Розе Мерфи хотелось умереть. Сию минуту. Прежде чем она осознает реальность кошмара, разворачивающегося перед ее воспаленным взором. Реальность кошмара, происходящего с ней самой. И адскую муку. Ибо ад и впрямь оказался адом. Исполненным вечных страданий. Конечно, в реальности страдания не могли продлиться вечно, – но где же она, эта самая реальность?

Он ведь пообещал, что это продлится вечно, – а в данное мгновение, которое длилось уже неизвестно сколько, он был единственным на свете, всем и всеми сразу.

Никто другой не существовал для нее, даже тот грустный красавчик, которому хотелось отвернуться, – но не от ужаса, а от стыда.

Существовал только он.

И она.

И нечто, некогда бывшее ее мужем.

Тело с наполовину содранной кожей лежало на полу, подобно останкам животного – а какого именно, уже давно было невозможно определить. Сырое красное мясо – во всем этом не было ничего человеческого. Кроме того, что находилось ниже пояса.

Кожа, содранная с тела, свисала с талии, как разорванная рубаха. С талии – уже не являвшейся более талией ее мужа. Да и сам он, этот предмет, больше не был ее мужем – несмотря на тяжелые гениталии, которые она знала и которые умели доставлять ей наслаждение. Это было нечто. Оно. Теплое мясо. Только относясь к этому телу так, ей удавалось сохранять остатки разума, хотя стук ее зубов свидетельствовал о приближении истерического безумия.

Розе пришел конец. И вечное проклятие. Наблюдая за надругательством над трупом и дожидаясь своей очереди. С той только разницей, что ей предстояло претерпеть это живой. Живой! Неужели ее самое очистят, как нежный плод, выкачав из нее все соки, – но недостаточно стремительно для того, чтобы убить, недостаточно быстро, недостаточно милосердно? Милосердие – это слово не говорит ничего тому, кто проклят, – а они оба, и он и она, были прокляты. Он – одержимый любовью к смерти, настолько неистовой, что оттягивал ее приход, как любовник оттягивает наступление оргазма, и она – из-за того, что ей не удалось впасть в беспамятство.

Он пообещал, что она не потеряет сознания до самого конца, и Роза верила, что он сдержит свое обещание. Она верила каждому его слову. Он был единственным, во что теперь – и уже навсегда – оставалось ей верить. Больше у нее ничего не было. Только абсолютный страх, и ожидание агонии, и таинственный блеск его глаз, говорящий о том, что он сумеет насладиться ее страданием, прожить его минуты вместе с ней, высосать из нее жизнь, как опытный, но извращенный любовник, оставив ее в итоге раздетой до крови, обнаженной до мяса и жутко визжащей.

Началось все с любовного акта.

Да, по сравнению с предстоящим это и было любовным актом.

То, что он взял ее.

То, как он взял ее.

Каким образом.

Таким образом, каким однажды попробовал было Мерфи, но она ударила его со страшной силой – ударила даже сильнее, чем английского ублюдка в военной форме, который едва не раздел ее еще совсем юной девушкой, досматривая на КПП.

Но он взял ее. Безжалостно, больно, но с легкостью. Она не закричала и не оказала сопротивления – да и не могла, с руками, связанными за спиной, лежащая опрокинутой и обнаженной в тяжелом шезлонге, который здесь, в холодном подвальном помещении, казался орудием изощренной средневековой пытки.

Но эта боль показалась ей сейчас наслаждением. Любая боль показалась бы наслаждением по сравнению с тем, что последовало затем.

Она сделала все, что ему хотелось. Побывала всем, чем хотелось ему. Она была готова сделать для него все, что угодно. Если он убьет ее. Только если он сначала ее убьет.

Она рассказала ему все, что он хотел услышать. Показала все тайники, которые подготовил или которыми пользовался Мерфи. Пересказала ему все беседы в постели, упомянула о каждой операции, назвала каждое имя, которое ей удалось вспомнить, и еще несколько имен, которых даже не помнила, но которые сами всплыли из подсознания, словно слабые лучики надежды.

Но надежды не было. Он изведал все ее тайны. Он изведал всю ее. И этого ему было мало.

Ему хотелось наслаждения. Ему хотелось боли. Ее боли.

– Убей меня, – прошептала она.

Он поглядел на нее снизу вверх. Вверх, потому что сейчас она сидела, обнаженная, в кресле Мерфи, прикрученная к нему ремнями – нога к ножке, рука – к ручке, как перед казнью.

– Пришла пора, – сказал Рик.

– Пощади! Я прошу тебя, пощади!

– Пощады не существует. Милосердие – выдумка мечтателей.

– Но ты можешь превратить ее в явь. Ты можешь сделать все, что захочешь.

– Да.

– Ну пожалуйста!

– Нет.

– Святая Мария, Матерь Божья, молю тебя…

Протянув руку, он безжалостно впустил в нее пальцы.

– Ты не можешь молиться, когда с тобой так обходятся.

– Убей меня!

– Это будет в конце концов.

Она отвернулась, выдохнула:

– Останови его!

Дейв сидел на полу, подтянув колени к подбородку, закрыв лицо руками, отключившись от происходящего. Он ее, наверное, и не слышал.

– Останови его!

Рик улыбнулся.

– Он не сможет. Дейв может только отворачиваться. Хотя иногда у него хватает храбрости и смотреть.

Она внезапно расхохоталась, сама не понимая чему, но в любом случае это было еще не безумие.

– Почему? Что мы тебе сделали?

Рик подхватил ее смех. Звук гулко разносился по всему подвалу. Он поднялся на ноги. Отошел от нее, разделся догола. Его обнаженное тело было безупречно – стройное, со свободными, плавно движущимися членами и отчетливой переливчатой мускулатурой. Тело танцовщика.

Он отвернулся от нее, быстро, одним движением, посмотрел на нее через плечо.

Ее вытошнило.

Оборотная сторона его тела была похожа на его душу: безобразная, сырая, неузнаваемая. Его тело прогнило до кости, покрытое бесцветной, нарывчатой, волнообразной кожей, похожей скорее не на человеческую, а на панцирь какой-то рептилии, с безжалостными диагональными полосами в тех местах, куда некогда вонзился расскаленный добела металл.

Она что было сил зажмурилась, уронила голову, глубоко зарывшись подбородком в шейную впадину. Его сила была для нее непомерна. Он поднял ее голову, отжал большими пальцами обеих рук веки, заставил ее открыть глаза и посмотреть ими в его собственные глаза. И увидеть ад.

Его ад.

Операцию надо было провести незамедлительно.

И представлялась она весьма рискованной, потому что на ее подготовку отводилось слишком мало времени, при минимуме самой примитивной развединформации.

Классическая схема мышления КГБ: найти политика, переправить через границу в горы силами мятежников, которым не терпится проявить свою отвагу в борьбе с супердержавой СССР, добавив тем самым еще один аргумент в пользу дополнительной финансовой помощи со стороны могущественных Штатов, затем убить его, подделать улики таким образом, чтобы убийство выглядело итогом соперничества партизанских лидеров, какое и впрямь сплошь и рядом имело место на этой беспощадной войне, спутав Вашингтону все его экономические и логические расчеты.

У членов двух команд спецназа не было ни малейших иллюзий относительно того, почему вдруг понадобилась такая срочность: Москва уже собиралась не мытьем, так катаньем выбираться из этой войны, и дополнительная финансовая поддержка со стороны США имела решающее значение.

Это были отборные части, и задача сама по себе не сулила им никаких затруднений; однако смертельно опасным было проникновение на территорию, контролируемую мятежниками. Яростный и безжалостный враг с самого детства знал в здешних горах каждую тропку, мог воевать здесь с закрытыми глазами, мог прятаться там, где, на первый взгляд, не существовало и не могло существовать никакого укрытия; мог перерезать тебе горло столь же стремительно, как ястреб сворачивает шею голубке, а затем раствориться среди утесов, как клубы дыма в низко плывущих тучах.

Кроме того, враг умел отправлять человека в дорогу по кругам ада, из которой ему уже не суждено было вернуться. Не суждено было вернуться целиком. Не суждено было вернуться тем же самым. Человек менялся раз и навсегда, раздетый до самой сердцевины, обнаженный до своей внутренней сущности – мученика, труса или изверга – но ни в коем случае не героя, потому что ни единый луч славы не падал в его последний темный приют, врата которого раскрывались только в сторону царства смерти.

К вечеру первая команда – вся до одного – попала в плен: деньги ЦРУ вновь доказали, что предательство – это оружие, которое можно купить за минимальную цену.

Крадучись в гору поблизости к лагерю мятежников, участники второй команды слышали каждый истошный вопль – и разделяли с товарищами их страдания, потому что их всех связывали тайные кровавые ритуалы, исполняемые в казарме при свете свечи.

Рика тогда звали Карелиным, он был лучшим из лучших и числился командиром отряда. Талантливый, но так и не состоявшийся танцовщик, которого завербовал КГБ, угадав за его грациозными движениями и похожими на два темных драгоценных камня глазами прирожденного и безупречного убийцу.

Когда команда Карелина вышла наконец на вершину горы, членам ее открылся вид на ад. Или на его преддверие… Темная и глубокая расселина, неприметная из-за того, что над ней нависает скала. Огонь словно был повсюду, как если бы вся скалистая площадка превратилась в тлеющий во многих местах ковер. Над ней стелется дым – горизонтальные полосы тянутся от одной жаровни к другой. В порывах ледяного горного ветра им были видны их товарищи, висящие на жаровнях, понурив головы; по-армейски коротко стриженные волосы пахнут паленым, прилипнув к чудовищно обожженной коже, глаза вытаращены, помертвевшие и слепые, торсы обнажены и поблескивают влагой, потому что их вспарывают короткими изогнутыми кинжалами, трудясь, как съемщики шкур над убитыми животными. Только это были не убитые животные, а все еще живые люди.

Карелин понимал, что ему необходимо переждать это мгновение, переждать, пока мучительная агония его товарищей не перестанет воздействовать на него, лишая хладнокровия и четкости анализа, но что-то в нем щелкнуло, что-то раз и навсегда сломалось. Он помчался вниз по горному склону, помчался вслепую, паля из автомата и убивая всех, кто попадался ему по пути, пока не выбежал к кострам жаровен и не добил собственных товарищей.

И в ту же секунду, как он расстрелял последний патрон, его окружили мятежники.

Сперва, когда его вывели на свет костра, между мятежниками сразу же вспыхнул бурный спор, смысла которого не понимали ни Карелин, ни потрясенный происходящим американский политик. И только второй американец, большой и тихий, разговаривавший на здешнем языке и знавший местные обычаи, понимал, к чему идет дело.

Он наблюдал за происходящим, тихий, как стервятник; холодный ветер развевал полы туземного халата, который был на нем, чтобы не выделяться в толпе; он стоял возле серой спутниковой антенны, положив на нее обветренную, практически бурую руку, похожий на водителя XXI века, взявшегося за свое оружие – за электронные щит и меч, способные перейти в немедленную атаку или оборону, связуя его через звездное небо со всеми престолами на крыше мира, – связуя его с источником и центром суперсилы и превращая тем самым, на взгляд мятежников, если не в Бога, то в кого-то из Его посланцев.

Но сейчас он и не прикасался к ручкам и кнопкам управления. Он понимал, что никакой призыв, переданный по звездному небу в Лэнгли, штат Вирджиния, не сможет предотвратить того, чему предстояло произойти нынешней ночью.

Это было неизбежно. Красота Карелина ослепила их. Они были не в состоянии устоять перед нею. Его бледная нежная кожа, его темные, влажные, так похожие на женские, глаза, его стройность. То были воины, живущие в отрыве от женщин. И давшие клятву не прикасаться к женщинам до победы. Так что желание их было сильным. А нынче ночью кровь у них была особенно горяча.

Их спор протекал с переменным успехом, что также вполне отвечало туземным обычаям.

Он был их добычей, и, следовательно, они имели право обойтись с ним по собственному усмотрению. В этом не было ничего неподобающего, и вдобавок это содействовало достижению общей цели.

Нет! Его следовало казнить страшной казнью, и приступить к этому немедленно. И американский политик неправильно поймет групповое мужеложство. У американцев на этот счет строгие моральные правила.

Это у американцев-то! Превративших собственных женщин в грязных шлюх! Стоит ли на них оглядываться?

В конце концов они все же решились; американского политика, охваченного отвращением, отвели в сторону; он так ничего и не предпринял, позволив своему большому добродушному соотечественнику уговорить себя: ничего не делайте, никаких чувств не выказывайте. У них другая культура, и мгновенная насущная страсть всегда берет верх над продуманными соображениями и последующим раскаянием.

Что – другими и куда более разумными словами – означало: держись в стороне и улыбайся, никто не велит тебе делать это искренне.

Карелин потерял счет насильникам.

Правда, после первого же это потеряло значение.

Когда все закончилось, кто-то из недавней очереди, немного говоривший по-русски, начал допрос:

– Где товарищи?

– Сколько?

– Где товарищи?

– Русский по одна не ходит. Русский ходит группа. Работает группа. Русский работает подружками.

И на все это он отвечал одинаково: он был один.

– Нет! Не можно!

– Был один.

Боль.

Он был один: один с тремя товарищами, прячущимися сейчас где-то во тьме, лежащими на животе, зарыв лицо в землю, ускользающими от разведчиков, посланных в погоню за ними, – ускользающих, потому что именно к этому их и готовили. Нерешительно посматривающими, лежа на холодной как лед скале, прикидывающими шансы уцелеть, понимающими, что и они могут кончить там же и так же, как он, и потому ничего не предпринимающими – отсиживающимися во тьме, дожидаясь, пока на холодном рассвете не заговорят пулеметы, установленные на присланном за ними МиГе-24. Или, увидев, как он, обезумев, бросился вниз с горы, они последовали его примеру, только кинулись не в огонь, а наутек, оставив его врагу?

Как бы то ни было, он и вправду был один.

Наедине со своими мучителями, своими насильниками, роящимися над ним, наедине с высоким тихим американцем, молча наблюдавшим, стоя по другую сторону от костра; у американца были красивые волосы, а лицо наполовину скрыто под головным убором, какие носили и его мучители, и только небесно-синие глаза глядели спокойно и невозмутимо, а в них отчетливо читалось: «То, что с тобой происходит, меня не касается. Мы с тобой лишь случайно оказались одновременно в одном месте, и то, что происходит с тобой, меня совершенно не касается».

Карелин был рад остаться в одиночестве.

Он просыпался.

Просыпался к подлинной жизни.

Где-то в его душе – на такой глубине, о существовании которой он и не догадывался, – зарождалось и нарастало истинное наслаждение.

И осознание этого было страшнее всего.

И от него захватывало дух.

Словно в глубине возник некий неистовый зуд, а до его источника было никак не дотянуться.

Только стряхивая с себя один пласт за другим, сумеет он добраться до него, сумеет обрести подлинное облегчение.

Поэтому-то он ничего и не сказал.

Позволил им поступать с собой так, как они сочли нужным.

Делал все, что они от него требовали.

Даже жевал паленое мясо, которое они запихивали ему в рот, жевал его, проглатывал, ел.

Ел своих товарищей.

И в данный момент это было правильным поведением. Пожирание. Таким образом он становился ими, а они – им. Борясь с отвращением, с желанием выплюнуть изо рта их плоть, стремясь проглотить ее и оставить в себе. Оставить в себе их всех. Их силу. Он оставался Карелиным – но теперь еще и воплощал в себе всех своих погибших товарищей. Он обрел могущество. Он непременно выживет – и станет выдающейся личностью.

Таково было его предназначение.

И он осознавал это.

Он ощутил прилив небывалых, неземных сил, он поднял лицо навстречу звездам – и почувствовал, как все внутри у него встрепенулось, нет, взорвалось, руша все оковы и преграды, власть которых над собой он признавал до сих пор, сокрушая их с непреодолимой и бесповоротной силой. Он понимал, что никогда уже не станет таким, как прежде. Ему придется заставить всех покориться его воле, прежде чем он сумеет осилить и половину предопределенного ему пути. Но он знал, что сможет.

Альфа и омега, начало и конец: он прошел конечную точку и теперь рождался заново.

Поэтому, когда в кровавых лучах утренней зари его товарищи прилетели на вертолетах и разнесли горы в клочья миллионами снарядов, ни один из которых даже не задел его, – он, стоя привязанным к своей дыбе, смеялся посреди всеобщей гибели.

И позже – когда санитары унесли его на носилках (положив на живот, потому что все имевшееся у него на спине осталось лежать окровавленными лоскутами на скалах) – он продолжал смеяться.

И еще долго он продолжал смеяться – уже оказавшись в безопасности, уже будучи возвращен на родину, уже лежа в прохладной белоснежной палате, которую ему отвели, – он продолжал смеяться до тех пор, пока не понял, что его никогда не вернут на службу, если он не остановится. Поэтому он стал смеяться беззвучно, смеяться в душе, выдавая свои чувства разве что улыбкой – да и сама эта улыбка, играя на губах, лишь отвлекала внимание от его глаз, в которые отныне он не давал никому заглянуть. То, что было у него на душе, принадлежало лишь ему одному. И разумеется, тем, остальным. Тем, остальным, которые притаились в нем. И, притаившись, были страшны. Были черны. Были черны, как сожженные человеческие головы, и неуязвимы, как уже ослепленные глаза.

И именно тогда – в дни, когда их начала радовать его улыбка и они стали доверять его просветленному разуму, – пришло к нему горделивое кредо. Тайное, безмолвное, так никогда и не выговоренное вслух.

«Я страх. Хаос и разрушение – образы, порожденные мною, а я – ими».

Звучало это коротко, но он знал, что в скором времени сумеет привнести в свое кредо и новые строки.

В это время его стали готовить на роль Рика. Видимую и слышимую им часть его принялись тренировать, воспитывать, упрекать, хвалить, проверять и испытывать, но также и награждать. Последнее, правда, делалось втайне, потому что он был глубоко засекречен. Хотя, разумеется, не так глубоко, как товарищи, поселившиеся в глубинах его души.

Затем ему показали, какая участь выпала на долю его бывших товарищей из отряда в горах. Тех, которые наблюдали за расправой. С ними дело тоже обстояло неплохо. Не так безупречно, как с самим Риком. Но все же недурно. Он улыбнулся, принося свои поздравления, и ваятели его нового образа остались довольны. Они ценили его суждения. Они были ненадежными людьми, время которых истекало.

Затем его, вместе с остальными, отправили «на свободу».

Почти на свободу.

И они превратились в ничто. Стали безликими. Слишком надолго. Течение времени казалось Рику стуком огромных каменных часов, отмеряющих, секунда за секундой, время, потребное ему, чтобы взобраться на вершину. Лишь эпизодические кровопускания – и прилив свежих сил, которые они у него каждый раз вызывали, – удерживали его, не давая сбросить тяжкую ношу собственного существования.

Затем – как он заранее и предвидел – его хозяева ушли в историю, причем самым постыдным образом; они рухнули, как какая-нибудь изначально порочная конструкция, остов которой развалился раньше, чем успело прогнить удерживаемое им тело.

А Рик улыбался. Улыбался и, думая о своих новых хозяевах, хотя недочеловек Кротков (единственный, кто знал их в лицо) старался подбодрить, выплачивал им жалованье и обещал в случае чего протекцию. Рик терпел Кроткова, терпел своих хозяев – и прежних, и нынешних. Ему приходилось. Ему и самому было нужно то, чего они от него хотели.

Поэтому Карелин как бы канул в вечность, как и его былые товарищи, и вынырнул на поверхность в облике Рика.

Но сейчас – это ведь и было самое главное…

– Убей меня, – прошептала Роза Мерфи.

– Хватит, – выдохнул Дейв, подобно человеку, выбившемуся из сил. – Давай, Рик, заканчивай.

Роза услышала щелчок стилета, почувствовала, как рука Рика зажала ей рот. И даже когда она прокусила эту руку, он только улыбнулся:

– Ради тебя, Дейв.

Она почувствовала прикосновение стального острия к животу. И закричала. По крайней мере, так ей показалось.

Картер уверенно вел старый «ягуар», мощный мотор повиновался легко и безропотно, несмотря на мафусаилов возраст; племянник тетушки Дорис не зря был автослесарем, он следил за машиной.

Машину один раз остановили на перекрестке. Офицерам полиции машина пришлась по вкусу.

– Красивая! Ваша?

– Одолжил. У дальних родственников здесь, в Белфасте. Ход действительно замечательный. Может, я уговорю их продать ее и заберу к себе в Штаты.

Один из полицейских обратил внимание на коробку с новыми башмаками и еще какие-то свертки на заднем сиденье.

– Собрались, должно быть, на пешую вылазку?

– В этой стране самое место для пеших вылазок!

Улыбки.

– Отправляйтесь в Козвей; нигде больше вы не увидите ничего подобного.

– Да уж, можете быть уверены. Вы знаете мост у Каррик-а-Рид?

Полицейские рассмеялись.

– Вот уж мост так мост! Канат – и поверх него пара планок. А ветер воет вовсю, а вода внизу мелкая, а лететь до нее целых восемьдесят футов. Держитесь дороги по скалам, сэр, а этот чертов мост оставьте тамошним рыбакам, которые хотя бы к нему привыкли. И не забудьте отведать «Бушмилс» – это лучший виски в мире, а делают его как раз там.

Они не обыскали машину и не нашли поэтому миллиона долларов США в неновых стодолларовых купюрах, позаимствованных из вскрытого сейфа у выпущенного наконец из домашнего заточения Френкеля; миллион лежал в рюкзаке среди свертков с покупками, сделанными в спортивном магазине сегодня днем.

Запах кожи и дерева, которыми был отделан салон «ягуара», и приглушенный рокот сдвоенного мотора убаюкивали Картера, отвлекали, заставляли часть его мозга, которую надо было держать наготове, оставаться пассивной и скованной. Но ведь скоро наступит время, когда ему понадобится стремительность, понадобится мгновенная реакция на нож, который – он осознавал это – будет приставлен к горлу ребенка, чтобы лишить его жизни на глазах у Картера.

«Передайте Картеру, что, если он хотя бы посмотрит на меня вызывающе сегодня вечером, я убью ваших детей у него на глазах. И начну с малышки. Я разрежу ее пополам, как персик, – от ануса до пупка. Это примитивно, но зато вполне эффективно и экологически чисто: ее жизненные соки вернутся в землю. После этого я убью его. Он довольно опасен. Поэтому я сделаю это быстро. Передайте ему».

У Картера не было никаких сомнений: ему предстояло иметь дело с безумцем. Но не с тем безумцем, который действует по наитию, не умея контролировать свои необузданные чувства. Безумие такого рода, с каким ему предстояло столкнуться, обеспечивает безупречную логику поведения. Позволяет продумывать угрозы до тончайших варварских деталей. Угрозы абсолютно реальные, а не брошенные с целью шантажа.

Он прибавил скорости, однако по-прежнему на душе у него было легко: решение принято, цель намечена, выбор сделан.

С такими людьми, с безумцами такого рода, не торгуются. Или ты выполняешь все его требования, или убиваешь его – никакой золотой середины, никакой жалости или слабости, никакого сентиментального вздора. Никакого компромисса. Ты имеешь дело не с человеком, а с воплощением зла, утратившим человеческие качества или никогда не обладавшим ими. Смерть – единственный способ остановить его.

Он уже приговорил этого изверга к смерти. И если он не сумеет перехитрить, переиграть, перебороть его, то неминуемо погибнет сам.

И дети тоже.

«Ничего не затевайте против него, Картер. Отдайте ему деньги и привезите мне моих детей, или ему не понадобится убивать вас. Потому что я сама вас убью. Клянусь».

– Я верю вам, Кэт, – пробормотал он.

«Но поверит ли изверг в то, что я подчинюсь ему?»

Картер поехал дальше, уже ни о чем не задумываясь.

Он почувствовал запах моря и открыл окно, чтобы насладиться им как следует. На землю уже опустилась тьма, и только небо над морем оставалось еще озарено лучами заходящего солнца. Время ничего не значило для него. Кажется, наступил его последний день.

Он увидел зажженные фонари, яркую униформу полиции и сбавил ход. Все еще дымящиеся развалины постоялого двора выступали на фиолетовом горизонте четко, как силуэт сожженного корабля.

– Куда вы направляетесь, сэр?

– Ищу ночлег. В туристическом бюро мне дали адрес в Бушмилсе.

– Тогда вам надо отъехать от моря.

– Я знаю. Но сперва мне хотелось бы сделать несколько снимков Джайнт-Козвея на закате.

– Поезжайте по берегу до Козвей-Хед – там будет красивей всего.

– А что насчет Каррик-а-Рид? Это тамошний мост?

– Он дальше. Остановитесь у информационного пункта Национального страхования, оттуда пешая прогулка в три четверти мили. Только осторожнее на скалах. А мост я бы на вашем месте оставил на завтра, когда рассветет. Так будет безопасней.

– Что ж, так и сделаю. А что тут стряслось? Пожар?

– Это Северная Ирландия.

Картер поехал дальше.

Мысленно он еще раз проверил арсенал невинного на вид, да и по сути оружия, заготовленный им перед уходом из безукоризненно чистой комнаты тетушки Дорис: связка ключей, дешевая шариковая авторучка, стержень которой заменен скрученной втрое проволокой, духи с распылителем, позаимствованные из сумочки Кэт. Ничтожно мало для того, чтобы управиться с таким монстром, но больше они бы ему все равно не оставили после тщательного обыска.

А их будет больше одного.

И они будут хорошо вооружены.

Все, что ему требовалось, – перехватить у них хотя бы одну из их пушек для того, чтобы хоть как-то уравнять шансы, – а единственным, что могло бы помочь ему в этом деле, помимо его собственных рук, стремительности, сообразительности, подготовки, были эти невинные предметы.

Картеру показалось, будто он слышит над головой рокот вертолета. Он посмотрел вверх – и не увидел сигнальных огней. Впрочем, в Ольстере это ровным счетом ничего не значило.

На бомбу они бы, разумеется, отреагировали. А там, на постоялом дворе, кажется, взорвалась бомба. Или он всего лишь вообразил себе это. Большую часть жизни он провел, прислушиваясь к гулу вертолетов, уходя из-под их огня или, напротив, получая от них огневую поддержку в том или ином бою; иногда они снились ему – как правило, уже подбитыми и падающими наземь, – и эти сны были кошмарными, потому что слишком походили на явь.

Он вспомнил страшный удар прикладом карабина, превративший его голову в глыбу льда, – и отдаленный гул, доносящийся из наступившего сразу же после этого забытья.

«Они были не из ИРА, Макалистер».

Сейчас ему предстояло выяснить, кем – и чем – они были.

Предстояло встретиться с этим лицом к лицу.

С охотником за головами.

– Тревога, – сказал Эллис.

Макалистер включил свет в салоне, сбавил скорость, мягко затормозил, уже держа наготове у открытого окна служебное удостоверение. Сейчас на него упадет луч карманного фонарика.

– Несчастный случай? Или что-то иное? – мотнул он головой в сторону сожженного постоялого двора, который сейчас, в свете полицейских прожекторов, казался декорацией для киносъемок.

– Не то слово, сэр. Армейские саперы полагают, что в погреб была подложена мощная бомба. Кто бы мог подумать о старом пропойце, который тут жил!

– Думать надо о каждом. Иначе государство сэкономит на твоей пенсии.

Лицо под широкой полицейской фуражкой почернело.

– Да, сэр.

– Остались какие-нибудь зацепки?

– Ищут. Ну, вы же знаете, сэр, как оно бывает.

– Никто этого не знает.

Полицейский, наклонившись к окну и сухо кивнув Эллису, обратил внимание на суровое лицо и явно тренированное тело последнего. Он пристальней посмотрел на спутника Макалистера:

– Вы по делу, сэр?

Прямо в глаза ему били полицейские прожектора.

– Но не по здешнему. Четверо мужчин, всем под сорок, но в отличной форме, парочка из них может выглядеть военными или быть в форме. Армейская стрижка. Двое других – когда их в последний раз видели – выглядели совершенно иначе: щетина на щеках, длинные волосы, кожаные куртки, джинсы.

– По описанию похоже на повстанцев.

– Вот им и хотелось бы, чтобы их принимали за повстанцев.

Констебль пристально посмотрел на Макалистера. Подобные приметы вполне могли относиться к «техперсоналу» или любой другой армейской спецгруппе, действующей под прикрытием. Офицеры особого отдела полиции Ольстера часто активничали на периферии крупномасштабных тщательно спланированных операций, как правило пытаясь защитить или вызволить из беды своих осведомителей.

– Никого соответствующего этому описанию. Здесь, в доме, имеются неидентифицированные останки. Но это, сэр, именно останки. Из тех, что соскабливают со стен и складывают в пластиковые пакеты. Не могу даже сказать, сколько людей там было. Армейские саперы утверждают, что, наряду с обычной взрывчаткой, здесь пользовались еще кое-какими штучками.

– Надо малость потолковать. – Кивнув, Макалистер взялся за рычаг передачи. – Да, возможно, они могли показаться иностранцами. Нам известно, что один из них говорит с легким акцентом.

– Недавно тут проехал американец. Крепкий парень, ничего не скажешь. А главное, такого сразу видать. По глазам.

Непроизвольно полицейский посмотрел на Эллиса.

– Картер! – Эллис подался вперед. – На шикарном «Мерседесе-500», серебристо-серого цвета?

– На «ягуаре». Старом, шестидесятых годов, однако в хорошем состоянии. Темно-зеленый или, может быть, черный. Я бы скорее сказал, темно-зеленый. Британский гоночный, хромированный. – Полицейский сделал жест, типичный для уличного регулировщика. – Поехал в сторону Козвея. Фотографировать на закате, обычное дело.

– А вы постарайтесь вспомнить, – снова сказал Макалистер, – что он еще говорил? Меня интересует все до мелочей.

Констебль растерялся.

– Ну, что еще… У него был какой-то адрес в Бушмилсе, где можно переночевать, получил его в туристическом бюро… хотел сфотографировать Козвей и Каррик-а-Рид… это такой мост, им пользуются рыбаки. Я предостерег его, что наши скалы во тьме…

Макалистер схватил его за руку.

– Один? Он был один?

– Один.

– Ты уверен?

– Переднее пассажирское сиденье было пусто, это уж точно. На заднем были горные башмаки и еще куча всяких свертков. Все новехонькое. Я еще подумал: обновы не для здешних мест.

– Он везет им выкуп, – сказал Эллис. – Все до последнего гроша. Горные башмаки, чтобы взобраться вверх, пока они будут держать его на прицеле. Классическая техника.

– Или для того, чтобы он поднимался за ними следом, – задумчиво произнес Макалистер. – Не могу представить себе, чтобы он безропотно сдался им на милость.

– Вы все еще хотите взглянуть на эти останки, сэр?

– Сначала нужно взглянуть на живых.

Макалистер включил мотор.