Кэт Бреннигэн проводила отъезжающего на «ягуаре» Картера взглядом. Он уже созвонился с Френкелем, условился о передаче денег. Теперь она не увидится с Картером до тех пор, пока все не останется позади, – хотя она и понимала, что он вместе с Френкелем проследит за тем, как ее заберет черное такси, и только потом отправится отдавать деньги и, дай-то бог, привезет ей детей.

Ей было отчаянно одиноко. И страшно. Она стояла, не зная, что делать дальше; дикие перепады настроения опустошали ее – но сейчас она вдобавок оказалась в эмоциональном плане на самом дне.

Сзади к ней подступилась тетушка Дорис.

– Он вернется. Когда любишь, всегда волнуешься. Пойдемте выпьем чаю.

Кэт улыбнулась:

– Дело не в любви.

Тетушка Дорис подмигнула ей:

– Но где-то близко. Вы улыбнулись, вот так-то лучше.

Кэт прошла за хозяйкой на кухню, наблюдая за тем, как колышутся округлые бедра под цветастым платьем, которое, судя по всему, было сшито из той же ткани, что и занавески в спальне. Кэт отдала бы сейчас все на свете, лишь бы оказаться на месте тетушки Дорис – и вновь обрести способность свободно ходить, разговаривать и думать, не чувствуя тяжелых черных туч над головой, а в душе – тревогу и боль.

И страх.

Сейчас она уже ни о чем не могла подумать или вспомнить, не испытав одновременно приступа страха. Мир и покой в душе окончились, казалось ей, целую жизнь тому назад, а может, их и не было вовсе, может, они ей только снились, а на самом деле Кэт всегда находилась под пыткой.

«Думай о чем-нибудь хорошем, о чем-нибудь позитивном, о чем-нибудь, что поможет тебе остаться на плаву».

Она подумала о своем доме в Вермонте, о том, как он красив, элегантен, забавен, – но все сразу же померкло, как небесно-синие глаза Патрика, улыбающиеся ей, а смех ее детей обернулся криком.

«Картер, если ты вернешь их мне целыми и невредимыми, можешь получить от меня все, что захочешь, – или всю меня целиком – и на сколько тебе угодно».

Но Картер не хотел ее. Картер хотел отомстить. Хотел вернуть профессиональную честь. И это было почти так же страшно, как ровный и безжалостный голос, угрожавший по телефону убить ее крошечную дочурку.

Она не услышала, как зазвонил телефон, – и только увидела, как тетушка Дорис взяла трубку и, на ходу распутывая скрутившийся провод, подала ей:

– Не называет имени, говорит, что вы ждете ее звонка. Объясните ей, что вежливость никому еще не мешала.

Отвернувшись, тетушка Дорис принялась разливать чай по чашкам.

– Мы знаем, где вы находитесь, – произнес все тот же голос школьной учительницы, сухой, как мел, и столь же резкий, как в первый раз. – Пойдете по улице до конца. В южную сторону. Потом направо. Вам придется пройти через ворота. Поняли?

– Я не круглая идиотка! – не сдержавшись, рявкнула Кэт.

Тетушка Дорис улыбнулась.

– Объясните этой женщине, чтоб она не вздумала доставлять нам ненужные хлопоты. Одно ее слово – и у дорогого племянничка появится в животе еще одна дырка.

– Я ей этого говорить не буду!

– Что ж, как вам угодно. Но ключи «мерседеса» вы оставите в машине, а больше нам ничего и не потребуется.

– Если кто-нибудь пострадает, я отказываюсь от какого бы то ни было сотрудничества!

Резкий смешок.

– Ну, и пошла на… Кто ты, по-твоему, такая? Захочешь, значит, сделаешь. И не болтай. А займись делом.

– Какие вы все же противные!

В ответе прозвучала издевка.

– Наверное, поэтому вы, расчудесные янки, когда что-то не получается, обращаетесь к нам за помощью.

И «школьная учительница» дала отбой.

Тетушка Дорис вновь повернулась к Кэт:

– Судя по всему, дорогая, у вас какие-то неприятности.

Кэт выложила на стол ключи от «мерседеса»:

– Кое-кому хочется их забрать. Понятия не имею, для чего им понадобилась моя машина. Больше я вам сказать ничего не могу. Люди они не слишком приятные. Хочу, чтобы вы это осознали. Пожалуйста, поверьте мне. Единственное, что я могу сказать вам, – я спасаю сейчас своих детей. И мне приходится делать то, что я делаю. Но я не хочу, чтобы кто-нибудь при этом пострадал. Дело и так складывается скверно.

Тетушка Дорис села за стол напротив Кэт, тяжелые груди нависли над гладкой сосновой столешницей, полные руки легли на нее. Тетушка Дорис пристально посмотрела на Кэт, потом кивнула:

– Вашего мужа убили. А он хотел дать нам работу. До сих пор я вас просто не узнавала. Вы утратили недавний блеск. – Она сделала паузу, вздохнула. – Не следовало вам, дорогая, говорить то, что вы сказали с экрана, – здесь, в Белфасте, не следовало. Из-за этого все и пошло прахом, верно?

Кэт кивнула:

– С этого началось.

– И что же я должна для вас сделать?

– Все, что они скажут.

– Не то они убьют меня?

– Вашего племянника.

– Ах так! Вот чем они пригрозили. Так они и думают: сикось-накось. Видите, каково это – жить у нас?

Кэт почувствовала, что на глаза у нее наворачиваются слезы, она глубоко вобрала в легкие воздуха, потянулась к сигаретам тетушки Дорис, взяла себе одну.

Тетушка Дорис щелкнула зажигалкой.

– Не волнуйтесь, дорогая. Лишь бы оно сработало.

Кэт закурила. Пламя зажигалки погасло.

– Мне страшно.

– Нам всем страшно. Так мы и живем. Изо дня в день.

Кэт оттолкнула зажигалку, смяла сигарету в руке, поглядела на пепел и крошки на ладони.

– Моих детей похитили.

Она сломалась, она уже всхлипывала.

Тетушка Дорис встала, подошла к ней, обняла за плечи, погладила по волосам.

– Повстанцы? Они забрали ваших деток?

– Не знаю. Все слишком сложно. Извините, мне вообще ничего не следовало бы говорить вам – это навлекает на вас опасность. Просто сделайте, как они скажут. Пусть забирают машину. Наплевать мне на эту чертову машину!

– Но вы ведь собираетесь к ним? А на вас-то не наплевать.

– Я вынуждена. Это часть всей истории.

– А потом?

– Потом я вернусь сюда и начну ждать возвращения Картера. Если Бог будет милостив, с моими детьми.

Она попыталась привести нервы в порядок, нашла в сумочке носовой платок, вытерла глаза.

– Я дождусь вашего возвращения.

Кэт улыбнулась:

– Вы очень добры. Это совершенно не обязательно.

– Это обязательно.

Кэт встала.

– Скоро они приедут. Они заберут меня в конце улицы. Мне нужно собраться.

Тетушка Дорис снизу вверх посмотрела на нее.

– За меня не беспокойтесь, я вас не подведу. А сейчас вам пора. И поверьте, все образуется.

Кэт открыла входную дверь, вышла на ухоженную дорожку у дома тетушки Дорис и сразу же увидела «ягуар» дальше по улице, увидела, как Картер едва заметно кивнул ей, и сразу же почувствовала сильное облегчение. По ее настоянию Картер отправится за детьми без оружия. Она припрятала пистолет, пока он спал, и категорически отказалась вернуть его; в конце концов Картер сдался и даже признал ее правоту.

«Кроме денег, Маркус, вам не понадобится никакого оружия. Воспользуйтесь этим оружием – и верните детей, отвезите их в безопасное место».

И сейчас, несмотря на ободряющий кивок Картера, Кэт какой-то частью души почувствовала, что обрекла его на гибель, решив привычного средства самозащиты, но ведь у нее не было другого выбора! Не отними она у него пистолет, он не устоял бы перед искушением пустить его в ход, помножив убойную силу оружия на собственное умение, он отпустил бы поводья гнева, буквально пожирающего его, что она ощутила, когда он лежал рядом с ней. Как раз этот гнев и помешал ему овладеть ею – так подсказал ей инстинкт – или, может быть, обманул, помогая избавиться от унижения оказаться отвергнутой.

Она дошла до ворот.

Черт побери. Повсюду ищешь поддержки. Делай то, что тебе нужно делать! У тебя нет плеча, на которое можно опереться. И тебе не нужно никакого плеча! Ты сама – и только ты – и пора уже пройти через эти ворота и встретиться с ними лицом к лицу.

«Но теперь ты раздобыла деньги, и продолжать эту авантюру больше нет надобности», – прозвучал у нее в душе жалобный, даже протестующий голос.

Только послушайся его – и они убьют тебя. Не ИРА. Убьют твои обожаемые соотечественники. Защитники всего, что тебе дорого и страшно, – от яблочного пирога твоей матушки до нейтронной бомбы.

«И мои дети останутся сиротами, и при них будет только незадачливый телохранитель, и отсроченный гнев старого лысого орла рано или поздно обрушится им на головы».

Она пошла по улице, в южную сторону, как ей было велено, пошла прочь от защиты, гарантируемой из «ягуара» человеком, поклявшимся защищать ее, пошла, готовясь провести еще один бой в своей маленькой личной войне, вопреки почти неизбежному поражению, вопреки всем врагам, вопреки всем флагам, даже вопреки себе самой.

Кэт понимала, что когда все закончится, если ей удастся пройти через все и остаться в живых, то, каким бы ни был итог войны, она доведет ее до истинного, а не навязанного ей обстоятельствами конца. И не здесь, на сотрясаемых разрывами бомб улицах Белфаста, а среди высоковольтных секретных линий Лэнгли и на широких авеню Вашингтона. Она использует ум и профессиональные знания адвоката, использует проснувшиеся у нее в душе чувства, использует свой опыт – свой здешний опыт, – чтобы попробовать доказать, что никакая необходимость – пусть даже насущная необходимость – не должна, вопреки их собственной воле, губить жизнь людей, которые государственные органы призваны защищать.

Она услышала гул, означающий, что «ягуар» подъехал ближе; ее сердце отчаянно забилось, но она сознательно не обратила на это никакого внимания. Закурила сигарету из пачки, которую ей дала с собой тетушка Дорис, глубоко затянулась, на мгновение закрыла глаза, потом посмотрела вверх, на грязно-серое небо. Затем раздавила сигарету мыском туфли.

Те, кто должен был забрать ее, запаздывали, поэтому у нее нашлось время увидеть, как трое мужчин выходят из невзрачной машины, быстро идут по дорожке к дверям тетушки Дорис, звонят в звонок, как тетушка Дорис открывает им, как они протискиваются мимо нее в холл, причем идущий последним хватает ее за полную руку и тоже затаскивает вглубь дома.

«Не обижайте ее», – прошептала она.

Больше она ничего не смогла увидеть, потому что за ней приехали. Приехало такси, черное, как погребальные дроги, но вместе с тем и грязное, лишь кое-где сверху протертое тряпкой, трясущееся, ходящее ходуном… Женщина, сидящая в салоне, открыла дверцу и быстро втянула Кэт в машину.

– Поехали! – рявкнула она и откинулась на спинку сиденья. Потом, поглядев, на Кэт, заметила: – Чудовищно выглядишь. По телевизору из тебя сделали просто кинозвезду. Вот что значит для тебя потеря мужа? Что ж, надо было за него покрепче держаться.

Кэт бросила на себя взгляд в зеркало. «Она права. И тетушка Дорис тоже права. Мне можно дать все семьдесят. И к тому же я умираю. Нет, действительно умираю. И буду умирать до тех пор, пока не сумею вернуть детей. Так что пошли вы все к … матери!» Она вызывающе посмотрела на спутницу.

– Это вас раздражает, не так ли? Но знаете ли, миссис потаскуха Бреннигэн, есть своя прелесть в том, чтобы быть уродливой. Никто не прельстится тобой.

В зеркале Кэт было видно и лицо спутницы: плоское, строгое, с поджатыми губами и воспаленными глазами, в которых читалась злоба, большое родимое пятно в пол-лба заставляло одну из бровей постоянно тянуться кверху.

– Заткнись, – бросила Кэт. – Отвези меня к тому, кто принимает решения и отдает тебе приказы.

– Настанет время, когда в обмен на все свои деньги ты получишь пулю в затылок. И ждать осталось совсем недолго.

«Какие еще деньги? – едва не вырвалось у Кэт. – Нет у меня никаких денег. Да и никогда не было!» Но она сдержалась и, отвернувшись, принялась смотреть в окно.

Женщина вцепилась ей в волосы, резким рывком заставила ее пригнуть голову.

– Твои деньги уже убили нескольких наших парней. Один из них был моим младшим братишкой. Ну, и кому же ты заплатила, сучка? Каким-нибудь свиньям из «техперсонала», решившим немного приработать на стороне? Чего ты добивалась? Чего?

Водитель открыл форточку в разделяющем салон стекле.

– Не убивай ее, Мойра.

– Ничего себе, сучка! Головы! Вот она как! А ей ведь и точно прислали головы!

– Хватит тебе.

– Не хватит!

Машина запетляла, потому что водитель следил не столько за дорогой, сколько за тем, что происходит в салоне, за стеклянной перегородкой.

– Отпусти ее! Или, клянусь богом, я остановлю машину и так задам тебе, что всю жизнь помнить будешь!

Женщина повалила Кэт на пол, плюнула ей в голову.

– Вот тебе, сука!

Водитель от греха подальше закрыл форточку.

Кэт снизу вверх посмотрела на женщину.

– Мне жаль, что твоего брата убили. Если он неповинен в убийстве, то мне действительно его жаль.

– Неповинен он был, что верно, то верно. Пойми, сучка, твоего мужа замочили не мы. Англичане его прикончили, потому что пронюхали, что он ведет с нами переговоры. Английская разведка еще и не на такое способна. Зеленая слизь – так их называют в армии, – такие они и есть на самом деле, с той только разницей, что они не зеленые, а желтые, потому что зеленый – это славный цвет Ирландии. Желтые трусливые ублюдки, которые отрубают головы спящим подросткам. Ему едва исполнилось девятнадцать – и был он такой ревностный католик, что еще ни разу не спал с бабой! Можешь в такое поверить? О господи!

– Он был одним из вас – значит, не так уж был невинен.

– Да что ты вообще во всем этом смыслишь? Держала бы лучше свое идиотское мнение при себе. Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что все это значит. Кровь – вот что тут задействовано – десятилетиями льющаяся кровь. Никто не сдается без боя, когда его убивают. Вы деретесь – и мы деремся. И будем драться до тех пор, пока последний поганый англичанин не уберется из наших мест. Или не умрет.

Машина остановилась, вся при этом затрясшись, салон был едва освещен лампами дневного света с вывески соседнего здания. Моросил мелкий дождик, капли парили в воздухе, как мириады крошечных насекомых, ударяясь о стекла машины. Кэт, по-прежнему скорчившаяся на полу, посмотрела вверх и увидела темное небо, в котором мигали сигнальные огни самолета. Внезапно ей захотелось оказаться там, в самолете, в мягком кресле, оказаться надежно пристегнутой ремнями безопасности, – но тут же вспомнила, какой удар обрушился на нее в самолете, когда она прилетела в Белфаст.

«Я не верю в происходящее сейчас со мной. Пожалуйста, разбудите меня в Вермонте, с горами вокруг дома и с любовью в доме, и чтобы все оказались живы и здоровы».

– Приехали, сучка, – сказала женщина и со всей силы ударила Кэт ногой в тяжелой туфле.

Кэт пришла в себя, ярость не мешала ей сохранять самообладание.

– Вы никогда не одержите победу. Потому что у вас не хватает смелости или ума признать, что вы потерпели поражение. Поступите так – и вам отдадут всё. Всё, слышите меня? Всю эту забытую богом страну! Тогда они уйдут сами, под звуки оркестра, со всеми своими знаменами. Англичане всегда так поступают. Или вы историю не изучали, идиотка несчастная?

Она вышла из машины.

Улица была мрачной; грубая сплошная стена тянулась вдоль одной ее стороны, бараки – разных размеров и высоты, никак не сочетающиеся друг с другом, поставленные на время, но оставшиеся навсегда, – вдоль другой. Укрепленная граница, разделяющая два враждующих между собой племени. Колючая проволока была пропущена повсюду, где закрадывалась хоть малейшая надежда, что здесь можно вскарабкаться вверх или перелезть через стену, – она окружала дома, гаражи, все, что угодно. Так, наверное, обстояло дело в Берлине по другую сторону стены, пока ее не сровняли с землей.

Кэт оказалась у массивной, неприступной на вид, двери, вырубленной в фасаде напоминающего бункер бетонного здания; окна, разумеется, затемнены и зарешечены, внутрь заглянуть невозможно. Надо всем этим зданием витала аура жестокости. Причем слепой жестокости.

На углу здания была вывеска, в которой отсутствовало несколько букв. Нечто зеленое. Разумеется, зеленое, подумала она. На другой стороне улицы это было бы непременно алое. Чудовищная банальность всего этого была просто оглушительна.

Ей захотелось убраться прочь отсюда. Прочь из этого страшного места.

«Если мне суждено выбраться отсюда, я впредь буду смотреть на мир другими глазами».

Водитель, выйдя из машины, встал рядом с Кэт. Он мотнул головой в сторону машины:

– Простите ее, у нее горе.

– У всех горе.

– Это точно. – Водитель в резком ритме побарабанил пальцами по двери, затем нажал на кнопку звонка, затем, частя, сказал: – Все в порядке, это Син, она тут, открывайте, погодка поганая.

– И мужа моего вы сюда привозили? – спросила Кэт.

Водитель кивнул.

– Где мы?

– Это не имеет значения.

– Мне хочется знать. Мне хочется знать, черт вас побери, где он провел свои последние часы!

Водитель искоса посмотрел на нее. На его густых бровях уже образовались большие влажные капли, они поблескивали. Он смахнул их.

– Это было не здесь. Его убили не здесь, понятно? И не мы!

– Но он же был здесь. Вы его сюда привезли.

– Ну и что? Место как место. Один из районов Белфаста. Торфяное Болото, если это и вправду имеет для вас значение. Да что вам вообще известно об этом городе? О господи!

– Достаточно, чтобы захотелось отсюда выбраться.

– Скажите это своим друзьям-англичанам, может, они захотят составить вам компанию.

– У меня нет друзей-англичан. Один намечался – но вы его только что убили. Это Ален Риордан.

– Ах, этот. Но его нельзя было не убить. Член правительства, сами понимаете.

– Он был экономистом!

– Это одно и то же.

С грохотом открылась дверь, тяжелая решетка, установленная за ней, отъехала в сторону.

В холле сидел на раскладном стуле толстячок, прямо на животе у него лежал револьвер, как на мягкой, свисающей в обе стороны подушке. Толстячок мотнул головой вглубь дома:

– Он там.

Кэт заметила перемену в человеке, доставившем ее сюда, – он как-то подобрался.

– Значит, и остальные там?

– А до остальных тебе дела нет, верно? – ухмыльнулся толстячок, сняв револьвер с живота. – Лучше ступай туда вместе с ней.

Водитель, кивнув, повел Кэт через вторую тяжелую дверь; она с удивлением увидела залитые бетоном жестянки с пивом, выставленные вдоль стены.

Здесь находился второй охранник: этот не сидел, а стоял, держа на весу громоздкое автоматическое оружие, выглядящее куда более внушительно, нежели револьвер толстячка. Кэт видела такое оружие только в кино: оно изрыгало огонь, за несколько секунд разнося в щепки громадные предметы. Сейчас это оружие выглядело в руках у охранника до смешного маленьким и, при всей своей громоздкости, как бы игрушечным, да к тому же тусклым от испещряющих ствол царапин – словом, совсем не таким сверкающим сталью, как на экране. Но так оно выглядело еще страшнее.

«Обстрелянное. Из него убивали людей. Из него могут убить и меня».

– Сюда, – распорядился охранник, стволом указывая направление вдоль по коридору.

Кэт ожидала увидеть здесь революционную символику: знамена, иконы и тому подобное. А увидела обшарпанный бар, ни украшений, ни музыки, просто сидят мужики и молча пьют. Здесь царила атмосфера ожидания. Атмосфера насилия.

Здесь Кэт увидела еще больше жестянок из-под пива, залитых цементом, – они пирамидой возвышались у пожарного выхода. Это крепость, подумала она. Никому сюда не войти. Никому отсюда не выйти. Живым.

– Быстрее! – рявкнул охранник.

И вновь они очутились в коридоре. «Прогулка на эшафот», – подумала Кэт, вспоминая, как тяжело захлопнулась за ней дверь.

И тут это произошло.

Впервые за все время с начала этой заварухи странный покой окутал ее душу подобно мягкому, легкому плащу. Ей стало не страшно умереть. Она чувствовала себя на диво спокойно. Она очутилась там, где очутилась, и больше ничего не могла предпринять, чтобы изменить течение событий даже во имя собственного спасения. Все было предопределено заранее. То ли она останется в живых, то ли умрет, но это уже не имело никакого значения. Инстинктивно она понимала, что это ее разум заранее примиряется со смертью: она даже с любопытством подумала о том, как это произойдет на здешних подмостках – где смерть была внезапна, перманентна, возможна и даже вероятна, – тот же самый покой, который ощущает она. Словно внезапно стихла буря и Кэт лежа на спине, поплыла в теплой удерживающей ее на поверхности воде вниз по течению, а нежный ветерок овевает ей руки и ноги, лицо и волосы. Она улыбнулась. Она испытала чуть ли не блаженство. С ее детьми все будет в порядке. Маркус Картер – отличный и могущественный человек. Он никогда не оставит их.

– С кем мне разговаривать? – спросила она.

– Никаких имен, – ответил охранник. Он подтолкнул ее по направлению к еще одной двери. Постучал, открыл, подтолкнул ее еще раз. – Давайте же! – и ушел, закрыв дверь снаружи.

Она услышала, как дверь запирают на засовы и замки. «Один, другой, третий, четвертый». Потом тишина. Меж тем у двери никого не было. «Он волшебник, – подумала она. – Или здесь есть кто-то еще».

В комнате стояла мертвая тишина, не слышалось ни единого шороха. Плоское пространство. Никто не поднялся поприветствовать ее. Все продолжали сидеть и курили. Повсюду были расставлены пепельницы. Сигаретный дым кольцами поднимался к вентиляционному отверстию где-то под потолком.

Во главе стола сидел, по-видимому, председатель этого собрания (хотя никто не сказал ей, что здесь происходит собрание): высокий, с красивыми, хотя с уже седеющими волнистыми волосами. Его лицо показалось Кэт знакомым. Его бесцветные глаза были безжизненны, как у снулой рыбы; это потому, что он убил слишком много народу, подумалось Кэт. «Но ничто больше не сможет испугать тебя. Ты преодолела страх, ты забыла, что это такое». Ей стало жаль этого человека, как она пожалела бы высеченного розгами ребенка, но она почувствовала, что он убьет ее не моргнув и глазом, если это будет соответствовать их целям, и поэтому поспешила подавить жалость.

«Надо выжить, – сказала она себе. – Когда имеешь дело с волками, то Боже тебя сохрани обнаружить слабость или трусость, они сразу же тебя сожрут».

Председательствующий сказал:

– Присядьте, миссис Бреннигэн, нам надо завершить приготовления к поездке.

Она села в свободное кресло.

– Приготовления к путешествию? Не понимаю, о чем речь.

– В первоначальном плане произошли перемены. Убийство вашего мужа – в котором, кстати, мы не повинны – все чрезвычайно усложнило. Свобода перемещения ограничена. Англичане свирепствуют. А как раз сейчас нам надо быть в состоянии… флюида. Если можно так выразиться. Вы американка, с вами они захотят быть галантными, поэтому для вас не составит труда. Нам нужно, чтобы вы кое-что нам доставили. Сейчас мы отогнали ваш замечательный «мерседес» в одну из наших автомастерских. Мы производим некоторую структурную перестройку бензобака. С тем, который мы там установим, вы и до конца улицы не доедете. Хотя это, разумеется, преувеличение. До порта вы на нем дотянете. Но беспокоиться тут будет не о чем, потому что вам почти не понадобится или вовсе не понадобится ехать, как только вы окажетесь на борту парома, идущего в Ливерпуль. Несколько ярдов до крана – только и всего. На этом ваша миссия закончится, и вы будете свободны. Уверен, что вам понравится морской воздух.

Ничего не понимающая Кэт уставилась на него:

– Насколько я понимаю, договоренность с моим мужем…

– Претерпела перемену, миссис Бреннигэн, как я вам уже сказал. Вам крайне хочется заполучить то, что имеется в нашем распоряжении. Вы можете считать нас идиотами, но мы таковыми не являемся. Ваши земляки с радостью внимают анекдотам об ирландцах. Вместо этого им стоило бы прислушаться к взрывам наших бомб.

Ей удалось сохранить бесстрастное выражение лица, хотя насчет глаз она не была абсолютно уверена.

– Мои земляки?

В безжизненных глазах ее собеседника вспыхнуло нечто вроде улыбки.

– Послушайте. Англичане внедряют к нам своих агентов, а мы внедряем своих агентов к англичанам, таковы правила здешней игры. Просто поразительно, как легко дает о себе знать самая малость ирландской крови, как лихо пересиливает она всегдашнее законопослушание! Не зря же говорится, что кровь дает о себе знать всегда, верно? А там, где ирландской крови слишком мало или нет вовсе, мы всегда можем положиться на идеологию. Я хочу сказать: после того как на Востоке встали на путь демократии, у тех, кто придерживается противоположной точки зрения, остался не слишком широкий выбор, верно? И мы счастливы предоставить им место в наших душах.

Ухмыльнувшись, он продемонстрировал ей работу отличного дантиста, наверняка получившего диплом в США.

– Объясни ей, что нужно сделать, и пусть проваливает, – буркнул мужчина в очках, сидящий справа от председательствующего и, по-видимому, являющийся его заместителем.

Тот вздохнул.

– Перед нами интеллигентная женщина. Ей необходимо все как следует растолковать, иначе ее будут мучить сомнения и она не сможет выполнить наше задание успешно.

Кэт в ужасе смотрела на него, чувствуя, как у нее на устах умирают слова, которые она собиралась произнести вслух, как растворяется в памяти инструктаж, полученный от Ханны Армитидж. Единственное, что твердо присутствовало в памяти, – это постоянно напоминающее о себе предостережение Картера: «Раз в жизни каждому приходится пройти по лезвию бритвы во имя тех, кого любишь».

Она набрала полные легкие воздуха.

– Значит, вам известно, что мы с мужем рассчитываем в нашем бизнесе на определенную поддержку. Хорошо, на правительственную поддержку, не стану отпираться. Что ж, в наше время в этом нет ничего необычного. И вам нечего было прибегать к помощи осведомителей. Вы могли почерпнуть те же сведения из «Тайма» или «Ньюсуика». Сделки с оружием, опирающиеся на финансовую поддержку правительства, – это новость из позавчерашней газеты. И я не понимаю, в какой мере это может побудить вас отказаться от достигнутого соглашения.

– Миссис Бреннигэн, нам известно, что вы вовсе не торговка автозапчастями, втайне занимающаяся наукоемким современным оружием. И я не говорю вам, что соглашение не может быть достигнуто, не говорю, что оно сорвано, – я объясняю вам, что нам стало известно о том, что мы имеем дело не лично с вами. Не лично с вами, не имеющей отношения к тревогам своей великой, но раздирающей себя на части страны. Честно говоря, мы с самого начала наших контактов с вашим мужем знали, что речь идет не о частной сделке. На авансцене был он, а на заднем плене – полная тележка или, может быть, здесь уместней сказать, полный лимузин правительственных чиновников высокого ранга, телефонные номера которых не значатся в справочниках, – и все они, как это нынче говорят… под стрессом? Нет, скорее, в страшной панике. А установить причины этого оказалось нетрудно после того, как мы выяснили, за какой именно информацией вы охотитесь. – Он подался вперед, начав проявлять признаки нетерпения. – Нам необходима от вас эта дополнительная услуга. Мы просто чуть-чуть повышаем цену. Не спрашивая на то, разумеется, вашего согласия. Мы не торгуемся, мы констатируем.

– Оговоренной ценой были ракеты «Стингер».

– И это остается в силе. Речь идет о надбавке. Или наценке. Называйте это как угодно.

– По этому поводу мне необходимо проконсультироваться.

Очкастый вступил в разговор:

– Нет. Мы вели переговоры с вашим мужем исходя из того, что он человек совершенно независимый. В его… гм… отсутствие вы выразили готовность заменить его на той же основе. Следовательно, никаких консультаций.

«Сейчас, – подумала Кэт. – Твоя жизнь и будущее твоих детей зависит от этого. Спроси сейчас». И она заговорила деревянным голосом, хотя мысленно репетировала этот вопрос тысячу раз:

– А у вас действительно имеется необходимая нам информация? Террористические группы в США, снабжаемые такого рода оружием?

– Нам известны даже даты, когда они намереваются пустить его в ход, миссис Бреннигэн. Но мы не скажем вам ни слова, пока вы не отбуксируете свой чудесный автомобиль немецкого производства куда нам нужно. Капитан корабля будет хранить его как зеницу ока. Он никуда не денется, мы верны своему слову.

Кэт обмерла, внезапная догадка лишила ее способности ровно дышать. Мороз побежал по коже.

– Я не смогу.

Очкастый улыбнулся:

– Я с самого начала знал, что вы женщина сообразительная. Вы это сделаете.

– Нет. Не стану. И вы не сможете меня заставить.

– Миссис Бреннигэн, здесь, за дверью, находится человек, для которого единственная радость в жизни – исполнять обязанности палача. И пыточных дел мастера. Вы пойдете на предложенные условия, или вам придется заплатить кровью. Нам этого не хочется, но нам уже приходилось по необходимости действовать таким методом – и поверьте, он срабатывает. Вы меня поняли? Выбор остается за вами.

– У меня нет выбора.

– С вашей стороны это крайне разумное признание.

Она окинула взором лица присутствующих. Прошептала: «О господи!»

– Бог мертв, миссис Бреннигэн. И на смену ему пришло правое дело. И все правые дела, за которые гибнут люди во всем мире, и за десятилетия не убивают столько народу, сколько Он умудряется за год. Мы всего лишь решили малость подсократить дистанцию.

Кто-то за столом рассмеялся, остальные подхватили этот смех.

Она посмотрела на безразличные, на удивление банальные лица собравшихся.

– Как вы можете даже произнести такое?

– Мы не заинтересованы в изъяснении причин наших действий, нас волнуют только результаты, – ответил очкастый. – И мы не спустим с вас глаз, миссис Бреннигэн. Мы будем рядом; мы все увидим, все услышим, мы, если понадобится, убьем. Если вы предпримете попытку связаться с экипажем или со службой безопасности до того, как взойдете на борт, или уже на борту, – мы убьем и вас, и каждого, кто окажется в зоне стрельбы. Это будет настоящая кровавая баня, смею вас уверить. Запомните это. Так что выбор за вами. Что вы желаете спасти – Лондон или Нью-Йорк.

Тот, что засмеялся первым, рявкнул сейчас:

– Если она не согласится, она не спасет ни Лондона, ни Нью-Йорка! И себя не спасет. И своих детей тоже – потому что мы произведем тщательную зачистку.

Кэт почувствовала, как ужас и гнев поднимаются у нее в душе одновременно.

– Что вам известно о моих детях?

Руководитель доверительно улыбнулся:

– Нам неизвестно, куда вы их спрятали, миссис Бреннигэн, но во всей Ирландии, как в Северной, так и в Южной, нет места, куда что-нибудь или кого-нибудь можно было бы спрятать от нас надолго. Но когда речь заходит о сроке, то подразумевается, что вы останетесь в живых, чтобы проверить, насколько долго. А в живых вы не останетесь, если не пойдете на полное сотрудничество с нами.

«Им ничего не известно», – подумала она, радуясь тому, что дело обстоит именно так. И тут же, в ужасе, перебила саму себя: «О господи, но те люди еще страшнее этих!»