– А вот и она, – сказал Макалистер.

Они стояли на холодных камнях под набережной, выйдя к самой воде; до рассвета еще оставалось около часа, но его дыхание уже сквозило там и тут внезапными вспышками света среди затемненных строений неопределенного назначения, каких всегда полно в прибрежной зоне; его дыхание чувствовалось и в какой-то суете, звуках, движениях, в визге электромоторов и в позвякивании молочных бутылок на тележках, развозимых наверху под тусклыми уличными фонарями.

Картер сказал:

– Мне пора.

– Сделайте для нее все, что сможете. Вы ведь понимаете, что мог сделать с ней он.

– И наверное, уже сделал.

Макалистер покачал головой:

– Сомневаюсь. Даже пиратскому сброду, каким является экипаж этого судна, не пришлось бы по душе то, что он способен вытворить с женщиной. Если он и впрямь взялся за свое, они просто выкинули его за борт вместе со всем, что от нее осталось. Они контрабандисты, а не убийцы. Ну а если и убийцы, то уж, во всяком случае, не изверги. И стать соучастниками в таком деле им не захотелось бы наверняка. Спасая свою жизнь? Тоже вряд ли. Моряки и преступники играют по разным правилам. Чтобы пойти на это, им надо было бы оказаться безумцами, а на море редко встречаются безумцы. Нет, мне кажется, она жива. Единственное, что требуется от вас, – спасти ее от него, причем как можно быстрее.

Картер мотнул головой в сторону большого черного автомобиля, остановившегося чуть дальше по берегу. Это был передвижной командный и координационный пункт.

– Не понимаю, почему не эвакуировали людей.

– А с какой, по-вашему, территории можно эвакуировать людей без того, чтобы началась всеобщая паника? А она начнется, можете мне поверить. Люди перестали безропотно выполнять распоряжения. Перестали повиноваться слепо. Они спорят, они требуют объяснений. Они упорствуют. Нет, сейчас решили мудрее. Даже с учетом возможного риска. «Техперсонал» должен справиться. Они проникнут, сделают свое дело, и, если будет на то Божья воля, мы с вами выпьем лучшую в нашей жизни чашку чая в том автокафе, о котором я вам рассказывал. Вам надо будет всего лишь доставить ее вниз по реке. Я буду ждать.

– Пусть это будет не чай, а кофе, причем с орешками. Тогда мы договорились.

– Вы в Лондоне, а здесь пьют чай, и всем это нравится. Удачи!

– Я вернусь.

Картер крепко пожал протянутую ему Макалистером руку и пошел прочь. Он был одет точь-в-точь как служащий специальной береговой охраны – во все черное от бескозырки до бронежилета и сапог, и точно такой же черный ручной пулемет «Хеклер-и-Кох» висел у него на груди.

– Удачи, – повторил Макалистер, наблюдая за тем, как Картер вклинивается в ряды охраны, а сами эти ряды разворачиваются в боевом порядке вдоль берега.

Кэт услышала, как он спускается с верхней койки.

– Куда это вы?

– Уже скоро, – прошептал он.

– Где мы? В Лондоне?

– Да.

– И что вы собираетесь делать? Подать знак вашим людям?

– Да.

– Ричард!

– Что?

– Берегите себя.

– Хорошо.

– Вы вернетесь?

– Да.

– Когда?

– Мы уйдем отсюда вместе.

И он исчез.

Кэт осталась лежать, еще не вполне проснувшись. Ей никогда не встречался такой человек, как он. И никогда с ней не происходило ничего подобного, как в последнюю пару дней. Она совершенно утратила чувство реальности. Чувство реальности и уверенности в своих силах, даже если наполовину все это и было ложью. Вермонт – его словно вовсе не было. Дети… дети остались в какой-то другой жизни. Боль она испытывала, но приглушенную. Ей казалось, что все происходящее с ней – результат пережитого шока. Она подозревала, что находится на грани срыва и даже что он уже произошел.

Она испытывала к нему благодарность. Он оказался безупречным британским джентльменом. Как будто нарочно решил разыгрывать во взаимоотношениях с ней эту роль. Вошел в нее. Даже, пожалуй, время от времени переигрывал – но она понимала, что это лишь затем, чтобы ободрить ее, чтобы помочь ей сбросить чрезмерное напряжение. Ей казалось, что он испытывает чувство вины – из-за того, что оказался вынужден доставить ей трагическое известие. В этом отношении он напоминал Риордана. Но страдал при этом еще сильнее.

Он не прикоснулся к ней и пальцем. После того как они судорожно обнялись в каюте, он нарочито соблюдал дистанцию. Спал на верхней койке, забираясь туда с легкостью акробата и с грациозностью танцовщика.

И в этом смысле не был похож на британского джентльмена.

Она даже ни разу не видела, как он переодевается. Когда ему случилось мыться в крошечной душевой дальше по коридору, он удалился туда одетым и возвратился одетым. Она не понимала, с какой стати ему было бы стыдиться своего тела – напротив, он казался превосходно сложенным и наверняка был в отличной форме, – поэтому она решила, что он всего-навсего стесняется женщин. Или, может быть, только ее?

Или все дело было в опасности? В той отчаянной ситуации, в которую они попали? Возможно, он целиком и полностью сконцентрировался на себе самом, сознательно не обращая на нее никакого внимания? Кэт ощущала в нем внутреннюю борьбу. Она хорошо чувствовала людей. И его она тоже чувствовала. Он казался ей таким одиноким и несчастным.

В Вермонте она дружила с иммигрантами из России и сейчас, время от времени, улавливала в нем сходство с ними. Та же упрямая и строгая основательность. Русская тяжеловесность. А также вкрадчивость, превращавшая его, когда она не смотрела на него и не заговаривала с ним, практически в невидимку. Нет, не в невидимку, тут было нечто иное. Казалось, будто он отсутствует или, по меньшей мере, старается отсутствовать.

Но затем он вдруг поворачивался к ней, улыбался ей своей чисто английской, исполненной самоиронии, улыбкой – и вновь с ним становилось уютно. Оба его лика были ей по душе. Что касается его самого, он мог сколько угодно удаляться от нее, но за эти короткие дни она прониклась ощущением близости, которую еще ни разу в жизни не чувствовала с друзьями.

«Может быть, именно такова природа умирания?» – мысленно спрашивала она себя. Ты принимаешь смерть – и в этом все дело. Пытаешься найти в ней нечто светлое. Ищешь светлое. Улыбаешься, а если на душе у тебя печаль, она не проявляет себя никак, остается призрачной тенью, не омрачающей ни тебя, ни твоих близких.

Кэт со всей определенностью угадала в нем танцовщика. Классической школы, разумеется. Балет, а ведь она обожает балет. Она улыбнулась, представив себе его в балетном трико. Разумеется, в черном. Фигура у него безупречная – она понимала это, хоть он и стеснялся раздеться перед ней.

В тот же образ хорошо вписывалась и его привычка разгуливать босиком – даже когда они поднимались на палубу полюбоваться морем и звездами. «Ни тени английского снобизма», – сказала она ему. Он ничего не ответил; продолжал глядеть на звезды так, словно изголодался по ним.

По мере того как шло время, у него, казалось, оставалось все меньше желания разговаривать с ней, все меньше желания отвечать на ее вопросы. Он походил на лжеца, уже растратившего весь запас своих россказней.

Если не считать того, что она верила ему безоговорочно. Он рисковал жизнью ради нее или, как минимум, вместе с ней, поэтому вера в его слова была естественной. Была честной.

Каким-то странным образом он напоминал ей Картера: та же глубокая выдержка, то же отсутствие внешне проявляемых чувств, точно так же он ассоциировался у нее с плотиной – неподвижной и несокрушимой. Она решила, что такая повадка зиждется на профессиональном бесстрашии. И как знать, может быть, это цена, которую нужно платить за профессиональное бесстрашие?

Он неистовей Картера, сквозь сон подумала она. Картер уцелеет в любой переделке, относительно Ричарда она не была в этом на сто процентов уверена. Внутренне уцелеет – вот о чем она думала.

Она еще полежала, возможно, и поспала; разбудил ее чудной звук – выколачивали подушки, – и она подумала: кому это взбрело в голову убирать постели? Или на пароходе есть дети – и они принялись кидаться друг в друга подушками? Но вдруг разволновалась, села в постели, недавний сон как рукой сняло, сердце заколотилось так, словно очутилось не в груди, а во рту, и страх разбежался по всему ее телу мириадами муравьев, потому что она догадалась, потому что внезапно ей стало совершенно ясно одно: чудовище в глубине парохода вот-вот сработает – и распылит ее в ничтожные атомы.

Кэт зажмурилась от страха.

Грохот, с которым распахнули дверь в каюту, означал – и она понимала это, – что наступил конец.

Рик влез на лестницу и стал выбираться из трюма, ощущая босыми пятками холод железных проржавленных ступеней. По-кошачьи перебирая всеми четырьмя конечностями, он стремился наверх – туда, где в квадратном проеме (и это было видно ему отсюда) на фоне синего неба все еще мерцали несколько звезд.

«Все кончено. Настанет рассвет, но не принесет откровения».

У него сосало под ложечкой. А глаза горели. Мир уже брошен в пучину пламени – и он видел его сейчас перевернутым, словно не поднимался в проем, а спускался в кромешную бездну. Он не оступался, потому что не привык оступаться. Каковым бы ни оказалось предстоящее мучение, оно не могло быть ни большим, ни меньшим, чем то, что он испытывал сейчас – и всегда.

Он забрался наверх. Вылез наружу. Глубоко вздохнул, раскинул руки, воскликнул по-русски:

– Звезды, берите меня!

Удар был чудовищным, сила – всесокрушающей, даже его могучее тело не имело шанса устоять перед этой силой; он вцепился в перила, но его стальные пальцы оказались вялыми и беспомощными, ухватиться ему не удалось, он потерял равновесие, зашатался и полетел вниз, не успев даже сообразить, что его тело приняло с близкого расстояния очередь из ручного пулемета «Хеклер-и-Кох».

Вода сначала оказалась ледяной – настолько ледяной, что сразу же погасила бушующее в нем пламя, – но затем она окружила его теплом, стала теплой, как кровь; инерция его падения меж тем замедлилась и сошла на нет, он успокоился. Он ощутил истому; ветер, веющий над рекой, казался мягким бризом, дующим из какого-то давным-давно позабытого лета – из того лета, когда каждое чувство обладало прелестью новизны и длилось почти бесконечно. Его несло по течению лицом к звездам.

«Смерти главное не противиться», – вспомнил он чьи-то слова. Возможно, так говорила его красавица матушка.

Он и не стал противиться.

Картер зажал ей рот бескозыркой, чтобы заглушить ее крики, потом подхватил на руки и понес на палубу, бегом, сознавая, какую прекрасную мишень представляет собой с ее обмякшим телом на руках, и уже за несколько шагов до спасительно открытой дверцы заорал: «Едем! Едем! Едем!»

И только потом, когда они оказались значительно ниже по течению, которое несло их наперегонки с мощным и оглушительно грохочущим двигателем катера, – только потом он спросил у нее:

– С вами все в порядке? Он вас не обидел?

Но Кэт ничего не поняла.

А когда он объяснил ей, не захотела поверить.

Она не верила ему до тех пор, пока при свете речного фонаря у входа в автокафе не увидела высокую фигуру Макалистера. К груди он прижимал златокудрую девчушку, а двое других детей стояли рядом, крепко держась за его надежную руку.

Она заплакала, закричала, принялась целовать Картера и Макалистера, зацеловала и затискала детей, которые, веселые и бодрые, ясноглазые, заревели только потому, что так отчаянно плакала она, но скоро все это переросло в смех и улыбки, а над головами у них меж тем победоносно поднималось по небу солнце.

Зазвонил телефон прямой связи. Премьер-министр взял трубку.

Голос министра внутренних дел зазвучал раздраженно:

– Я только что узнал. Налет на торговое судно в акватории Лондона? Силами специальной береговой охраны? Все это как гром среди ясного неба. И прошу прощения, почему не задействовали группу «Кобра»? В конце концов, настолько серьезная угроза со стороны террористов…

– Никаких террористов, – сухо уточнил премьер-министр. – Речь идет о наркотиках. И не такая большая партия, как кое-кто надеялся обнаружить. Но арестован крупный наркоделец – это капитан корабля, – и наши люди не сомневаются, что он сдаст еще кое-кого. Могло повезти и сильнее, но тут уж ничего не поделаешь. Вмешательства «Кобры» не потребовалось.

– Ах, вот как! Что ж, в таком случае люди заслуживают поощрения. Почему бы вам не устроить из этого небольшую шумиху. Пресса и прочее. На ниве борьбы с нарушителями правопорядка нам так редко удается чем-нибудь похвастаться.

– Хорошая мысль. В этой связи можно сослаться на источники из Роттердама.

– Мне следовало бы получить полную информацию.

– Оперативную работу осуществляло МИ-6, – хладнокровно солгал премьер-министр. – Вам известно, что они не склонны чересчур распространяться о своих делах. Защита источников и тому подобное. Меня самого ввели в курс дела буквально только что.

– Что ж, наконец они получат возможность оправдать хоть чем-нибудь свой новый дворец в Воксхолле, не так ли?

– Раз уж вы упомянули об этом… парламентские дебаты о судьбе этой службы ожидают нас в ближайшее время. Мне кажется, пришла пора хотя бы приблизительно оценить их расходы – и масштабы их автономии. Потрясти их негласно, но основательно. Вреда от этого не будет. Как вам кажется?

– Согласен. Нельзя давать им раскидывать свою сеть чересчур широко. После того как исчезла красная опасность, они разве что за нами самими не шпионят! Недаром же теперь шутят: отношения с Вашингтоном складываются в последнее время так, что непонятно, кто с кем воюет.

– Уж так устроен мир!

– Звучит как эпитафия.

– А это всего лишь хорошо усвоенный урок. Осторожность никому не помешает. К сожалению, эти слова стали в наши дни основополагающим принципом высокой политики.

– Осторожность не принцип, а предпосылка. Так выразился Дизраэли[7].

– Что ж, кое в чем он разбирался.

Премьер-министр, положив трубку, внимательно посмотрел на документ, доставленный ему сегодня утром с набережной нарочным на мотоцикле. После чего потянулся к другому телефону:

– Я понимаю, что время неурочное, но мне хотелось бы срочно поговорить с президентом.

Он терпеливо вслушался в неуклюжие отговорки.

– Что ж, если и впрямь так трудно разбудить его, то я вынужден положиться в этом вопросе на ваше мнение. Но если его придется разбудить по какой-нибудь не в пример более срочной причине, то передайте ему, что звонил премьер-министр из Лондона. У меня для него приготовлен список, который может ему понадобиться в скором времени. Собственно говоря, именно за этим списком и охотилось ЦРУ – так меня, по крайней мере, информировали. Ах, вот как? Вы его разбудите? Да, разумеется, я подожду.

Поднеся трубку к уху, премьер-министр в ожидании ответа принялся разбирать содержимое одной из своих красных папок.

Он улыбнулся, услышав знакомый – хотя звучащий сейчас напряженно, а может быть, и потрясенно – голос.

– Доброе утро, господин президент, – радостно начал он. – Я так рад, что мы сумели вновь помочь друг другу…