Сюзанн успела умыться и позавтракать до того, как проснулись мачеха и сводные сестры. Обычно она предпочитала не дожидаться их общества и сбегала в город или на луг, но теперь ей необходимо было услышать сплетни со вчерашнего бала. Пусть она не нашла отца и погналась за фантомом, быть может, о Вальдере что-то стало известно другим? Или ее искала крестная? Возможно, это не значило ничего, лишь монаршая вежливость и благосклонность к бедной родственнице во Христе, но что, если… Сюзанн теперь казалось, что она зря потратила время во дворце на веселье и общение с мужчинами. Ведь в отцовском дневнике было ясно написано: «она». Вальдер Иллерстром собирался на встречу с женщиной, а какая еще женщина имела хотя бы отдаленное отношение к его семье, как не королева-мать?

Да, Эйтель был приятен, обходителен и красив, по крайней мере, когда сам того желал. Какую-то часть Сюзанн все еще влекло к нему, но были и другие. Одна, похожая почему-то на Агату, говорила, что дочь обедневшего дворянского рода из глуши не ровня принцу и рассчитывать тут не на что. Другая смотрела глазами Тома, порождая в душе смутную тревогу. А еще одна хорошо помнила обидные слова принца о гостях, отце, да и о ней самой.

Обругав себя дурочкой, Сюзанн пристроилась с шитьем у окна в столовой. Пусть Анастасия сцеживает свой яд, когда решит, что сводной сестре, не попавшей на бал по своей глупости, ужасно любопытно, что там происходило. Она это стерпит, не впервой. К тому же неяркий осенний луч ласково грел щеку и плечо сквозь стекло, а после вчерашних блужданий в стылом лесу это было приятно.

Через час в столовую спустилась Агата. Бледная, с темными кругами под глазами и словно чем-то напуганная. Однако увидев Сюзанн, сидевшую в своем уголке, она быстро надела привычную непроницаемую маску. Распорядилась Русвите о завтраке и поднялась наверх, будить заспавшихся дочерей.

Расставляя тарелки и водружая на стол фарфоровую миску с дымящейся чечевицей, экономка тепло улыбнулась Сюзанн, и та с радостью вернула улыбку.

– Ах, барон Штизель! – Анастасия явно передразнивала любвеобильную сестру, спускаясь к завтраку. – Бог мой, как прекрасно вы танцуете! Уверена, Господь, слыша твои приторные речи, кривился у себя на небесах.

– Ну зато ты весь вечер бегала за неуловимым принцем, – не осталась в долгу Беатрикс. – И шипела в свой веер на его прекрасную незнакомку.

Она злорадно улыбнулась, и Сюзанн, тоже спрятавшая улыбку, увидела, как Ана побагровела.

– Она совсем не прекрасная! Корова разукрашенная, вот она кто!

– Тише! – отрезала Агата, спустившаяся к позднему завтраку в неизменном вдовьем платье, хотя она уже много лет как не должна была носить траур. – Не будь глупой, Анастасия, и не гневи Бога! Барон – воробей в руке, а принц все равно что голубь на крыше… Он явно увлекающаяся натура. Ловить его нарочно смысла нет. Другое дело, если его принесет в твои сети приливом.

– Каким еще приливом, матушка?! – рискнула повысить голос раздраженная Анастасия.

И, конечно, пожалела об этом, потому что Агата посмотрела на старшую дочь с ледяной яростью в темных глазах.

– Тем, которого ты никогда не дождешься, если не поумнеешь!

Сюзанн, делавшую вид, что с мольбой поедает взглядом свое приемное семейство, Агата предпочла не заметить и уселась за стол.

– Опять чечевица, – сморщила носик Беатрикс. – Матушка, почему мы едим, как крестьяне?

«Потому что тратите все отцовские деньги на тряпки и кареты!»

– У тебя есть неплохой шанс изменить это, если ты не будешь дурой и сумеешь им воспользоваться.

– Но она не может!.. – задохнулась Анастасия.

– Не может что? – сухо уточнила Агата. – Выйти замуж раньше тебя? Поверь, я на это пойду. Уж лучше пусть у меня на руках останется один лежалый товар, чем две… а то и три незамужние девицы.

Сюзанн насторожилась: мачеха нечасто выражала озабоченность ее судьбой, и нельзя сказать, чтобы падчерица была этим недовольна.

Анастасия, бледная как смерть, вскочила, но мать пригвоздила ее к месту взглядом и, как бы та ни кипела от негодования, ей пришлось опуститься обратно. Сюзанн на мгновение почувствовала жалость к сестре. Агата словно всю жизнь держала ее на железной цепи и ошейнике шипами внутрь. Сама Сюзанн ни за что в жизни бы не стала терпеть такое обращение, а скорее сбежала бы с первым попавшимся бродячим вертепом, но она и не была дочерью Агаты. «Слава Богу», – каждый раз, думая об этом, повторяла себе она. Если бы малюткой дочь Вальдера Иллерстрома доверилась мачехе, распахнув наивную детскую душу навстречу показной ласке, она, возможно, тоже оказалась бы теперь пленницей амбиций той, кого считала бы матерью. Но, к ее счастью, ласки, даже показной, Агата никогда не проявляла. В лучшем случае сдержанное участие.

– Итак, – Агата глянула на Беатрикс, уныло ковыряющую кашу в своей тарелке, – барон Штизель. Недурной выбор, дорогая. Я справилась о нем, Штизели богаты, но не слишком знатны. Как раз из тех выскочек-ландскнехтов, которые расплодились после Буржонской войны. Породниться с девицей Иллерстром для него будет подарком судьбы. А он, ко всему прочему, старший, значит, должен унаследовать отцовское состояние. Хоть мальчишка довольно ветреный и склонный к пустому сочинительству, он вхож в малый круг его высочества и сумеет обеспечить тебе безбедное будущее. Вальдер одобрит, я уверена в этом.

Сюзанн обратилась в слух. Удачная партия Беатрикс не особенно ее взволновала, но Агата говорила о супруге так, будто он уехал по делам в соседний город или отправился осматривать королевские охотничьи угодья. Неужели она что-то знает?!

– Не слишком ли низко ты ее оценила, матушка? – подала вдруг голос уязвленная Анастасия. – Разве ты для того породнилась со знатной, но обнищавшей фамилией, чтобы отдать одну из нас за недавних солдафонов?

Сюзанн нестерпимо захотелось крикнуть, что она здесь и негоже в таком тоне говорить о ее семье, но, употребив все самообладание, сдержалась: наверняка сестрица намеревалась уязвить сразу всех в этой комнате. Однако ей удалось это не больше, чем на треть. Беа проигнорировала выпад, пытаясь под столом скормить часть каши вездесущей Кнаббер, Агата же отозвалась вполне благосклонно и снисходительно:

– Солдафоны или нет, раз их приглашают во дворец, а старший наследник – один из наперсников принца, не так уж они незначительны. Те, кто пробился с самых низов, сумеют пробиться и выше. Беатрикс не блещет красотой или умом, а значит, в ее положении это, вероятно, лучший выбор.

– Матушка! – Наконец оскорбление попало в цель, однако в этот раз, Сюзанн была уверена, его нанесли не нарочно. Просто Агата всегда говорила то, что думала относительно дочерей и, несомненно, во благо, как она его понимала.

Но они удалялись от интересовавшего ее предмета, и Сюзанн рискнула вмешаться:

– Матушка. – Это слово она давно выучилась говорить без внутреннего содрогания, когда было необходимо. Оно просто больше ничего для нее не значило. – Вы собираетесь отправить отцу письмо?

Агата холодно посмотрела на падчерицу.

– Конечно нет. Я уважаю твоего отца и принятые им решения, какими бы они ни были. А значит, дождусь его и поговорю с глазу на глаз, как подобает хорошей жене. Все равно о предложении речи пока не идет.

– Но вы знаете, где он? – ухватилась за соломинку Сюзанн. – Я… хотела бы отправить ему весточку.

– Как любая хорошая жена, я также не смею беспокоить мужа вопросами, если он сам не пожелал посвятить меня в дела.

– Но…

– Довольно! Будь хорошей дочерью своему отцу и смиренно ожидай его возвращения. Разве Вальдер не предупредил бы нас, если бы мог?

Или ей было что-то известно, или она выдавала болото за пашню, но Сюзанн теперь была уверена, что мачеха знает больше, чем говорит. Девушка вновь затаилась, размышляя, как добраться до истины. Оставалась, правда, еще одна тонкая нить, которая вела во дворец к ее вдовствующему величеству. Но как туда попасть? Не говорить же, в самом деле, охране у входа, что не смогла на прошлом балу повидаться с крестной?

Однако об этом не пришлось долго раздумывать. На следующий день глашатай проехал по сонным, покрытым осенней изморозью улочкам Иенталя, оглашая монаршую волю: в охотничьем замке вновь дают бал. Всем, кто был на прошлом празднестве, надлежало снова явиться ко двору. А слухи принесли то, о чем королевский служащий умолчал: принц готов выбрать себе невесту. Вся знать, остановившаяся в Иентале, принялась лихорадочно выбирать новые наряды. Мэтр Кальцер, как единственный здешний портной, обшивающий богатых и знатных особ, теперь просто сбился с ног, стараясь выполнить все заказы.

А у Сюзанн появился план. Она попыталась уговорить мачеху взять на бал и ее, уверяя, что раскаялась и хочет, как и сестры, побывать на настоящем, «взрослом» балу. Она даже намекнула, что не желает оставаться обузой в семье и «лежалым товаром». Но Агата осталась непоколебима:

– Глашатай ясно объявил, что во дворец призывают только тех, кто уже там побывал. Я не стану рисковать выходом Анастасии и Беатрикс из-за твоих прихотей. Ведь это не мы порвали твое приглашение в первый раз. А мне еще нужно ломать голову над тем, как теперь одеть дочерей: не идти же им в тех же платьях.

Спорить здесь было не о чем, но Сюзанн все равно кольнула обида: раньше Агата всегда заявляла Вальдеру, что его дочь для нее не менее важна, чем свои. Казалось бы, стоило давно привыкнуть, что это не так, но разочарование и много лет спустя жило в сердце девочки.

Ей нестерпимо хотелось посоветоваться с Томасом, но простить ему обман она так и не смогла. Да и потом, что бы он сказал? Наверняка стал бы отговаривать от поездки и пугать сказками о пепельных. Но Сюзанн было необходимо попасть во дворец. По крайней мере, вернуть благодетельнице ее щедрые дары, но главное – спросить об отце.

Вот только захочет ли теперь ее видеть королева? Ведь в прошлый раз Сюзанн просто сбежала – наверняка именно так это и выглядело для тех, кто видел таинственную баронессу Кербскую или знал о тайне дочери королевского лесничего. Поразмыслив об этом, она решилась на отчаянный шаг: написала крестной письмо с извинениями и просьбой принять недостойную крестницу. Пусть послание выглядело, как униженная мольба ветреной девчонки, сейчас это не имело значения. Конечно, второй раз крестная могла и не пожелать принять участие в судьбе неблагодарной девицы, но Сюзанн запретила себе думать о плохом исходе.

И уже к вечеру, когда одетые в наспех собранные платья мачеха и сестры укатили, к дому Иллерстромов вновь подъехала знакомая черная карета. Кримхильда в неизменной широкополой шляпке, скрывающей глаза, немного задержалась у дверцы, будто оценивая Сюзанн. Девушке стало неловко под этим невидимым взглядом. Хотя весь день накануне она стирала и штопала, и даже, казалось, добилась успеха, платье уже не выглядело таким, как до побега в лес. Зато необычные туфельки будто и не бывали в грязи лесных троп. Сюзанн только счистила с них налипшие листья и сухие комочки земли, к своему удивлению, не обнаружив под ними ни одного пятна.

– Не перестаю восхищаться предусмотрительностью ее величества, – насмешливо и холодно произнесла наконец Кримхильда и достала новое платье – на сей раз изумрудного шелка с широкими рукавами и нижней юбкой из расшитой золотым узором парчи. – А то, что на вас, будьте любезны оставить себе. Боюсь, в надлежащий вид его уже не приведет и лучший портной королевства.

Сюзанн почувствовала, как залило горячим румянцем стыда щеки, но произнесла:

– Благодарю ее величество за столь щедрые дары. Я не заслуживаю их, но принимаю с благодарностью и смирением.

Судя по хищной улыбке, ответ Кримхильду удовлетворил, и процедура переодевания и укладки волос повторилась. Только в этот раз перо оказалось черным с зеленым отливом и небольшим изумрудом в основании. Увидев туфельки на ногах Сюзанн, камеристка ее величества одобрительно хмыкнула.

Вновь войдя в ярко освещенное нутро кареты, Сюзанн поймала себя на мысли, что, пожалуй, уже привыкла и не считает экипаж порождением адских глубин.

– Ее величество сочла, что маска вам к лицу, – постучав по потолку, улыбнулась Кримхильда и протянула девушке полумаску, на этот раз – золотую.

Сюзанн подумала, что прятаться за несуществующей баронессой Кербской довольно удобно. Раз уж королева не раскрыла секрет своей крестницы, а ее сын оказался не очень памятлив, пусть так будет и дальше. Тем более что больше Сюзанн не собиралась становиться центром внимания.

Но будто в насмешку судьба повернула все по-другому. Кримхильда и теперь предоставила Сюзанн самой себе, наказав никуда не отлучаться, пока за ней не придут. Теперь девушка успела застать шлейф гостей, приезжающих на королевский бал, однако попытка затеряться среди них провалилась. На нее то и дело оглядывались, и шепотки, будто ледяная река, обтекали гостью королевы со всех сторон.

Стоявший рядом с отцом и его верным Хайлсбронном принц принимал приветствия на верху лестницы. В золоченом камзоле Эйтель был особенно хорош и наверняка это знал. И если его величество принимал уверения в преданности и восторги со скучающим видом больного ребенка, вынужденного терпеть неприятную процедуру, то принц, напротив, с нетерпением всматривался в вереницу богато разряженной знати и особенно в лица их красавиц-дочерей, вывезенных сюда в надежде на подходящую партию. Конечно, он просто не мог пропустить Сюзанн.

И не пропустил. Не обращая внимания на поднявшийся ропот, он сбежал по ступеням ей навстречу. Толпа расступалась перед Эйтелем, будто он был кораблем, разрезающим морские волны. Он заботливо подхватил девушку под руку – по ее телу пробежала стая мурашек – и негромко сказал:

– Я очень тебя ждал, моя тыквенная баронесса! Пусть ты поступила неосмотрительно на прошлом балу, я прощаю тебя и желаю танцевать лишь с тобой. Идем, в этот раз я не отпущу тебя.

Сюзанн попыталась возразить что-то о своем визите к королеве, но Эйтель не стал слушать. Он уже светло улыбался новоприбывшим, поставив ее рядом с собой, будто полноправную хозяйку дворца. Любая другая была бы на седьмом небе от счастья, но она не чувствовала ничего, кроме неловкости и неуместности происходящего, радуясь лишь тому, что лицо ее и в этот раз скрыто под маской.

Сомнения Сюзанн подтвердил и король, вполголоса заметивший принцу:

– Так ли это разумно, мой мальчик?

Эйтель отмахнулся, будто от назойливой мухи:

– Я уже достаточно взрослый, чтобы решать, что разумно, а что нет, отец. Давайте не будем разочаровывать наших гостей.

Сюзанн искоса посмотрела на принца. Неужели он не видит, что все и так уже разочарованы его решением? Вот дама с плотно сжатыми губами, она приветствует монарших особ, однако от нее буквально веет презрением. Вот дородный мужчина в дорогой шаубе, багровый то ли от жары, то ли от злости, едва кланяется его величеству, цедя положенное приветствие. Его спутница – милая светловолосая девушка, чуть полноватая, с ямочками на щеках – не смеет поднять головы, так она напугана. К счастью, Агата с дочерями, похоже, успели пройти в бальный зал до появления Сюзанн.

После утомительного приветствия начались танцы, но в этот раз ни один не увлекал Сюзанн. Она всматривалась в толпу гостей и слуг, надеясь на спасительное приглашение ее величества: наверняка Эйтель не посмеет ослушаться приказа бабушки. Как только закончилась павана[19], ее молитвы были услышаны: к ним с принцем приблизился лакей в черной ливрее.

– Ее величество ожидает вас, госпожа, – с легким поклоном сообщил он.

Вот только принц не послушался, как на то надеялась Сюзанн. Он раздраженно бросил:

– Ты разве не видишь, что баронесса занята? Передай ее величеству, что сейчас время для веселья, а не для нудных стариковских бесед.

Слуга откланялся, не сказав ни слова, но Сюзанн показалось, что от него ощутимо повеяло холодом. В следующем танце она лихорадочно размышляла, как улизнуть от назойливого внимания партнера, когда вдруг наткнулась в толпе на жгучий, полный зависти взгляд – Анастасия! Она танцевала с каким-то немолодым дворянином, но не сводила глаз с Эйтеля и его пары. И в этот момент в голове Сюзанн зародился дерзкий план.

Перед началом представления пестрой труппы королевских актеров она увлекла принца за собой и подошла к недовольной Анастасии.

– Анастасия Иллерстром! – зачирикала Сюзанн нарочито высоким голоском. – Я так наслышана о вас! Ваше высочество, позвольте представить! Наши отцы были очень дружны, и я знаю все-все о славном семействе этой красавицы. На прошлом балу мне подсказали, кто она, но познакомиться лично, увы, не довелось.

Учтиво, но довольно холодно Эйтель поздоровался с оторопевшей Анастасией, явно не ожидавшей того, что произошло. Однако сводная сестра Сюзанн очень быстро взяла себя в руки. Все-таки наука Агаты не прошла зря.

– Ваше высочество, – заворковала она, – я осведомлена, что вы знаток выездки. Недавно у нас в поместье появился норовистый жеребец, и конюхи, эти безрукие лентяи, ничего не могут с ним поделать. Не будете ли вы столь любезны, чтобы дать мне пару советов?

Конечно, сестрица безбожно врала, новых коней, так же как и конюхов, в поместье не появлялось уже давно, однако Сюзанн заметила интерес в глазах принца и возликовала: сестрица не подвела!

– Ах, я так хочу пить, ваше высочество! – наигранно весело воскликнула она. – Оставлю вас на минуту, чтобы вы помогли любезной барышне, а я тем временем утолю жажду.

Принц благосклонно кивнул, похоже, найдя в лице Анастасии благодарного и восхищенного слушателя, ради которого был готов поступиться, хотя бы на время, компанией интригующей спутницы. Сюзанн не задумалась, что будет, когда принц поймет, что она снова оставила его в дураках. Монарший гнев может быть страшен, но с ним она разберется позже, когда сумеет поговорить с ее величеством и, даст Бог, справиться о судьбе отца.

Вот только… куда же идти?

Она заметила, как слуга в черной ливрее скрылся за дверью, украшенной золотыми птицами, что располагалась с другой стороны от парадного входа. Там, на страже внутренних покоев, стоял вышколенный гвардеец. Заметив замершую в нерешительности Сюзанн, он слегка поклонился и приглашающе приоткрыл створу. Ее ждали, и охрана была об этом осведомлена. Под первые аккорды веселого вступления к старинной пьесе «Влюбленный рыцарь» она выскользнула из бального зала.

Когда дверь закрылась, приглушив звуки музыки и оживленных голосов, Сюзанн осталась одна в гулком сумраке длинной портретной галереи. Здесь, в отличие от парадной лестницы и больших залов, свечей горело ровно столько, чтобы не наткнуться на что-нибудь в темноте. И, может, Сюзанн лишь показалось, но мебель словно покрывал налет ветхости. От кушеток, обитых дорогой тканью, тянуло плесенью, некогда великолепные картины выцвели и покрылись сетью кракелюра[20], а позолота на рамах облупилась. Деревянные панели рассохлись, в рогах оленьих голов под потолком свили гнезда пауки. Но, может, это только казалось за игрой теней, безраздельно властвовавших здесь?

Ряды закрытых дверей будто шептались о мрачных древних тайнах, в которые не стоило посвящать посторонних. Единственный открытый проход в конце галереи вел на каменную винтовую лестницу, похожую на диковинную раковину, что некогда подарил отцу кто-то из придворных путешественников. Туда Сюзанн и пошла, уповая на то, что дорога, какой бы извилистой ни была, рано или поздно приведет ее к цели. Вот только… вверх или вниз? Ступени, спиралью закрученные вокруг каменного столба опоры, уходили в обоих направлениях. Покои хозяев дома всегда располагались выше остальных комнат или на одном уровне с ними. Значит…

– Наверх, – сказала себе Сюзанн и, приподняв подол великолепного платья, ступила на лестницу. Быть может, ей снова что-то мерещилось в полутьме, но от туфелек словно бы отделялись клочья черного тумана, оставаясь на ступенях и сливаясь с темнотой у их основания.

Сюзанн осенила себя крестным знамением и прошептала короткую молитву. Это как будто помогло: странные мороки пропали. Но позади она услышала то, чего опасалась все это время. Раздраженный голос Эйтеля эхом разнесся по галерее, которую она миновала минуту назад:

– Баронесса, это неучтиво! Не стоит играть со мной в глупые игры! Я видел, как вы ушли сюда, и я вас найду!

Стараясь идти как можно тише и надеясь, что ее не выдаст шорох юбок, Сюзанн добралась до следующего этажа. Здесь галерея была скромнее. С обеих сторон шли ряды высоких окон со шпросами[21], а в простенках между ними висели узкие шпалеры[22]. Но, главное, здесь не нашлось лишних дверей: похоже, галерея соединяла лестничную башню с внутренними комнатами. И тут вовсе не было ни свечей, ни факелов. Если бы не полная луна, с любопытством заглядывающая в окна, Сюзанн пришлось бы идти наугад. Но в серебристом сиянии ночного светила галерея была прекрасно видна, вплоть до прятавшегося в ее глубине и непонятно зачем здесь установленного большого камина и резной двери, ведущей в покои.

От гуляющего между окнами сквозняка тянуло осенним холодом. То ли из-за него, то ли из-за шагов на лестнице Сюзанн чувствовала, как по коже бегут стаи мурашек. Уже не таясь, она пробежала по галерее и дернула за ручку двери, но та, к ее удивлению, оказалась заперта. Неужели ошиблась?! Как глупо и самонадеянно! И что же теперь делать? Вернуться? Повиниться перед принцем, сказать, что не хотела быть неучтивой с его бабушкой? Настолько, что солгала и отправилась без провожатых бродить по замку? Быть может, королева при случае подтвердит ее слова, а может, и нет. К чему ей хлопоты с иентальской девчонкой?

В панике Сюзанн повела себя совершенно по-детски: нырнула в темный зев камина, показавшийся ей спасением. Она могла бы выйти к принцу, притвориться глупышкой, забредшей не на тот этаж, но что-то в глубине души подсказывало: Эйтель не поверит. Сейчас, прижавшись к холодной стене огромного камина, Сюзанн горько пожалела, что любезничала с наследником в день их знакомства. Теперь оставалось только молиться, чтобы ее не заметили.

Вдруг на полу рядом с камином что-то тускло блеснуло, и девушка похолодела: ее туфелька! Как можно было упустить, что та соскользнула с ноги?! Сюзанн попыталась дотянуться до нее.

– Тыковка моя, имейте в виду, я не люблю прятки, – послышалось на галерее. – В последний раз от меня пряталась красивая олениха с золотистой шерсткой. Ее нашли мои псы.

Сюзанн в отчаянии смотрела на предавшую ее туфельку. Теперь выйти к принцу было еще большим безумием, чем прежде. Шаги ускорились. Похоже, Эйтель направлялся прямо к ней.

– Так спешили убежать, баронесса, что потеряли туфельку… или это подсказка для меня? – Принц нагнулся и с хищной улыбкой заглянул в камин. Но там никого уже не было.