У Кэт не было выбора. «Мерседес» ей доставили – и ей не осталось ничего другого, кроме как сесть за руль и отправиться, куда они велели. Что она и сделала, онемев от ужаса. В зеркале заднего обзора она видела неотступно следующую за «мерседесом» машину, справедливо предполагая, что и большой автомобиль, едущий перед «мерседесом», принадлежит тоже им.

Выхода не было. Ее загнали в капкан, как зверька. Хуже того. В том же капкане, у нее в машине под задними сиденьями, размещалось чудовищное ядерное оружие, казавшееся, несмотря на свою неподвижность и неприметность, чуть ли не живым.

Попасть на борт парома оказалось просто, головокружительно просто, ее окружили таким вниманием, словно она отправлялась на отдых или возвращалась после него.

Ей хотелось закричать: «Обыщите эту проклятую машину, разберите ее по частям, как показывают в кино, арестуйте меня, бросьте в тюрьму, допрашивайте, пытайте, пока не докопаетесь до истины, – только не оставляйте меня здесь с этой штукой».

Ей заказали каюту, куда она сразу же и отправилась, чтобы немного собраться с мыслями. Даже в том случае, если у нее и не появится возможности сделать что-нибудь, не рискнув собственной жизнью и жизнями остальных пассажиров парома. Но ей надо было сосредоточиться на происходящем, надо было заглянуть правде в глаза, стряхнув с себя смертельную летаргию, томительную апатию, в которой она пребывала.

Ведь наверняка можно хоть что-нибудь предпринять?

Но что?

И как?

Она понятия не имела, кто конкретно за ней следит, – каждое хотя бы вполоборота обращенное к ней лицо внушало страх, хотя и было ясно, что это главным образом игра воображения. Она понятия не имела, сколько своих людей направили на паром повстанцы.

Но ведь здесь, в порту, такие меры предосторожности: как же им удается пронести на борт оружие?

Но это же Белфаст! Половина экипажа могла оказаться тайно сочувствующими повстанцам, и Кэт понимала это.

В полном отчаянии она присела на низкую койку. В сумочке у нее была фотография детей. Кэт достала ее, положила рядом и стала смотреть. Слез у нее уже не осталось. Неотвратимость предстоящей катастрофы лишала ее силы воли, но страх перед чудовищной трагедией, которая ожидает Лондон, никак не покидал ее. Она сама доставит смертоносное оружие массового поражения в сердце гигантского, густонаселенного города. Она, именно она, принесет смерть огромному количеству людей. Как это выразился Картер: «Когда счет перевалит за первую тысячу, кому будет охота считать дальше?»

Она начала молиться. По-настоящему, опустившись на колени и опершись на локти, молиться, как маленькая девочка. Она уже много лет не молилась. Практически забыла, как это делается. Она невидящими глазами смотрела на гладкую стену каюты, чувствуя себя замурованной в тесном пространстве между нижней и верхней койками; на мгновение ей показалось, будто она в безопасности, спрятавшись от чудовища, переправленного в трюм, и она вновь принялась молиться со всей истовостью, на которую была способна.

В конце концов она произнесла вслух:

– Пожалуйста, останови это. Если оно должно произойти, тут уж ничего не поделаешь. Но я прошу тебя остановить это. И вернуть мне детей. Пожалуйста, верни мне детей, и я сделаю все, что хочешь. Все, что угодно».

Больше Кэт ничего не могла поделать. Она прилегла на койку. Заснула. Бог оказался милостив – и сны не пришли.

Стук в дверь сразу же разбудил Кэт, сердце у нее бешено забилось, она снова вернулась в мир, и половины происходящего в котором была не способна понять, но тут до нее донесся голос стюарда, объявляющего о прибытии в Ливерпуль.

И весь кошмар наяву вновь открылся ей в своей неотвратимой очевидности.

Она откинулась к стенке каюты, закрыла глаза, забормотала: «О господи, нет, не надо!» Затем собралась с силами, чувствуя не прошедшую после сна невыносимую усталость, помылась холодной водой, убрала фотографию в сумочку и отправилась на автомобильную палубу.

Кэт мечтала только об одном – умереть; впрочем, она была уверена, что это произойдет уже скоро.

Она завела «мерседес» и стала ждать своей очереди на выгрузку. Из салона машины она заметила приклеенную снаружи к лобовому стеклу квитанцию или записку, но прочитать ее отсюда было невозможно. Вереница автомобилей неторопливо вплывала в серое ливерпульское утро.

Член судового экипажа (как можно было понять по его форме) дал ей отмашку, приказывая вывести машину из общей линии.

– Трансфер! – бросил он, наклонившись к окошку «мерседеса». – Следуйте вон за той машиной.

Ничего не поняв, Кэт кивнула. Кто этот человек? Друг? Враг? Член экипажа или посторонний, надевший чужую форму? Украл ее у кого-нибудь? Одолжил? Внешность у него была как у голливудского актера.

Да и во всем, что ее окружало, чувствовался некий налет театральности. Ярко горели прожектора, за спиной – паром, лебедки и подъемные краны по-прежнему работают: очередь машин и людей исполнена жизни со всеми ее надеждами, радостями и тревогами, тогда как она, Кэт, находясь в самой гуще, готовит им всем неминуемую гибель; либо одна мгновенная вспышка уничтожит и превратит в пар всю эту гигантскую декорацию.

Она почувствовала внезапное желание расхохотаться – и резко хлестнула себя по щеке, понимая, что начинается истерика.

Действуй. Не сиди просто так. Твое бездействие несет смерть людям.

«Проезжай вперед, – подумала она. – Хотя и движение не сулит надежды».

Она поехала, самым банальным образом подумав при этом, хватит ли бензина в перестроенном бензобаке «мерседеса».

«Пару ярдов до подъемного крана, миссис Бреннигэн, вот и все. И все для вас кончится, и вы преспокойно исчезнете. Вам понравится морской воздух».

«Морской воздух мне больше никогда не сможет понравиться. Я возненавидела его соленый запах. И запах автомобильных двигателей, и запах корабля, и запах собственного страха. Конечно, если у меня остались шансы что-нибудь ненавидеть. Или любить».

Машина, ехавшая перед «мерседесом», замедлила ход и остановилась, водитель, перегнувшись через пустое сиденье, заговорил о чем-то с человеком в форме члена экипажа. Они обменялись рукопожатиями.

После чего она увидела этого человека. Темноволосый, смуглый и красивый, одетый во все черное: черная куртка из лайки на черных молниях, черные джинсы, узкие черные туфли, легкие, как домашние тапочки. Он стоял в ожидании, с ленивой негой облокотясь о гигантскую стальную конструкцию, разделившую серое утреннее небо стрелой, уходящей, казалось, на целые мили. Она видела, с какой небрежностью держится он за металл. Ему бы ничего не стоило перемахнуть через эту громадину, подумала она.

Водитель выставил руку ладонью вперед, давая Кэт знать, чтобы она оставалась там, где находится, а сам неторопливо отъехал. «Никто не спешит, – подумала она. – Или это в моем сознании события прокручиваются в замедленном темпе? Я иду вслепую, а люди вокруг действуют стремительно и целеустремленно, но я слишком устала, чтобы замечать это».

Человек, взявший что-то в момент рукопожатия у водителя, направился к Кэт. Он шел вполоборота, ей было не видно его лица. Это оператор крана, предположила она, а если нет, то кто же собирается управляться с краном?

Человек в черном подошел, дернул за ручку двери; дверь была заперта, тогда он забарабанил пальцами по ветровому стеклу.

Кэт открыла окошко.

– Откройте дверцу, – приказал Рик.

– Кто вы такой?

Глаза его были непроницаемы и неумолимы. Ни тени сострадания. Сплошная пустота. И это было страшно.

– Откройте же!

Она так и сделала.

Он перекинул на заднее сиденье объемистый рюкзак и небольшую черную кожаную сумку, потом уселся на пассажирское сиденье рядом с ней.

Вблизи глаза у него оказались темными, нежными, сексуальными. И все это – в ярком свете здешних прожекторов, подумала Кэт. Жгут их, хотя уже светло. Вот почему все представляется ей таким нереальным.

«Опомнись! – одернула она себя. – Этот человек может тебе пригодиться. Веди себя как нужно».

– Кто вы такой? – повторила она.

Он оглянулся, казалось, хотел что-то ответить, но затем открыл бардачок, нащупал кнопки приемника и магнитофона, проверил, работают ли они, выключил.

– Что-нибудь не так?

Он ничего не ответил, настороженным взглядом осматривая внутреннее убранство салона. Перевел дух, быстро посмотрел из окна, на этот раз – в сторону моря, потом сказал:

– Я выдаю себя за отставного капитана чехословацкой армии, которому заплатили за то, чтобы он привел в боевую готовность и пустил в ход ту штуку, которая у вас в машине.

Она в недоумении посмотрела на него:

– Что-что?

Он повторил тот же монолог слово в слово, быстро и нервно.

А она все еще ничего не понимала.

– Вы говорите, что выдаете себя за кого-то?

– Я агент британской разведки. Посторонние называют ее МИ-6. Я включился в операцию вместо Мило. Это его имя. Мило Копецки. Мы следили за ним на протяжении нескольких месяцев. Разведданными подтверждается, что ему предстоит встреча с агентом тайной сети ИРА здесь, в Ливерпуле. Мы взяли его сегодня утром и выбили из него всю историю. Историю этой штуки. – Он кивнул вглубь салона. – Было решено, что я выдам себя за Мило. – Он показал ей паспорт с вклеенной туда собственной фотографией. – Чудовищный снимок, это уж точно. Но надо было быстро все провернуть.

Кэт покачала головой:

– Не понимаю. Вы что, хотите мне сказать, что все кончено? Что весь этот кошмар уже позади?

– К сожалению, нет. Послушайте, вам надо понять: мы собираемся пройти по всему его пути. Чтобы выйти на важных шишек. Не можем остановиться здесь и сейчас – это погубило бы всю операцию. Месяцы напряженного труда, человеческие жертвы, на которые нам, увы, пришлось пойти, – и все это зря?

Она огляделась по сторонам.

– А здесь, кроме вас, есть ваши люди? За нами следят?

– Слежка не очень плотная, но да, мы находимся под надежной защитой. Не волнуйтесь, мы полностью контролируем развитие событий.

Кэт резко покачала головой:

– Представляете себе, через что мне пришлось пройти?

Он потупился:

– Да уж.

– Но ведь что-то все равно не так, верно? В том-то и дело. Вы по-прежнему цепляетесь за меня. Почему?

– Наберитесь терпения, пока нам не удастся вывести вас изо всей этой истории. И перевезти в какое-нибудь безопасное место. Лучше всего – домой.

– Черт побери, но объясните же мне, что происходит! И мои дети…

Он перевел дух.

– К сожалению, ваши соотечественники повели себя крайне неразумно. – Он отвел глаза. – Произошло непредвиденное вмешательство вашего ЦРУ.

– Я знаю о вмешательстве чертова ЦРУ! Потому-то я и здесь. Но объясните мне, что случилось.

– ЦРУ провело вооруженный налет на людей, которые удерживали ваших детей. На людей из ИРА.

– Но они же сказали, что это не их рук дело!

– Увы… Но ведь это они сказали бы в любом случае, не правда ли?

Кэт глядела на него со все большим ужасом.

– Задействован был один из ваших отрядов специального назначения, «Дельта», наверное, точно не знаю какой, но руководили всем, разумеется, из Лэнгли. Как всегда. К сожалению, похоже на то, что Картер заодно с ними. Я знаю, что вы доверяли ему… но именно его действия и стали спусковым механизмом, именно из-за него все и пошло прахом. Он решил все переиначить по-своему. У них могло бы что-нибудь получиться, если бы не его… независимые действия.

– Вы хотите сказать, что они погибли? Вы! Хотите! Сказать! Что они! Погибли!

– Мне очень жаль. Когда началась заварушка, парни из ЦРУ меньше всего думали о безопасности ваших детей. Возможно, они просто попали под перекрестный огонь. У вас у самой должно иметься представление о том, как проводится войсковая операция. Ирак… Сомали…

– Заткнитесь! Черт вас побери, заткнитесь!

Внезапно машину обхватили клещи автопогрузчика. «Мерседес» вильнул, оторвался от палубы, завалился на бок, причем Кэт больно ударилась о дверцу. Она закричала, отчаянно ухватившись за ручку запертой двери, а машина меж тем взмыла высоко в небо, сначала над палубой, затем – над маслянисто поблескивающей черной морской водой, зависла, легко покачиваясь, над остающейся далеко внизу твердой землейю. Кэт снова закричала, просто чтобы прервать эту невыносимую тишину, она была уверена, что они вот-вот сорвутся вниз.

Он потянулся к ней, схватил ее, крепко сжал, притянул ее голову к себе, так что ее лицо глубоко зарылось в черную лайку его куртки. Она и сама в отчаянии прильнула к нему.

Автопогрузчик мягко и легко опустил машину на палубу, покрышки спружинили на стальном покрытии.

– Мне хочется умереть, – прошептала она, обнимая его и пряча лицо у него на груди. – Убейте меня. Пожалуйста, убейте меня.

Рик улыбнулся.

«Не так быстро», – подумал он.

«Лендровер» Мерфи он оставил на автостоянке, в порту, приобрел билет в два конца, что всегда было безопасней, поднялся на борт парома, прошел туда, где толпились пешие путешественники, с завистью наблюдая за тем, как на борт погружают одну машину за другой.

Он согласился с зевакой, оказавшимся рядом с ним, насчет того, что «Мерседес-500»-купе, который как раз поднимали на борт, – шикарная машина, с мрачноватым юмором отметив про себя, что у него самого так же мало шансов обзавестись «мерседесом», как у этого парома – обрести крылья и перенести их в Англию по воздуху; при этом Рик втайне улыбался, не забывая о том, что держит ногу – в буквальном смысле слова – на миллионе долларов в неновых стодолларовых купюрах, отмывать которые нет ни малейшей надобности.

Он заранее предвкушал, как распорядится деньгами.

Когда все закончится.

Возможно, он как раз купит «Мерседес-500», чтобы насладиться гротескностью ситуации. Но с полным, а вовсе не с перестроенным бензобаком, чтобы на этой машине можно было поехать куда угодно и ехать сколько угодно. Вольному воля.

Попрощавшись со случайным попутчиком, он отправился в ту сторону, где исчезали пассажиры-автомобилисты, увидел Кэт, но решил дать ей возможность совершить морское путешествие в одиночку. Скоро он сможет уделить ей куда больше времени. На звезды с ней полюбуется. Ей понравится его присутствие, его сила. Тем более что эта сила ей непременно понадобится. Он был намерен доставить ей бо́льшую боль, нежели та, которую она в состоянии вынести. На протяжении двух долгих праздных дней он будет причинять ей боль. Психическую и физическую. Именно в этом порядке. Он заставит ее принадлежать ему целиком. Превратится в спасительную соломинку для нее. А потом уберет эту соломинку. И ее тоже.

Он купил сэндвич и пакет охлажденного молока, попил и поел, потом заснул, безмятежно, как на туристическом привале, уронив голову на переплетенные руки, вытянув босые ноги на рюкзаке; но и муха, пролетевшая слишком близко, разбудила бы его. Он, разумеется, не боялся пароходных воров.

Однажды ему довелось убить вора. В полупустом поезде, глубокой ночью. Один удар – когда вор наклонился посмотреть, крепко ли он спит. Убил его, не пролив ни капли крови, скинул тело с поезда и забыл о нем, даже не удосужился почитать о загадочной смерти в газетах. Кроткову пришлось бы давать объяснения своим лондонским хозяевам, если бы полиция каким-нибудь образом вышла на Рика, но этого так и не произошло. Да он заранее знал, что так оно и будет: полиция с облегчением закроет дело о смерти какого-то ничтожества. Решат, что это несчастный случай. После падения, среди других увечий, будет не так-то просто отыскать след смертоносного удара.

Он проснулся, когда судовой двигатель застучал чуть иначе, чем прежде, встал и быстро пошел туда, где уже запирали магазинчики, торгующие беспошлинными товарами. Он узнал человека, фотографию которого видел в картотеке у Мерфи, подошел к нему и заговорил. Теперь его речь звучала абсолютно по-белфастски.

– У меня мало времени. Хотелось бы обойтись без очереди и без досмотра. Сможешь организовать это?

– Да кто ты такой?! – растерявшись, рявкнул повстанец.

– Господи! Я обеспечиваю доставку!

– На слово поверить прикажешь?

– Господи! Глянь сюда!

Повстанец явно запаниковал, но все же неуклюже взял паспорт Рика, раскрыл, осторожно глянул.

– Говно какое!

– Говно и есть, и я буду в говне, и вы все, и все ваше правое дело, если она взорвется здесь и разнесет весь пароход. На том и конец.

– Вниз! Живо!

– Пошли.

На уровне ватерлинии имелась дверь, за которой шел туннель, снабженный двойными перилами. Люди в форме подсобных рабочих кухни паковали пищевые отходы в мешки, готовя к сбросу на берег.

Рик надел мешковатую форму, которую ему предложили, положил сумку и рюкзак с деньгами в один из мешков для мусора и, не сказав ни слова, пошел прочь.

Он превратился сейчас в того, кем, в сущности, был всегда: в истинного мастера отвлекающих операций, морочащих и ослепляющих всех, кто задействован в деле; превратился в лесного духа, с каждым шагом приближающегося к тому месту, где он перестанет быть Риком и станет Мило.

Мило умер, не издав и звука. Умер, так ничего и не поняв. Умер, дожидаясь, как было условлено, несколько недель назад, связного ИРА в точно означенный час в точно означенном месте.

Рик при этом ничего не взял у него. У Мило и не оставалось ничего, чего Рик уже не похитил у него заранее, включая имя.

Теперь все было в порядке.

Он подошел к проходу, высматривая ее.

Готовясь к тому, что он сломается.

Как тогда, на горе, Макс, Арни и Дейв готовились к тому, что сломается он.

Но он не сломался – он стал самим собой.

Имелась только одна свободная каюта, причем весьма жалкая: двухъярусная койка, занавешенная ниша – подобие шкафа (в котором к тому же уже висела чья-то одежда, сейчас брезгливо отодвинутая в сторону), узкий складной столик и два металлических кресла, тоже раскладные.

Капитан провел их сюда, явно рассерженный, стараясь избавиться от них как можно быстрее.

– Придется вам потесниться. Ничего иного предложить не могу.

Кэт было наплевать. Ей сейчас на все было наплевать. Даже на бомбу. Она перестала ее бояться.

Кэт забралась на нижнюю койку, свернулась в клубок, накрыла голову подушкой. Она плакала, пока сон не сморил ее под равномерный гул двигателя, отзывавшийся в матрасе под ухом слабою дрожью. Но прежде чем усталость взяла свое и Кэт наконец уснула, прошла, казалось, целая вечность.

Когда она проснулась и села в постели, чувствуя себя больной и старой, он сидел в раскладном кресле и не спускал с нее глаз.

– Что у вас с рукой? – глухо спросила она.

Он посмотрел на грязную повязку на руке, которую едва не пробило насквозь импровизированное оружие Картера.

– Мило оказал сопротивление. Он кое-что припрятал. Да все это пустяки.

Она поднялась с койки, готовая заняться чем угодно, лишь бы ни о чем не думать и ничего не чувствовать. И ничего не помнить.

– Куда вы?

– У вас повязка грязная. Строго говоря, то даже не повязка. А в коридоре на стене есть аптечка.

Он поднял голову.

– Амбулатория. В море это называется амбулаторией.

Пожав плечами, Кэт вышла из каюты и вернулась с набором первой медицинской помощи. Она разложила второе кресло, села и стала разбинтовывать руку Рика. Взглянув на раненую руку, она так и ахнула.

– Чем же вы поранились?

– Чем-то вроде дротика.

– Должно быть, страшно болит.

– Боль в мозгу.

– Простите.

– За что вы просите прощения? Не вы же это сделали. Не вы же причинили мне боль.

Кэт пожала плечами:

– Кому-нибудь надо извиняться и за страдания, причиняемые другими.

– Но нельзя же чувствовать себя ответственным за весь мир.

– А разве каждый из нас не несет свою долю ответственности за все, что происходит?

– Это нирвана, – пробормотал он.

– При чем тут нирвана? Что конкретно вы подразумеваете под этим словом?

– Прекращение индивидуального существования. Это буддистская концепция.

– Судя по всему, вы ее изучали.

Он пристально посмотрел на нее.

– Возможно, я ее прочувствовал.

Кэт не отвела взгляда.

– Каким образом?

– Это не имеет значения.

Кэт протерла рану антисептическим раствором, невольно подумав при этом: может быть, так и становятся сиделками? Стараются умерить чужую боль, чтобы забыть о собственной?

– Как вас зовут по-настоящему? – спросила она.

– Не понял?

– Каково ваше настоящее имя? Вы ведь не Мило, как его там по фамилии. Но кто же вы?

Рик поморгал. Он не задумывался над этим вопросом. Не изобрел подходящую кандидатуру. Там, где должен был существовать определенный человек, в его душе зияла пустота. Не просто пустота, но свидетельство его собственной неудачи. «Ты устал». Только этим и можно было утешиться. Но он не признавал утешений – ни применительно к другим, ни применительно к самому себе.

– Вам не разрешено раскрыть свое имя?

Он поглядел на изуродованную руку.

– Нет. Честно говоря, нет.

– Но вы не похожи на человека, который мог бы носить имя Мило. Удивляюсь, как они вам поверили.

– Они?

– ИРА.

– Они в глаза не видели Мило, он входит в состав другой террористической организации, причем в Германии. Личными делами они между собой не обмениваются. Так или иначе, представителей ИРА на борту нет. Они появятся только в Лондоне. Они решили не обнаруживать себя до самой последней минуты. Люди в ливерпульском порту полагают, что это операция по контрабандному ввозу наркотиков. Капитан и члены команды придерживаются того же мнения.

Ему не нравилось, что она задает столько вопросов – особенно занимаясь обработкой его раны, – это заставляло его выбалтывать слишком многое. Слишком много правды. По меньшей мере той правды, которая была доступна Мерфи. Правды об операции настолько секретной, что ей даже не решились дать кодовое название.

– Ну а что будет там, в Лондоне? Вы их убьете? Вы один – их всех? А вы ведь получили такую серьезную рану при аресте одного-единственного преступника. – Она испытующе посмотрела на него. – К вам кто-нибудь придет на помощь?

Он растерялся; сейчас особенно остро ощущалось отсутствие фиктивной личности, которую он не успел изобрести, чтобы его версия выглядела убедительной. В каюте – и в душе у него – был сейчас только Рик.

– Ричард Кайн, – произнес он наконец. – Меня зовут Ричард Кайн.

Кэт оценивающе посмотрела на него.

– Ричард. Это вам больше подходит. У вас характерная для англичанина внешность.

«Но я не англичанин!» – Он едва не выкрикнул это, отчаянно заморгав и почувствовав, как в душе у него поднимается злоба.

Она продолжала обрабатывать рану, проявляя немалую сноровку. Перевязав рану и проверив его пальцы на сгиб в суставах, наконец деликатно выпустила руку Рика.

– Как вы это по-матерински проделали.

Кэт отчаянно заморгала, в глазах у нее появились слезы.

– Простите.

Она покачала головой. Полезла в сумочку, достала носовой платок. Машинально отметила, что духов с пульверизатором в сумочке почему-то нет.

– Я прошла подготовку, – сказала она. – Первая медицинская помощь. Это скверная рана. Вам не сделали укола? Противостолбнячный? Надо бы сделать.

– Нет.

– На борту непременно должно найтись что-нибудь в этом роде. Я выясню. А если нет, то вам лучше будет немедленно заняться этим после того, как… – Она мрачно посмотрела на него. – Если вам и вашим людям удастся остановить это безумие.

– А если не удастся, рана уже не будет иметь никакого значения. Не так ли?

– Вы удивительно хладнокровны, особенно если учесть ситуацию, в которую попали.

– Я же сказал вам, что на борту сейчас террористов нет. Нам ничто не грозит. Мы вольны заняться, чем нам вздумается.

– Только не убежать.

Он улыбнулся:

– А вы хотели бы прыгнуть за борт? Или украсть спасательную шлюпку? Но тут я вам не товарищ.

– А когда мы будем в Лондоне?

– Через два дня, если капитан выдержит расчетную скорость, а ведь за это ему и платят. Он может подняться по реке в центр Лондона – до моста Тауэр-бридж; лоцмана ему ждать не придется, в этом нет ничего сложного. Он совершает эти рейсы регулярно. Привозит из Роттердама корм для животных.

– «Мерседес-бенц» с начинкой в виде атомной бомбы недурно в это вписывается.

– Это первый такой случай.

– А вы неплохо осведомлены о таких делах, верно?

– Служба такая.

Она испытующе посмотрела на него.

– А много ли вам известно о моей службе? То есть о моем задании? И о деле, которым занимался мой муж?

Рик помолчал, проверил, хорошо ли сидит повязка.

– Но что-то же вам должно быть известно! Расскажите мне! Я заслужила правду.

Он встал.

– Хорошая погода. Почему бы нам не прогуляться по палубе?

Она смерила его упрямым взглядом.

– Но лжи я больше не потерплю.

– На нас обоих снизойдет свет истины.

– Когда же?

– Когда все закончится.

Кэт поднялась на ноги – в то же мгновение внезапно и отчаянно остро осознав, что нуждается в тепле чужого человеческого тела. И она прижалась к нему. Они обнялись – и на мгновение она успела подумать о том, кто из двоих испытывает сейчас большее страдание. А потом, когда волна его темных волос упала ей на лицо, она испытала удивительное чувство: ей показалось, будто она вдыхает запах собственных, куда-то запропастившихся духов. Слабый аромат, причудливо смешанный с запахом моря. Но она понимала, что это ей всего лишь почудилось. Да и ничего удивительного – в смятении, в котором она сейчас пребывала.