Выстрел из ружья гулко разнесся по крошечной клетушке. Макс сел на постели, мельком увидел себя в тусклом зеркале на двери шкафа: темная дрожащая фигура, простыни сбились в комок где-то на животе, волосы дыбом, глаза широко раскрыты.

Дрожь в зеркале исчезла – но не раньше, чем Макс встал и потянулся за браунингом, какими их всех снабдил еще в аэропорту ясноглазый оружейник, открыв багажник грязного «форда» и ткнув пальцем в целый арсенал, укрытый ветошью, за запасным колесом. «Только не начинайте здесь войну», – насмешливо пробормотал он.

Он выскочил на лестничную площадку, вжимаясь голым животом в пол, проворно и неслышно, как вода, заскользил по половицам головой вперед, тяжелый девятимиллиметровый пистолет на весу в одной руке, другой отталкиваясь от пола и не обращая при этом внимания на занозы. Постель Арни оказалась пуста. И как знать, не началась ли в самом деле война.

Он почувствовал запах бездымного пороха. Понял, откуда доносится этот запах. Догадался по запаху, что успела наделать пуля. Он срыгнул, всегда в таких случаях срыгивал, хоть и довелось ему перевидать вспоротых животов достаточно, чтобы увешать человеческими кишками полутеса, на котором находился постоялый двор.

Макс был обнажен, и даже во тьме лестничного колодца его тело выделялось отчетливой белизной.

Хозяин трактира открыл дверь, ружье в руке, стволы опущены; он сразу же увидел Макса – его крепкие ягодицы, мускулистую спину, выставленные вперед руки, что-то вороненое в них; затем внезапная вспышка, отозвавшаяся взрывом в груди, запах паленого тела, которое, как он сразу же понял, было его собственным.

Не чувствуя боли, он повалился к изножью собственной постели; ждал, что Макс сейчас прикончит его. Ему было как-то чудно. И он испытывал усталость. О господи, откуда такая усталость!

Но Макс так и не пришел по его душу. Он умер мгновенно; непроизвольно нажав на спусковой крючок, хозяин разрядил второй ствол прямо в его лицо. Пуля вошла в него с дистанции в два фута.

Когда рассвело, хозяин постоялого двора увидел, что разыгралось у него в доме, и отвернулся.

Арни прошептал:

– Прикончи меня.

– У меня было только два патрона, сынок, – пробормотал хозяин, глядя на корчащуюся у противоположной стены фигуру. – Ты уже должен был умереть.

– Пистолет Макса. Возьми его.

– Сделай это сам.

– Я не могу пошевельнуться. Прошу тебя.

– Им захочется заполучить тебя живым.

– Они уже мертвы. Прошу тебя.

– Ты несешь какую-то чушь.

– Спрячься. Но только дай мне сначала пистолет Макса.

– Я тоже не могу пошевельнуться. Я истекаю кровью. Я скоро умру.

– Тогда молись, чтобы это произошло поскорее.

Арни закрыл глаза. Боли не было. И радости тоже не было. Ничего не было. «У тебя остается живой только голова, но ведь Рику этого будет вполне достаточно».

Снаружи затормозила машина.

– Дурак ты, дурак, – пробормотал Арни.

– А где еще двое твоих дружков? Ведь их тут не было.

– Сейчас, старина, появятся.

* * *

Премьер-министр в полном одиночестве занимался изучением экстренной информации, оставляемой в его служебных красных папках. Это было составной частью его должностных обязанностей, от которых ему не только невозможно, но и нежелательно было уклоняться, хотя порой он искренне желал, чтобы после многочасовой интенсивной работы их количество пошло наконец на убыль. Они заполняли собой всю его жизнь – причем с постоянно нарастающей ответственностью, и всегда находился некто, стремящийся во что бы то ни стало приумножить их количество.

– Войдите! – рявкнул премьер-министр, раздраженный тем, что его так рано потревожили в субботнее утро, причем вопреки инструкции никого к нему не впускать.

Генеральный директор службы безопасности МИ-5 вошла в сопровождении дежурного по Даунинг-стрит. Секретарь на ходу что-то нашептывал ей на ухо.

– Я понимаю, господин премьер-министр, что это противоречит правилам, но мне необходимо поговорить с вами.

Премьер-министр кивком отпустил секретаря, затем поднялся с места.

– Слушаю вас.

Она отвернулась, следя за тем, как секретарь исчезает за двойной дверью.

Он догадывался о причинах ее визита.

– Вам стало известно, что у меня возникли вопросы?

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Дело Бреннигэна.

– У всех, сэр, возникают вопросы, – осторожно возразила она. – У нас в том числе. – Ее губы сжались. – Но если у вас возникли вопросы по поводу деятельности моего отдела, почему, сэр, вам не задать их прямо мне?

– Зачем вы пришли?

Ему хотелось сохранить инициативу за собой. Хотя положение, в котором он оказался, было дурацким. Она застала его врасплох: его мысли были заняты только что полученными документами, но где-то подспудно гнездилась досада по поводу пренеприятнейшего телефонного разговора с президентом США, состоявшегося два дня назад. Сейчас ему надо было держать ухо востро. Эта дама слыла профессионалом высшего класса. А ему нужны были в своем окружении лояльные союзники, но отнюдь не сильные враги.

Она посмотрела на него непроницаемыми глазами.

Он никогда толком не понимал ее. Закрыв красную папку, которую только что просматривал, он жестом указал ей на одно из кресел возле стола для совещаний, формой напоминающего гроб.

– Должно быть, у вас что-то важное?

Ей были присущи собранность, которую он находил обескураживающей, и прямота в критических ситуациях, которая – чему он не раз становился свидетелем – разила наповал даже старших членов кабинета ее величества.

– Господин премьер-министр, что-то происходит. И мне необходимо в точности знать, что именно!

– Как раз этим вопросом задаюсь и я.

– Тогда, повторяю, вам следовало бы обратиться напрямую ко мне.

В кабинете повисло тягостное молчание.

Потом он кивнул.

– Мне понятно, что вам кое-что известно. – Она достала из плоского кожаного атташе-кейса досье и передала ему. – Расшифровка телефонных переговоров. Вам лучше ознакомиться с ней.

Он так и сделал.

После чего закрыл папку.

– А известно ли мистеру Риордану, что вы записываете его телефонные переговоры?

«Ну же, – упрекнул он себя. – Выскажись. Вы подслушиваете моего личного представителя».

– Нам важно заранее знать обо всех его передвижениях. Особенно – после убийства Бреннигэна. – Она кивнула в сторону досье. – Он внезапно начал действовать на удивление стремительно. Вчера в аэропорту едва не вылетел без телохранителя! Он к вам спешил, как я понимаю?

– Риордан имел – и по-прежнему имеет – прямой доступ ко мне, – внушительно произнес премьер-министр. – И лично мне обо всем докладывает. Мне казалось, что этим гарантируется полная конфиденциальность. Конечно, у него есть основание полагать, что при сложившихся обстоятельствах… определенные государственные органы… находятся в зоне если не видимости, то, по меньшей мере, слышимости. Он всегда болезненно относится к тому, что его доклады становятся достоянием других правительственных учреждений. Он пришел бы в ярость, узнав, что каждое его слово записывается. И, честно говоря, генеральный директор, я разделяю эти чувства!

– Если бы нам разрешили производить мониторинг переговоров Патрика Бреннигэна, он, возможно, остался бы в живых, – упрямо возразила она.

Премьер-министр в свое время строжайше запретил это. И сейчас со всей отчетливостью мысленно увидел, как подписывает соответствующее распоряжение. «Ах ты дьявол!»

Она смотрела поверх его головы, на портрет Уолпола[6], висящий у него за спиной над камином.

«Сравнивает?» – невольно подумал он. Ее интересует история? Как мало ему вообще известно о ней – равно как и об остальных руководителях разведывательных и контрразведывательных подразделений. «Головы». Хорошее выражение. Головы, а на них маски, под которыми прячутся подлинные лица, которых он никогда не видел. Да и видел ли их вообще кто-нибудь? «Слишком ты разнервничался, – успокоил он себя. – Может, она просто посмотрела на часы».

Он вновь раскрыл досье.

– Просто невероятно… Вам так не кажется? Бывшие советские разведчики под видом англичан убивают американцев?

– Вы, сэр, не улавливаете суть дела.

– Вы уже второй человек за последние дни, делающий мне это замечание. Первым был Риордан. Так в чем же суть дела?

– Вы видели прошлым вечером пресс-конференцию «Шинн Фейн», на которой отрицалась ответственность ИРА за убийство?

– Разумеется.

– Возможно, они говорили правду. Нам кажется, что так оно и есть. А это означает, что ведется весьма опасная игра. – Он поднял на нее глаза. – И я боюсь, что в этой игре вас, сэр, могут использовать в качестве мяча. Не могли бы вы обрисовать характер наших взаимоотношений с Америкой на текущий момент? – продолжала она.

– Думаю, они не хуже, чем были сегодня в четыре утра, когда я в последний раз разговаривал с президентом. Правда, разговор этот был ледяным. Вчерашний же – всего лишь – холодным. А каким будет завтрашний? Что ж, это, скорее, способны предсказать вы. Ведь вы, кажется, сильно забегаете вперед!

– Мысленно забегаем вперед, господин премьер-министр, а в этом как раз и заключается наша служба. – Она испытующе посмотрела на него. – Мне бы хотелось, сэр, чтобы вы были со мной откровенны.

– В рамках того, что вам нужно знать, безусловно.

– Мне может понадобиться и откровенность, выходящая за эти рамки. На мой взгляд, ситуация требует…

– Я это сам решу. Продолжайте.

Она положила руку на кейс и поглядела на свои широко расставленные пальцы. Ее ногти были аккуратны, бесцветны, руки – загорелы и сильны. От его внимания не укрылись аккуратные мозоли, и он мысленно полюбопытствовал, вызваны ли они игрой в теннис или одним из тех курсов усиленной тренировки, принятых в ее отделе, о которых он был наслышан. Так или иначе, она была достаточно молода, чтобы пережить в своей должности не одно правительство.

– Вам известно, сэр, об операции, которую МИ-6 проводит сейчас в Ольстере?

Он неприязненно нахмурился.

– Мне не хотелось бы вмешиваться в соперничество двух спецслужб. К тому же в такие тревожные времена, как нынешние, от него лучше было бы отказаться!

Его взгляд выражал горячее желание тесного сотрудничества с ней, готовность безоговорочно доверять ей, при условии что могучий аппарат, который целиком и полностью находился в ее подчинении, поддерживал.

– Мы и отказались. Во всяком случае, на данном оперативном участке. Они уступили нам Северную Ирландию. Не имеют больше права проводить там свои операции. Таково было решение вашего правительства, сэр.

– И вы намекаете на то, что они нарушают это распоряжение?

Она вновь указала на расшифровку переговоров Риордана.

– Звонивший Риордану человек – он назвался Анатолием Демуровым – утверждает, будто работает на английскую тайную полицию. Явно намекая на нас.

– А вы хотите сказать, что это не так?

– Категорически нет.

– Вот как? Значит, он работает на МИ-6. В этом вам хочется меня убедить? Хорошо, на МИ-6, что дальше?

– Да, он агент МИ-6. Или завербован одним из агентов МИ-6. Должно быть, этим Крамером, которого он упоминает, завербован под ложный флаг. Под наш флаг. Демуров убежден в том, что работает на службу безопасности, тогда как на самом деле вершит свои кровавые дела по заданию разведки. Кровавые, – сурово повторила она.

Ее собственный гнев – тщательно скрываемый, но все равно проскальзывающий во взоре – удивил его. И встревожил. Никогда прежде ничего подобного он за ней не замечал. Она всегда держалась с подчеркнутым бесстрашием.

– Это всего лишь предположения, – возразил он. – У вас имеются доказательства?

– Пока нет.

– И когда же они появятся?

Она пожала плечами: не наигранно, но вполне естественно, словно бы желая подчеркнуть сложность существующей ситуации.

– Любой наш шаг в этом направлении вызовет переполох в Сенчури-Хаус.

– Если это МИ-6.

Она посмотрела на него – молча и как на сообщника.

– И вы решили, что нужно сначала поговорить со мной.

– Окончательная ответственность лежит на вас, сэр. Если разразится скандал, то участь премьер-министра…

Он откинулся в кресле с высокой спинкой. Оно скрипнуло под тяжестью его тела, что было отчетливо слышно во внезапно наступившей тишине.

– …быть главной мишенью.

Она нехотя сухо улыбнулась.

Премьер-министр прочистил горло.

– Прошлой ночью я провел совещание с секретарем кабинета. Я просил проинформировать меня обо всех операциях разведки, которые могли иметь отношение к Бреннигэну, пусть даже самое отдаленное. В конце концов, он много ездил по свету и провел немало времени в самых горячих местах.

– Вы попросили, сэр? Прошу прощения, но вам бы следовало приказать.

– Когда на море буря, мы же не дырявим днище собственной лодки.

Услышав это зашифрованное признание, она изумленно подняла брови.

– А что вообще побудило вас заинтересоваться подобной информацией? Подозрение? Или нечто большее?

Он испытал потребность довериться ей и в то же время страх перед подобным признанием и груз смертельной ответственности, ведь подобное признание грозило обернуться утратой исторического – и испытанного на протяжении столетия – союзничества с самым могущественным как в военном, так и в экономическом отношении государством. На запрос о том, как относится сейчас президент США к Англии, посол Великобритании в Вашингтоне ответил ему с полной беспощадностью: «…Солнце США обращено сейчас к Германии и Японии, а это означает, что мы вновь остаемся в тени – может быть, и не в военном отношении, но в нынешние суровые времена торговая война может привести к столь же катастрофическим последствиям, как война „горячая“. Следует приложить все усилия к тому, чтобы сохранить остатки того, что некогда называлось „особыми отношениями“. Судя хотя бы по прохладному отношению, высказанному мне на последнем приеме в Белом доме, в настоящее время дела обстоят особенно скверно; необходимо что-то срочно предпринять…»

Он почувствовал, как холодная рука поражения ложится ему на плечо, готовясь вышвырнуть его прочь, – как многих других, кто сидел в этом кресле до него.

Он объяснил ей, ради какого сообщения летал на встречу с ним в Лондон Риордан. Объяснил, что Маркус Картер полагает, что англичане, а вовсе не ИРА, убили его подопечного и что засаду на него самого устроили спецвойска – возможно, «техперсонал аэродромного обеспечения». Объяснил, что Риордан начал всерьез верить в существование заговора, который набирает силу с каждым часом. «С каждым кровавым часом», – подумал он, мысленно повторив употребленный ею эпитет.

– Заговор самого скверного толка, – пояснил он вслух, – не оформившийся еще на первый взгляд, ничем не мотивированный, безрассудный, однако насилие, проявляющееся на поверхности, свидетельствует о бурях, бушующих в глубине.

Когда он закончил, она подалась всем корпусом вперед, наклонившись над столом.

– И что же вы, господин премьер-министр, позволите предпринять мне?

– А что вы в состоянии предпринять? У вас есть только подозрения. Если я смогу убедиться в том, что за всем этим кроется британская разведка, проводящая некую секретную операцию, – тогда мне понадобится узнать мотив! Что они на этом выигрывают? К чему стремятся? Посрамить вашу службу? Или добиться моей отставки? Вы ведь намекаете именно на это, не так ли? Но… зачем? С какой целью?

– Вы, премьер-министр, предубеждены и против нас, и против МИ-6, – спокойно возразила она. – А они просто темнят.

– Ну так выведите их на свет божий! – заорал он.

– Отлично. Операция: убить Патрика Бреннигэна и свалить убийство на ИРА. Цель: расстроить взаимовыгодные отношения ИРА со значительным числом богатых американцев ирландского происхождения, равно как и со всеми другими сочувствующими движению группами – с либералами, леваками, революционерами, университетскими радикалами и так далее. Бреннигэн по происхождению ирландец. Поэтому он их устроил. Устроил как безупречная мишень.

– Он вел переговоры лично со мной! Они бы наверняка не решились рискнуть возможными осложнениями.

Она поглядела на него не моргая.

– Если это правда, то мне придется признать перед президентом, что…

И он запнулся, настолько невыносимым представилось ему единственно возможное окончание фразы.

– В МИ-6 не больно-то любят нынешнюю американскую администрацию, сэр. И я убеждена в том, что это не является для вас секретом. И если вашим личным взаимоотношениям с президентом будет нанесен дополнительный урон, рыдать они, поверьте, не станут.

Он мрачно посмотрел на нее.

А она продолжила натиск:

– Сэр, наша служба существует для того, чтобы предотвращать или ликвидировать неприятности, чтобы защищать и предохранять. А МИ-6 – для того, чтобы создавать неприятности, если или когда это отвечает интересам страны. А кто решает, в чем именно заключаются интересы страны? Вы? Кабинет министров? Тайный совет? Парламент? Конечно, все они, но и британская разведка, если ей так захочется, тоже. Только и всего. Никому не нужно ваше разрешение. Ваш совет. Никому не нужно даже ставить вас в известность. Их словно бы не существует, но вместе с тем они обладают чуть ли не безграничной силой и солидным тайным финансированием – у них очень длинные руки. Они упиваются собственным всемогуществом, помноженным на бесконтрольность, поскольку парламент не поставил их – в отличие от нас – под финансовый контроль. Разведка может идти – и я убеждена в том, что она так и поступает, – на самые дорогостоящие операции, если она убеждена в том, что ставка достаточно высока. И здесь виден почерк разведки.

– Но начать подобное разбирательство означало бы вызвать чудовищную неразбериху. И мне не нужно вам – особенно вам – объяснять, какой поднимется переполох, когда вы бросите камешек в тихий омут этого мира. Последствия…

Она протестующе вскинула руки.

– Нет! Никакого разбирательства! В данном случае мы должны действовать средствами, соответствующими нашему назначению. Нам необходимо проникнуть в центр заговора. И разоблачить заговорщиков. И расправиться с ними со всей суровостью. Пригвоздить их к позорному столбу.

– Кто-то сказал, что пытаться пригвоздить разведку – то же самое, что пытаться пригвоздить к стене морскую медузу.

– Медузу надо сначала заморозить, – серьезно возразила она.

Он выдохнул.

– Но каким образом?

– У нас есть Демуров.

Он постучал по расшифровке.

– У нас его нет.

– Он снова выйдет на связь с Риорданом – или с этим офицером из особого отдела полиции Макалистером. Или, как уверен Риордан, Макалистер сумеет его найти. Нам самим ничего не придется предпринимать. Но когда пробьет час, мы ударим. Получив необходимую информацию от Демурова и его «товарищей». И тогда уже вам, господин премьер-министр, предстоит решать, как улаживать это дело. И какие круги пойдут по воде – решать тоже вам.

– А этот самый Макалистер? Он хорош в своем деле?

– Он справится, сэр. Он человек со связями, человек, который понимает, в каком мире он живет.

– И сколько ждать, пока все это не станет более или менее ясным?

– Макалистер, судя по всему, не слишком многое докладывает наверх. И кажется, между ним и Риорданом существует негласная договоренность о том, что они не будут проявлять чрезмерной настойчивости по отношению друг к другу. – Она кивнула в сторону телефонного аппарата. – Риордан и в вас-то не слишком уверен, сэр.

– Я слышал, – сухо отозвался премьер-министр. – Но нам надо знать, как далеко зашли отношения между этими двумя людьми. Помимо телефонных разговоров.

– У нас есть человек, близкий к Риордану. Более близкого просто не может быть. Его телохранитель Эллис. Нам известно все, что происходит между Риорданом и Макалистером. Детали нашей техники вам знать не обязательно.

Премьер-министр обиженно нахмурился.

– Я распорядился о том, чтобы к нему приставили человека из «техперсонала». Лично распорядился!

– Но это человек из Херефорда, сэр, – через Керзонстрит.

– Ваш мир! – Вздохнув, он оттолкнул от себя расшифровку. – Но зачем ждать, когда Демуров выйдет на связь с Риорданом? Судя по тому, что нам известно, этот звонок мог дорого ему стоить. Имеющиеся у вас силы и средства наверняка ведь позволяют начать отслеживание этих людей?

– Как я уже сказала, сэр, если вовлечена Шестерка, мы рискуем спугнуть их проявлением собственного интереса. И любые официальные действия будут иметь тот же самый эффект. Риордан – экономист. Его действия – если кто-нибудь о них и прознает – будут расценены как мания преследования. Как вы сами сказали, он, судя по всему, винит себя в смерти Бреннигэна.

– Но этот Макалистер – он же офицер специального отдела полиции. Ничуть не менее официальное лицо, чем любой из ваших сотрудников.

Она кивнула.

– Но слывет этаким простачком, сэр. Как правило, всякое дело делает с душой. Лучший контролер агентов и руководитель осведомителей во всем Ольстере. Методы, к которым он прибегнет, никому не покажутся странными, – во всяком случае, более странными, чем обычно. Уж мне-то вы поверьте.

– Надеюсь, что все именно так. Вам должно быть ясно, каковы ставки в этой игре. И что мне нужно.

– Вам нужна правда. Причем не для посторонних ушей. Вам нужно свести к минимуму ущерб во взаимоотношениях между США и Англией, между Белым домом и Даунинг-стрит, между президентом и вами. Я полностью понимаю это, сэр. Вот почему Риордану – а у него за спиной и Макалистеру – надо разрешить действовать на свой страх и риск. Они ваши гончие, им надо выгнать лиса из норы. А когда это будет сделано… что ж, тогда сами решите, как поступать дальше.

Он возразил:

– Мне доводилось в прошлом читать доклады министерства обороны. Спецназ – в высшей степени квалифицированные убийцы и диверсанты, настоящие профессионалы… При самом буйном воображении представить себе Риордана гончей по отношению к таким лисам невозможно!

– Риордана охраняет Эллис, а что касается Макалистера – что ж, он рискует своей головой каждый день и час, работая в Северной Ирландии. Вам надо знать, что там происходит, премьер-министр. Вам необходимо знать. Я осознаю, как дорога для вас жизнь каждого из сограждан, но единственный вопрос, на который вам предстоит ответить сейчас самому себе, звучит так: оправдывает ли в данном случае высокая цель тот риск, которому неизбежно подвергнется жизнь одного человека или даже нескольких.

Премьер-министр глубоко вздохнул.

– Так как, начинать мне операцию, премьер-министр?

– А разве у меня есть выбор?

– Вы, разумеется, вправе проигнорировать всю ситуацию.

– И она рассосется сама по себе? В сегодняшней политической жизни такие подходы получили широкое распространение. Ну, и как вам кажется, в данной ситуации это сработает?

Она категорически покачала головой.

Премьер-министр поднялся с места.

– Я хочу быть полностью в курсе дела на всех стадиях развития ситуации. И я не могу допустить, чтобы жизнь Риордана подвергалась риску без крайней необходимости. Не рискуйте им лишь для того, чтобы решить задачу быстрее или чище. Он доверяет мне. Вам это ясно?

– Разумеется, сэр. Я буду докладывать непосредственно вам.

Она твердым шагом направилась к дверям.

– А если Риордан вступит в контакт со мной, не надо ли мне, как минимум, сказать ему…

Она стремительно повернулась:

– Риордану ничего знать не нужно! Я бы вообще на вашем месте не заговаривала с ним об этом, сэр. Даже по телефону безопасности. Если он не позвонит или не прибудет на встречу с вами, – а мне кажется, он в своем нынешнем умонастроении не сделает ни того ни другого, – тогда все в порядке. Если позвонит или прилетит, я возьму на себя переговоры с ним, чтобы вы по оплошности не сказали чего-нибудь лишнего. И я скажу ему, что вы всецело нам доверяете. И что передали это дело в наши руки.

– Но это может подвигнуть его на еще более скоропалительные действия! Он вас и так подозревает.

– Скоропалительные действия сплошь и рядом провоцируют ответную реакцию. А в данный момент нам нужно именно это. Вам, сэр, нужно именно это.

Он проследил, как за ней захлопнулись двойные двери, потом сел на место и задумался над только что состоявшимся разговором. Получил ли он ответы на волнующие его вопросы, или к старым вопросам добавились новые? Как бы то ни было, вода в котле уже закипала, а он держал его в руках. И не мог выронить. Выбора у него не было. У вождей нации никогда не бывает выбора, независимо от того, великие или нет.

Отодвинув красные папки, он мрачно уставился прямо перед собой.

Он был напуган.

И по-прежнему чувствовал себя одиноким.

«Сила заключается в молчании; не полагайся ни на чей совет, кроме своего собственного». – Казалось, Уолпол с портрета шепнул ему на ухо эти слова.

Он поглядел на телефон безопасной связи. Были ведь и другие люди, которые, как и он, несут бремя власти и одиночества. Благодарные друзья, когда-то бывшие заклятыми врагами, былые властители тайного мира, и по сей день остающиеся могущественными хранителями великих тайн. Дела шли всегдашним порядком, люди оказывали друг другу услуги и попадали в зависимость друг от друга. Чуть ли не с насмешкой взирало на премьера мясистое лицо русского лидера. Откроешь ли ты передо мной эту шкатулку, а, товарищ? Открой мне новые имена и истинные лица твоих отправленных в отставку воителей; твоих спартанцев, восседающих на омытой морем скале и разрушающих наши благие планы.

Картер поехал на южную оконечность Донегэл-сквер в центральной части Белфаста, в маленький коммерческий банк, адрес которого продиктовал ему Пэррис.

– Вы там уже были. Это как с тем домом через границу, – сказала Кэт Бреннигэн. – Вы были там с Патриком. Мы повторяем все его действия, не так ли? И сколько же еще всего вы, должно быть, от меня утаиваете!

– Я ждал его у дверей. Телохранителей не приглашают во внутренние помещения банка. Особенно – коммерческого.

– Вы мне не ответили.

Он уже останавливал «мерседес» у банка.

– Ждите меня в машине. Я справлюсь сам.

– Нет.

– Мне придется задать несколько непростых вопросов, – предостерег он.

Ее скулы напряглись, ярость, судя по всему, уже вытеснила страх, владевший ею всего час назад.

– Картер, начиная с нынешней минуты меня ставят в известность обо всем, что происходит, договорились? И я сама все вижу и сама все слышу. Больше я не позволю себя дурачить, не позволю отсылать меня прочь. Я могу задавать столь же непростые вопросы, как вы, может быть, – и куда более трудные. Я ведь поставила на карту больше, чем вы, – я поставила всю свою жизнь. Вы меня слышите?

– Слышу.

На улице никого не было. И ничего. В центре Белфаста никто не паркует на ночь автомобили прямо на улице.

Ослепительный БМВ остановился сразу же вслед за «мерседесом». Водитель вышел из машины: маленький, лысый, невзрачный; столь же безукоризненный, как его автомобиль; ничто во всем его облике не указывало на то, что его заставили подняться из постели до рассвета, причем в субботу.

– Это он! – сказал Картер.

Выйдя из машины, он открыл багажник и достал оттуда дипломат Патрика Бреннигэна, заранее опустошенный, чтобы было куда сложить деньги. Человек, приехавший на БМВ, руки не подал. Он пробормотал: «Френкель», затем настороженно посмотрел на Кэт.

Где-то над головами у них гудел в небе армейский вертолет.

Картер кивнул.

– Этот миссис Бреннигэн.

– Я знаю. Видел по телевизору. Это чудовищно. Мои соболезнования.

– Вы ведь встречались с моим супругом, мистер Френкель?

Его глаза были как два камешка в холодной луже.

– Пройдите лучше в банк.

Его кабинет был тоже безукоризнен: в минималистском стиле, ничего случайного, ничего лишнего, все, что можно спрятать, – спрятано; стол шести футов в поперечнике со столешницей из дымчатого стекла, на которой не было ничего, даже случайного отпечатка пальца. Он жестом предложил клиентам сесть в мягкие кресла, обитые коричневой кожей, затем уселся сам – в точно такое же, но чуть большего размера, и сразу же включил рабочий компьютер, всмотрелся в побежавшие по экрану столбики цифр и только после этого ответил на вопрос, заданный Кэт.

– Да, миссис Бреннигэн, мне довелось однажды встретиться с вашим мужем. Мы собирались повидаться еще раз…

Он поглядел на экран, словно в поисках нужного слова, затем замолчал.

– А почему? Почему вы встречались?

– Не думаю, что я вправе обсуждать это.

Кэт сказала:

– Картер, пожалуйста, положите ваш пистолет на стол мистеру Френкелю.

Френкель посмотрел на Картера, а тот выложил автоматический пистолет на дымчатое стекло. Послышался глухой звук.

Френкель уставился на оружие. Затем спокойно сказал:

– Это исключено. Вы не улавливаете суть здешней ситуации, миссис Бреннигэн. Вы столкнулись с чем-то, намного превосходящим…

– Мистер Френкель, позвольте мне объяснить вам ситуацию. Я только что овдовела. Моего мужа самым бесчеловечным образом убили. Хладнокровно и безжалостно. Я также – мать троих детей, которых – всех троих – нынешней ночью похитили люди, которые, возможно, своими действиями лишь реагируют на действия, за которые несут ответственность те, чьи интересы вы представляете. В настоящее время я крайне взвинчена. Я плохо отношусь и к вам, и к вашим хозяевам, которые, судя по всему, инициировали все обрушившиеся на меня здесь трагедии. Если вы не ответите на мои вопросы, я не несу ответственности за свои поступки. И даже позднее – скажем, в суде – будет признано, что я не несу за них ответственности. Меня оправдают. Я адвокат и, следовательно, знаю, о чем говорю. – Она поглядела на пистолет. – Возможно, я убью вас или, скорее, поскольку не привыкла обращаться с оружием, сделаю инвалидом на всю оставшуюся жизнь. И раскаиваться в этом не буду. Вы меня поняли?

Френкель облизнул губы.

– Миссис Бреннигэн, я слышу то, что вы говорите. Но вы должны понять, что мы здесь не занимаемся частными вопросами. Это… – Он запнулся, словно за дальнейшие высказывания ему предстояло понести суровую кару. – Это государственное дело. И насколько я понимаю, вас поставили об этом в известность. Существуют законы, которым я обязан подчиняться. Я гражданин США. Имею, строго говоря, двойное гражданство.

– Чисто случайно или за особые заслуги, мистер Френкель? Ладно, проехали. Я повторяю: зачем приходил к вам мой муж?

Френкель пожал округлыми плечами:

– За деньгами. За чем же еще?

– За деньгами на его дело? На его ольстерский проект?

– Разумеется.

– А за чем еще? Во вторую очередь?

Он пристально поглядел на нее; в его маленьких глазках можно было прочесть, что он осуждает ее за шантаж или, возможно, не верит в то, что она способна осуществить свою угрозу.

– Не сомневайтесь во мне, мистер Френкель. Я на грани срыва, если вообще – не на грани безумия.

Френкель заерзал.

– Существовала возможность того, что определенные средства понадобятся и… на другом направлении. Но события повернулись так, что не понадобились.

– Вот почему он носил с собой столько наличности, – сказал Картер. – Они не хотели ему платить. Во всяком случае, наличными.

– Но это все, что мне известно. – Френкель выложил обе пухлых розовых руки на дымчатую столешницу. – И в самом деле все.

Он поднял руки, увидел оставленный ими на стекле отпечаток и тут же поспешил стереть его безукоризненно чистым носовым платком.

Картер нахмурился.

– Мне кажется, вы знаете куда больше. Что бы могло их устроить? И что в конце концов их устроит?

Кэт посмотрела на него.

– Вы имеете в виду ИРА?

Картер кивнул.

– Патрику нужно было раздобыть у них информацию для ЦРУ. Позарез нужно. Командование Северным корпусом требовало чего-то, что невозможно приобрести за деньги, но что, как им было известно, способен дать Вашингтон, если оказать на него давление, причем сильное. И они ни перед чем не собирались останавливаться.

Розовое личико Френкеля побелело.

– Я клянусь, что мне ничего не известно о каких-либо сделках, помимо чисто финансовых.

Картер холодно усмехнулся.

– А словечко «Стингер» вы когда-нибудь слышали?

– Я не знаю, что оно значит.

– Ракета «земля – воздух», Френкель. Они смахивают вертолеты в воздухе с такой легкостью, словно сгребают ладонью мусор со стола. ИРА охотится за «Стингерами» – за любым количеством «Стингеров» – уже много лет, но еще не нашлось сумасшедшего, который заключил бы с ними такую сделку. До сих пор не нашлось. Англичане негласно оповестили всех дилеров на рынке вооружений: поставка «Стингеров» ИРА влечет за собой безоговорочную ликвидацию дилеров и посредников. Вашингтон аналогичным образом предостерег все террористические организации, вот почему самолеты захватывают таким неуклюжим и рискованным путем, как пронос бомбы на борт. Если бы англичане узнали, что кто-нибудь произнес слово «Стингер» в разговоре с представителями ИРА, их «техперсонал» сразу же получил бы приказ не брать пленных. Вертолеты – единственное важное вооружение, которым обладают здесь англичане. Их глаза, уши, системы слежения и уничтожения – все это осуществляется только с воздуха. И когда что-нибудь угрожает нарушить сложившееся положение вещей в этом вопросе, англичане перестают играть по правилам и проявлять пощаду. У них бы не дрогнула рука убить и американца, посулившего экономическое процветание здешнему скорбному краю. Мне кажется, они именно так и поступили. – Картер поглядел Френкелю прямо в глаза. – И уж, конечно, они убьют каждого, кто замешан в историю со «Стингерами», едва им станет известно его имя.

– Но я ровным счетом ничего не знаю!

– Ударьте его, если так надо, – сказала Кэт. – Только проследите за тем, чтобы потом он оказался в состоянии выдать мне миллион долларов.

Френкель оцепенел.

Кэт пристально посмотрела на него.

– Но деньги-то у вас хоть есть?

– Доставка денег, – запинаясь, начал он, – поставлена в зависимость от выполнения вами определенных условий, миссис Бреннигэн… Разумеется, это не мои условия!

– Соедините меня с Пэррисом! – прорычал Картер. – И не вздумайте утверждать, будто у вас нет соответствующего оборудования!

– С ним не связаться. И ни с кем из Лэнгли – тоже. Клянусь вам, они не станут разговаривать. Вам придется выполнить все, что они требуют. Меня проинструктировали, чтобы я сообщил вам, что деньги поступили. Я даю свои гарантии, что так оно и есть. Как только вы выполните соответствующие условия, я с радостью вручу их вам. Сегодня же, как и договаривались. Пожалуйста! Только выполните все, что они хотят.

– У нас нет на это времени, Френкель, – сказал Картер. – Жизнь трех маленьких существ зависит от получения этих денег. – Он потянулся за пистолетом, взвел курок, прицелился. – Открывайте сейф!

– Я не могу. Он заперт на таймерный замок до утра понедельника. – Он кивнул на черный терминал. – Лэнгли может переиграть это, а я – нет. Клянусь, я говорю вам правду!

Во все еще спокойном голосе Кэт Бреннигэн прозвучала горечь поражения:

– Ну, и что мне нужно делать?

Френкель радостно подался навстречу ей:

– То, на что вы уже дали согласие.

Кэт поглядела на телефон.

– Нет! Не отсюда! Воспользуйтесь телефоном-автоматом! И ни в коем случае не радиотелефоном из вашей машины. – Он бросил взгляд на Картера. – И в одиночестве, миссис Бреннигэн. Вам нужно отправиться туда в одиночестве. Взять такси. Черный лимузин. Они тщательно соблюдают процедурные вопросы. Как только вас встретят, я передаю деньги мистеру Картеру.

Кэт посмотрела на Картера.

– О господи, – прошептала она.

Картер осведомился:

– Где тут ванная, Френкель?

– Сразу за дверью.

– У нее есть замок?

– Разумеется.

– Отправляйтесь туда.

– Но мне не надо…

– Надо!

Картер, ткнув Френкелю стволом в спину, препроводил его в холл и далее – в ванную.

– Сколько мне придется здесь пробыть?

– Сколько понадобится.

Картер отнял у Френкеля брелок с ключами, запер его снаружи, вернулся в кабинет, сел за стол, немного повозился с аппаратурой и отключил компьютер.

– Я стер его записи, – пояснил он. – Послушайте, Кэт, мне казалось, будто я в состоянии избавить вас от всего этого. Забрать деньги, расплатиться, вернуть детей и исчезнуть. Я был идиотом. Пэррис продумал все, что я успел ему сообщить, и разработал ответную тактику. – Он кивнул в сторону кресла, в котором недавно сидел Френкель. – И вот вам результат.

Она пожала плечами.

– Но я же смогу сделать все, что им будет угодно. Если так надо, значит, я смогу.

– Я знаю, что сможете.

– Давайте так и поступим. Сделаем – и исчезнем.

– Вы не представляете себе, какую цену придется за это заплатить.

– Цену? Мне наплевать. Я хочу вернуть детей. Ради этого мне ничего не жаль.

– Скольких человеческих жизней стоит жизнь ваших детей, а, Кэт?

– Не поняла!

– Все вы прекрасно поняли. Сколькими людьми вы готовы пожертвовать, чтобы обезопасить собственных детей? Дело может дойти и до этого.

– Не знаю! Да и откуда мне знать? Не спрашивайте меня!

– Я спрашиваю вас, хочется ли вам узнать, вокруг чего все это на самом деле вертится. От вас зависит, узнать ли это сейчас от меня или от повстанцев несколько позже. Но им захочется, чтобы вы об этом знали. И если вы плохо отреагируете на такое известие, они, в свою очередь, смогут плохо отреагировать на вашу плохую реакцию. А меня там, чтобы защитить вас, не будет.

– Мне все равно, кто мне это скажет. Я хочу вернуть детей. Вот и все!

– Ханна Армитидж говорила вам, что именно вы должны раздобыть для Лэнгли?

– Имена. Список террористических групп, с которыми контактирует ИРА. Ну и что в этом плохого?

– ЦРУ прекрасно известны имена и адреса всех активных террористических групп в сегодняшнем мире, эта информация не является тайной и для разведывательных организаций других государств. Они ищут имена членов специальных террористических групп. Целых групп – или отдельных членов этих групп. Они составляют список людей, подлежащих экзекуции. И этот список должны доставить им вы.

– Что ж, я проживу с жизнями нескольких террористов на своей совести!

– Все не так просто. И речь идет не о нескольких. Могут погибнуть невинные люди – хотя бы из числа здешних жителей. Мужчины, женщины, дети. Может быть, и не здесь, в Белфасте. А в Лондоне. Или в Бирмингеме. Или в Манчестере. В каком-нибудь из больших городов Англии. Люди из ЦРУ готовы рискнуть судьбой одного английского города, чтобы спасти четыре американских, – вот о чем идет речь. Они пребывают в постоянном страхе, что произошедшее в нью-йоркском Всемирном торговом центре может повториться еще раз – но только с последствиями, которые окажутся пагубнее в десятки тысяч раз. Или произойти одновременно сразу в четырех городах США.

– Что это вы такое несете?

– То, что, умирая, поведала мне Армитидж.

– Расскажите же мне!

Он так и сделал, еще раз пережив при этом все случившееся на базе ЦРУ.

Холодный погреб; призрачно бледное лицо Ханны, обращенное к нему; веснушки у нее на коже, превратившиеся в кровоподтеки; ее кровь, заливающая их обоих, объединяющая их; ее испуганное прерывистое дыхание.

– Картер, послушайте! Настольный компьютер Мельшема. «Дальний гром». Это там. Все там. Поставки вооружений. Украина. Может, преступные, может, политические… мы не знаем, кто их снабжает… и не знаем, кто закупает.

Она передала ему горящий факел потому, что поблизости не оказалось никого другого. Для нее больше никогда и никого не было. Навсегда. Мельшем умер – умер и на самом деле, и в ее сознании, едва она назвала Картеру кодовое наименование операции.

Все это по-прежнему не отпускало его. Сладкий запах ее волос у его лица, ее вздохи; его собственная жестокость, когда он тряс ее, выдавливал из нее все новые и новые крупицы информации, выдавливал, даже когда она уже умирала.

– НБ. Пять штук. Мы купили информацию, которую они предложили ИРА. Отвергли ее: слишком рискованная, слишком безумная. Но, Картер, им известно, кому они ее продали!

Ее глаза были закрыты, тело била дрожь, оно было холодным, как никогда, и даже, наверное, холодней, чем будет потом; он гладил ее волосы, обнимал ее, согревал – но все это уже не имело никакого смысла. Зато смысл начал постепенно проступать в ее словах.

НБ. Нейтронные бомбы. Тактическое ядерное оружие, переносного типа, рассчитанное на то, чтобы лакировать долины и важнейшие транспортные узлы, останавливая тем самым наступление танковых колонн. Миниатюрное устройство, обладающее убийственной силой. А будучи примененным в городских условиях – катастрофическое. Изготовленное когда-то для нужд войны, которая так и не началась. Птички разлетелись по домам на свои насесты. А кое-кто из них оказался на вертеле. В здешнем хаосе так оно всегда и бывает. Какие-нибудь птички попадают на вертел.

– Ханна! А никто не сообщил об этом англичанам? Ответь мне! Это мое предположение, но мне необходимо услышать это от тебя.

Бескровные губы, опухшие, безмолвные.

– Поэтому-то Лэнгли и необходим список имен? Любой ценой? На случай, если НБ предназначены против нас?

Ее глаза открылись, ответ читался в них однозначно, потому что во взоре был стыд.

«Нам известно, что они предназначены для нас».

Он принялся трясти ее еще сильнее, с большей жестокостью, чем когда-либо пытал кого-нибудь другого.

– Бреннигэн работал на Лэнгли? Так какова же была цена? Что можно было предложить ИРА в обмен на такую информацию? В обмен на список имен? Отмытые деньги?

– У них есть деньги, Картер.

В руках у него была тряпичная игрушка; дрожь ее тела унялась; ему хотелось вернуть ее из небытия.

– Ханна! Какую цену?

Долгое молчание, затем, шепотом:

– «Стингеры».

Откинувшись назад, в изнеможении, он прижался к холодной и сырой – он ощущал это даже сквозь пиджак – стене погреба.

«Стингеры», чтобы сбивать вертолеты, ослепив англичан в небе. У красных кхмеров на все случаи жизни имелись подходящие поговорки, и Картеру была известна бо́льшая их часть. В этом случае они бы сказали: ослепи врага, и он пойдет тропой, которую выберешь ему ты.

«Он забрал детей. Я обещала ей! Верни их, Картер!»

Его обещания, ее описания безымянного зла, которое ей так и не удалось передать словами, и все остальное – слишком темное и слишком страшное, чтобы не лишиться рассудка в попытке разглядеть его на просвет.

Его последние слова, обращенные к ней, возможно, уже только мысленно: «Белый дом распнет за это Лэнгли». Он целовал ее в лоб, когда она уже ускользнула от него, оставив его наедине с молчанием и с разоренным домом и со страшной мыслью о том, что все происшедшее здесь уже известно какой-то высокой инстанции, но, став известным, оказалось немедленно погребенным; но ему по-прежнему хотелось верить хоть во что-то, хотелось верить в торжество справедливости вопреки здравому смыслу и опыту, ибо он был солдатом по зову сердца, а не просто из верности присяге.

Кэт Бреннигэн выслушала все это, не проронив ни слова; и долго молчала потом.

Из ванной доносились протесты Френкеля – неразборчивые, приглушенные, оставляемые без внимания.

– Им сказали, что это предложение было отвергнуто. Это было как раз то, что им хотелось услышать. Лэнгли сделал ставку на то, что ИРА понимает пределы своих притязаний. Самодельные гранатометы, грузовики, начиненные взрывчаткой, – таков почерк ИРА. Лэнгли сделал ставку на то, что у ИРА нет технических экспертов, способных обращаться с НБ, да и потребного для этого хладнокровия тоже, – потому что бомбы старые, им не было обеспечено надлежащее хранение и, возможно, они ненадежны, а здешние повстанцы, по крайней мере, не мусульмане – и Аллах вместе с гуриями не ждет их в раю в случае героической гибели, в отличие от кое-кого другого; сделал ставку на то, что ИРА на самом деле заинтересована только в расширении влияния и в своего рода идейном рэкете и в постоянной пропаганде, для чего вполне достаточно убивать каждый год по несколько англичан; сделал ставку на то, что ИРА более чем устраивает статус-кво, а революцию она готова оставить следующему поколению борцов за свободу.

– Что ж, черт побери, они, наверное, правы! А это означает, что и дело, которое мне предстоит совершить, тоже правое! Я помогаю не допустить катастрофу у себя на родине. Ну а что пытаетесь сделать вы, Картер? Запугать меня? Остановить?

– Я говорю вам, что у ЦРУ нет права на подобную правоту.

– Ну, и что же вы мне предлагаете?

– Обо всем рассказать англичанам.

– Англичанам? Но ведь они убили моего мужа. И скорее всего, именно они похитили моих детей. Вы сошли с ума?

– Английский народ, Кэт, в этом не виноват. А если Лэнгли ошибается в своих расчетах, то страдать придется английскому народу. Может быть, у них все-таки есть право узнать о том, что происходит? Узнать, как минимум, природу угрожающей им опасности?

– Мне не хочется быть причастной ко всей этой истории. Не усугубляйте моего положения.

– Но вы уже причастны к ней, Кэт.

– Вы не имеете права ставить меня перед выбором!

Он поглядел на нее:

– Это не вопрос выбора. Только знания. Как раз сейчас – в сложившихся обстоятельствах – вы над этим не задумываетесь. Но позже задумаетесь – особенно если все обернется самым зловещим образом. И чтобы справиться с этим позднее, вам надо взвесить тяжесть своей ответственности уже сейчас. Вам надо убедить себя в том, что вы приняли единственно возможное решение. При любом другом раскладе вы рано или поздно сойдете с ума.

– Сколько? О скольких людях идет речь?

– Взрыв нейтронной бомбы в большом городе? Если хорошо выбрать время и место? Когда счет перевалит за тысячу, кто станет считать дальше?

– Черт бы вас побрал, Картер!

– Наверное, он так и сделал.

Кэт посмотрела на него:

– Давайте сюда Френкеля.

– Что вы собираетесь делать?

– Я – мать! Чего вы от меня ждете? Чтобы я сидела сложа руки, пока будут убивать моих детей? Я сделаю все, что мне нужно сделать.

Темный силуэт постоялого двора на вершине скалы отчетливо вырисовывался на фоне рассветного неба. Тусклый свет, мерцавший где-то в дальней части нижнего этажа, как бы посылал вовне тайный знак «добро пожаловать».

– Проезжай мимо, – распорядился Рик.

– Почему? – удивился Дейв.

Рик укоризненно посмотрел на него, вздохнул.

– Хозяин живет тут один, ездит на мопеде, который стоит у входа. Единственная девчушка, работающая в баре, живет в деревне, приезжает сюда на велосипеде, я с ней как-то потолковал. Мы единственные постояльцы и занимаем оба номера. Так что есть он, есть мы, но есть еще и автомобиль, припаркованный сейчас у входа. Ты невнимателен, Дейв.

– Мне надоело, Рик.

– Жить тебе надоело!

– Ну, и куда же мне ехать?

– Еще милю вперед, затем вернемся к подножию утеса со стороны моря. А они будут ждать нашего появления со стороны суши.

– Кто они, Рик?

– Не имеет значения. Я же с самого начала сказал тебе. Как только все закрутится, на нас станут охотиться все. А кто именно эти, мы скоро узнаем.

– Но они же не видели, как мы проехали.

– При плохом освещении они видели только, что мимо проехала машина. И то не наверняка. Но мы заставим их подождать. Обратно мы пойдем не спеша. Наслаждаясь природой, любуясь восходом. – Он посмотрел на детей на заднем сиденье. – Спят. Чистые ангелочки!

– А с нашими все в порядке?

– Они мертвы.

Дейв резко повернулся к нему.

Рик улыбнулся:

– Вернись к действительности, Дейв. Я не намерен губить наше будущее.

Дейв повел машину дальше.

– Остановись тут.

– Хорошо, Рик.

– Оставь детей в машине. Запри ее на случай, если они проснутся.

– Оставить окошко приоткрытым для вентиляции?

– Мы скоро вернемся.

– Конечно, Рик.

Они вышли из машины. Воздух был пронизан зябким золотисто-седым свечением.

Рик подбежал к обрыву. Крикнул: «Дыши глубоко!» Затем обнял подошедшего к нему Дейва тонкой и сильной рукой.

– Ну и рассвет!

– Полегче, Рик!

Рик наклонился над бездной, по-прежнему не отпуская Дейва.

– А не сбросить ли тебя? – прошептал он.

– Конечно же нет!

– Ты всегда чувствуешь себя со мной в безопасности. Даже на краю бездны. Так оно всегда и было. Хорошенько запомни это.

– Я помню, Рик. Потому-то я и здесь, с тобой.

– Ты здесь, потому что половиной души любишь меня, половиной души ненавидишь и всей душой боишься. Но я тебе все это прощаю. – Он рассмеялся. – Но только до тех пор, пока ты не начнешь задавать мне лишних вопросов. Вопроса «почему». Те, кто задается этим вопросом, прикованы к земле телом, душой и мозгом, и ничто никогда не освободит их. Они вызывают жалость; они сидят на самом дне черной ямы и удивляются, почему мир не замечает этого. А что лучше всего делать на рассвете, Дейв?

Тот ухмыльнулся:

– Трахаться?

Рик принялся ходить над самым обрывом туда-сюда, его нежные глаза были полузакрыты, влажная земля крошилась, как марципаны, у него под ногами.

– Рик, я прав?

– Нет, Дейв, убивать! Долгой темной ночью душа не готова к смерти; она трепещет, как животное, беспомощное и уже созревшее для смертельного капкана. Пойди сюда.

На ветру в глазах Дейва блеснули слезы.

– Я никогда не спрошу у тебя, Рик, почему. Клянусь!

Рик улыбнулся.

В глубине души.

«Я убийца, я охотник за головами; страх, хаос и разрушения суть образы моего творения, а я – их».