзавелся иммунитетом против того, что считал черной стороной своего бытия, приказы, отдаваемые ему, он выполнял с холодным, чуть ли не презрительным мастерством. Он был, разумеется, смертен и на вечную жизнь не рассчитывал; того, что у него уже было, хватило бы до конца дней – настань тот хоть завтра, хоть через сорок лет, – а жизнь более долгую он просто-напросто не мог себе представить.

А главное, у него была Сэнди, любящая его безумно, настолько безумно, что решилась обзавестись ребенком, не получив, да и не ожидая предложения о замужестве.

Арни даже не позволял себе помышлять о браке, по крайней мере в нынешних условиях, когда в Лондоне заправлял этот змий Кротков, который, как им всем было известно, некогда возглавлял под кодовым именем С. подпольный директорат, а сейчас, когда лица и обстоятельства самым решительным образом изменились, именовал себя Крамером, но по-прежнему держал их всех, даже Рика, мертвой хваткой.

Арни устало покачал головой. Как было ему, забытому всеми солдату проигранной войны, устоять против человека, сумевшего с такой легкостью переметнуться из собственного гнезда во вражеское? Против человека настолько умного, что он сумел добиться неслыханной власти, из простого контролера превратившись для былых подчиненных в абсолютного повелителя?

Крамер, некогда бывший Кротковым; злой рок Арни, возмездие ему за обман страны, успевшей стать для него истинной родиной. Прекрасная страна – и его внедрили сюда, чтобы уничтожить жизненно важные узлы ее обороны, когда поступит соответствующий сигнал из суровой школы вредительства, саботажа и бесшумного убийства, расположенной в Краснодаре на Северном Кавказе, – сигнал из школы, которую он закончил. А ведь сигнал этот должен был поступить с той же неотвратимостью, с какою идет вперед сама История! Денно и нощно ему твердили о том на протяжении двух лет, превращая его мозг в послушную машину, действующую безоговорочно и точно. Сигнал, ответив на который отважно и самозабвенно, в соответствии с двойной доктриной активных мероприятий (внедрение, дезинформация, избирательный террор и саботаж) и активных действий (массовые акции, включая теракты и убийства), можно было гарантировать грядущую победу.

Но как они солгали! Как жалко и позорно они провалились! Им не удалось выиграть хотя бы одного сражения на территории собственной страны.

Когда же в стране произошла революция и соотечественники Арни обрели свободу, ни его самого, ни других спецназовцев это не коснулось. О том, чтобы дело обстояло именно так, позаботился Крамер. О какой свободе могла идти речь, пока их будущее находилось в его руках? Пока ему самому – или его новым хозяевам – будет угодно использовать их, пока не отпадет такая надобность. Но отпадет ли она когда-нибудь?

Арни уронил голову на пропахшие машинным маслом руки автомеханика. Как же ему обезопасить то, что отныне кажется ему его истинной жизнью? Стать предателем? Он рассмеялся – да так громко, что едва не разбудил Макса, храпящего, как животное, в крошечной клетушке. Кого или что предстояло ему предать? Родину? Партию? Идеологию? Всего этого больше нет. С этим покончено. Правителями его родины были теперь гангстеры, коммерсанты, мешочники, поспешно поменявшие знамена и захватившие власть, едва бесконечно долгая холодная война закончилась, по слову поэта, не взрывом, а взвизгом. А наряду с этими париями, павшими так низко, оставались и люди, верные прошлому, – они, набравшись бесконечного терпения, ждали того часа, когда история – и мир вместе с нею – повернет на прежние рельсы. А может быть, так именно и произойдет? Но и в том и в другом случае самому Арни рассчитывать было не на что: некуда возвращаться, некого, да и нечего предавать. С этим было покончено. Теперь у него не оставалось никаких идеалов, никаких обязательств. Кроме как перед Сэнди и малышом. А каковы были его обязательства перед ними? Защитить их. Сохранить тот мир, который он выстроил для них. Но что он осмелится ради этого сделать?

Он играл с опасной мыслью – играл так же осторожно, как обращался бы с взрывателем бомбы, – не осмеливаясь взяться как следует, а только едва прикасаясь. Осторожно, пальцами, при свете зари он приподнял крышку шкатулки, в которой таились его темные страхи.

Арни опасался Крамера, но не боялся его. И давным-давно с превеликим удовольствием собственноручно убил бы этого ублюдка, не обеспечивай тот для всей четверки в долгосрочной перспективе надежную страховку против депортации или длительного тюремного заключения. Арни понимал, что действия, предпринятые ими за последние двадцать четыре часа, наверняка осложнят взаимоотношения Крамера с его новыми хозяевами – что само по себе не имело значения и даже могло доставить удовольствие любому другому, но только не ему. Для него это грозило обернуться катастрофой. Без протекции со стороны Крамера он был обречен.

Если ему не удастся обзавестись другим, еще более могущественным покровителем.

И если он, Арни, в состоянии остановить дальнейшее развитие задуманной акции.

И сейчас, в отсутствие Рика, для этого настал подходящий момент.

Но от одной мысли об этом ему стало смертельно страшно.

На него нахлынули воспоминания детства. Тайная катакомбная, едва освещенная свечами церковь на Украине; сельский священник, свершающий таинство; лик, начертанный на сухом камне, обращаясь к которому бородатый священник робко называл его Искусителем, Сатаной и Дьяволом. Но темноликий Искуситель был самым таинственным образом прекрасен – и затмевал самых лучезарных и дивноликих ангелов.

Рик украл у него глаза.

Арни боялся Рика.

Рику были чужды какие-либо сомнения.

Он вспомнил надменные слова инструктора главного учебного центра спецназа в рамках Краснодарского военного училища имени генерала армии Сергея Штеменко: «Мы избавим вас от невежества и дадим вам образование, но от предрассудков вас не способно избавить ничто».

Многие из его товарищей, услышав такое, мысленно посмеялись. Арни знал этот смех: он сам прибегал к его помощи, чтобы избавиться от страха перед силами куда более темными, чем противник, к борьбе с которым его готовили. Ему натренировали мозг и научили тело выдерживать любые нагрузки, но не смогли никак изменить его темную крестьянскую душу.

Он уже давно свыкся с мыслью, что в мире существуют вещи, не подлежащие изменению, точь-в-точь как и вещи, не подлежащие объяснению. И сейчас, почувствовав внезапную слабость во всем теле, он понял, что даже мысль о том, чтобы пойти против Рика, попадает под глубокий подсознательный запрет.

Рику доставляет удовольствие убивать. Арни не раз наблюдал это. Но за предательство Рик убивать не станет. Он оставит тебя в живых, чтобы насладиться твоими мучениями. Он сдерет с тебя кожу – и швырнет ее наземь рядом с тобой, бессильно кричащим и обливающимся кровью, – швырнет ее твоим призрачным двойникам, тщетно стучащимся во врата смерти.

И все же выхода у Арни не было. Если он не хочет потерять Сэнди и малыша. Потому что Крамер наверняка позаботится о том, чтобы он их никогда больше не увидел. А на это Арни пойти не мог.

Телефон-автомат был внизу, под лестницей, за входом в жалкий бар. Арни знал, кому звонить. Важной персоне. Серьезному человеку, изображенному на фотографии, которую показал им Крамер, прошипев: смотрите хорошенько, ни при каких обстоятельствах не причините этому человеку вреда. Жертвой был избран улыбчивый американец, который, как ягненок, должен был сам притопать на бойню, если они выполнят все пункты инструкции, а разговорную часть возьмет на себя Рик, потому что он умеет говорить в каком угодно тоне и стиле.

Знал Арни и куда звонить. В гостиницу, куда он доставил посылку после того, как Рик обернул эти штуки газетами и полиэтиленом и застегнул на косую молнию пластиковый мешок, в который были уложены три на редкость мирно выглядящих отрубленных головы.

Арни посмотрел на рассветное небо. Позвони – и все будет хорошо. Человек, возможная смерть которого способна испугать Крамера, наверняка должен оказаться достаточно могущественным, чтобы переустроить все по-своему. Такой человек сможет помочь Арни воссоединиться с Сэнди и с малышом, сможет сделать то, на что, даже незаконным путем, не способен Краснодар, – сможет превратить его в англичанина. А не в долбаного поляка.

А для этого ему надо было всего лишь позвонить.

И затем скрыться.

Позвонив, он уже не смог бы взглянуть Рику в глаза.

Потому что Рик обо всем догадается.

Рик видит его насквозь.

Рик умеет видеть страх, как другие видят свет.

И все же, во имя Сэнди и малыша, Арни пересек незримый барьер. Он спустился по скрипучей лестнице к телефону, висящему в темном простенке возле бара; он двигался бесшумно, как кошка, а сердце у него в груди замирало от страха. Отсюда он позвонил своему грядущему избавителю, зашептал, немея от страха, трясясь от страха и стыдясь страха, зашептал ему, стоя во тьме и проклиная себя за трусость.

За спиной у него скрипнула половица – и этот скрип показался ему выстрелом из винтовки, а наступившая после этого тишина – взрывом бомбы. Он прервал звонок и застыл на месте, ощущая как никогда остро кислый запах несвежего пива; где-то вдали ворочали камни – и в том же ритме билось сейчас его сердце; он ждал мягкого прикосновения, которое означало бы, что Рик начинает его убивать.

Звук передернутого ружейного затвора показался Арни ангельским пением. Рик убивал бесшумно. Только бесшумно. Оружия, применяемого им, вы бы никогда не услышали. Ружье в руках у Рика – такое просто немыслимо.

– Мне искренне жаль, – с сочным ольстерским акцентом пророкотал владелец постоялого двора. – К сожалению, я вас подслушал. Они мне никогда не простят. Вам ведь понятно, какие тут у нас дела. – Он вскинул двустволку. – Прочь от телефона! Если придется, я буду стрелять. Пошел вон! И не вздумай будить своих, не то тебе крышка. – Он быстро набрал номер, буквально вонзаясь пальцем в отверстия диска. – Это Кохрен. Вам лучше прибыть сюда. Прямо сейчас. Это уж ваше дело, а не мое. Я хочу, чтобы этого здесь не было, – за то я вам и плачу!

Он повесил трубку, пинком босой ноги открыл дверь в свою комнату, нащупал старинный выключатель, зажег свет.

– Давай сюда и садись. Тебе придется подождать. На твоем месте я что-нибудь придумал бы или хорошенько помолился.

Он закрыл дверь, невольно задев головой висящую на стене икону.

Арни затрясло от страха. Рик скоро вернется и убьет их всех. И его он тоже убьет, когда управится с остальными, – потому что Рик все видит и все слышит и убивает без предупреждения. И он, конечно же, все услышит.

«Если тебе повезет, ты умрешь раньше, чем он выйдет из тени. Если тебе повезет, они убьют тебя по глупости или в припадке гнева».

Он посмотрел на лик Христа.

«Неужели Ты и впрямь сильнее Сатаны, или священники лгут нам об этом только затем, чтобы мы ходили, низко склонив голову?»

Он расскажет им все, причем сразу же. Солжет, сказав, будто он, а не Рик отрубил головы. Они простые крестьяне, они не владеют собой – может, они и впрямь убьют его?

Но Рик может появиться и раньше, чем они.

Мысленным взором он увидел скульптурный торс Рика, пламенеющий на костре, как какой-нибудь замученный ангел; увидел, как пальцы Рика, распятого на кресте, вонзились в пах; увидел, как тот встал на цыпочки, пока с него живьем сдирали кожу; увидел темные глаза Рика, ищущие его во тьме, на скалах, где он лежал с остальными, не осмеливаясь поднять головы, не осмеливаясь даже дышать. Безмолвный, все видящий и все слышащий, терзаемый врагами Рик, спасающий своих друзей молчанием, но вместе с тем и убивающий их, испепеляющий их взглядом.

– Ты не можешь спасти меня от Рика, – сказал он Христу. – Я принадлежу Рику.

Он сказал себе: «А сейчас ты имеешь дело со стариком. С дедом. С кабатчиком». И удивился, заметив, что думает по-русски. Его единственный шанс был в мгновенном действии, пока не появятся, заметно ухудшив его положение, ирландцы.

И пока не появится Рик.

Он мысленно попрощался с Сэнди и с малышом – на всякий случай – и полез за пистолетом.