Накануне бала в поместье Иллерстром царило нездоровое оживление. Здесь будто разом появилось больше слуг, чем было в годы процветания иентальских охотничьих угодий. Словно саранча, они проедали остатки отцовских денег. То и дело подъезжали возки то подручных мэтра Кальцера, то худого надменного танцмейстера, чье время было расписано по минутам. Повсюду раздавались оживленные голоса и деловитый топот. Русвита лишь горестно вздыхала, глядя на молодых служанок, носившихся по поручениям госпожи. Она было попыталась отчитать кого-то из них за сплетни и хихиканье по углам, но пакостницы доложили Агате, и экономка тут же оказалась в немилости и без всяких полномочий.

Сюзанн, которая все эти дни пропадала с Томом на лугу, старалась возвращаться домой лишь потемну, чтобы суета успела улечься. А ночью пыталась открыть дверь отцовского кабинета. Именно там, она была уверена, таилась разгадка его исчезновения. Она даже думала выкрасть у мачехи ключ, но одно дело стащить его единожды – этого в суматохе могут и не заметить, а другое – сделать это несколько раз. Агата не дура, она не упустит того, что вещи лежат не на своих местах, да и попасться так будет проще. Поэтому Сюз неумело ковырялась в замке вязальной спицей: один из первых ухажеров Беатрикс, похоже, был воришкой, хотя и клялся, что странствующий менестрель. Он-то, в благодарность, что она не выдала их с Беа мачехе, и рассказал Сюзанн, что открыть замок можно даже шпилькой. Да еще показал, как снимать с чужого пальца кольцо, если, конечно, этот палец не опух: в таком случае его совет сводился к острому ножу и веселому хохоту над бледнеющей барышней. Вот только наука не пошла впрок. Спица никак не хотела справляться с замком, и, отчаявшись, девушка решила: она дождется бала и, когда никто не будет мешаться под ногами, спокойно возьмет ключ и обыщет отцовский кабинет. Можно было, конечно, сбить замок и сделать вид, что виноват кто-то из наемных слуг, но это было так низко, что как только подлая мыслишка просочилась в голову, Сюзанн разозлилась сама на себя.

В день бала дом и вовсе превратился в балаган. Капризы двух дебютанток и их мамаши заставляли временных слуг с нетерпением ждать сумерек, когда они наконец будут освобождены от утомительных обязанностей. Сюзанн вновь хотела сбежать к Томасу, но поняла, что, если не останется, на Русвиту ляжет непосильное бремя подхватывать всюду, где не справляются другие. А такого было немало.

– Что, завидуешь? – ядовито спросила Анастасия, которой нерасторопная служанка пыталась затянуть корсет.

Сюзанн, подшивавшая оторванную впопыхах оборку прямо на сестре, будто случайно уколола ее.

– Ох, извини, – притворно ласковым голосом произнесла она в ответ на злое шипение. – Но ведь ты же расскажешь мне, какой он, королевский дворец?

– Во всех красках! – желчно пообещала Анастасия, заглотившая наживку вместе с крючком.

Девчонка, нанятая из города, навострила уши.

– Я наконец порадуюсь и за тебя, ведь ты ни разу там не бывала, а я уже дважды, – победно закончила Сюзанн, которую отец брал с собой в королевскую резиденцию еще малюткой.

Анастасия поперхнулась обидой, побелела от ярости и, с трудом удержав себя в руках, попыталась съязвить:

– Что толку от того, что ты побывала там пигалицей? Тогда над тобой разве что добродушно посмеивались деды нынешних благородных кавалеров. А вот теперь там можно найти себе блистательного жениха.

– Мне и после не поздно его найти, а вот тебе и правда пора… ведь Агата считает, что ты уже старая дева.

– Дура! – прорычала Анастасия, наконец потеряв самообладание.

Но в тот момент, когда сестрица занесла руку, чтобы ее ударить, Сюзанн обрезала нитку, закончив пришивать оборку, и отошла подальше. Присела в издевательском книксене и вышла из комнаты под вопли сестрицы.

– Что там такое? – послышался недовольный голос Агаты, поднимавшейся по лестнице, и Сюзанн, хихикая, скрылась в своей комнате. Мачехе некогда будет разбираться со строптивой падчерицей, так что сегодня ей все сойдет с рук, а завтра… завтра она, быть может, уже отправится по следам отца. Еще засветло к поместью, скрипя рессорами, подкатил конный экипаж, наверное, самый пышный, какой удалось найти. Полюбоваться и правда было чем. Задние колеса практически в рост человека, затейливая резьба, внутренние стенки, обитые зеленым узорчатым дамаском. Правда, краска чуть-чуть облупилась, а ткань на сиденьях протерлась, но карета все еще выглядела помпезно. У нее была крыша и даже стекла, чем нечасто могли похвастаться наемные экипажи.

Предупредительный лакей в неброской, но довольно дорогой, судя по вышивке и басонам[8], ливрее распахнул дверцу перед тремя дамами. Агата в темно-вишневом платье, поблескивающем вышивкой и вкраплениями драгоценных камней, словно облаченная в отрез звездного неба, шла впереди. Шляпа над белым чепцом замужней дамы была скромной, но достаточно изящной, чтобы ее обладательница не казалась при дворе черной овцой[9]. Одетая в бархат и парчу Анастасия гордо плыла за матерью, неся на голове сложную конструкцию из берета и огромных перьев. Последней чуть не вприпрыжку к карете бежала Беатрикс в розовом атласном платье с тонко вышитыми цветами вдоль подола и по рукавам. Шляпки у нее не было, но волосы красиво убрали золотой сеточкой, усыпанной мелким жемчугом. Когда-то, еще в годы процветания, отец подарил эту сеточку родной дочери, но потом в попытке понравиться она передарила ее Беатрикс. Сейчас, при виде украшения на голове сводной сестры, сердце Сюзанн кольнуло непрошенной ревностью.

– Нет, молчи! – приказала она ему. – Пусть подавится! Пусть все они там подавятся незаслуженной роскошью. А у нас есть другое дело.

Экипаж вновь скрипнул рессорами, кучер щелкнул хлыстом, и сестрицы в сопровождении чинной Агаты отправились покорять дворец. Служанки, нанятые из города, по одной или парами покидали поместье. Похожие на крыс, бегущих с тонущего корабля, они растворялись в серых туманных сумерках, получив от Агаты жалованье или его обещание. Старый дом вновь заснул, убаюканный тишиной, изредка нарушаемой лишь квохтаньем, доносившимся из курятника.

Сюзанн опрометью кинулась в комнату мачехи. Ее Агата, конечно, тоже заперла, но замок здесь был не чета тому, что висел на отцовской двери, и с ним справилась даже шпилька. Ключ от кабинета отыскался в сундуке под бельем, которое Сюзанн изо всех сил старалась оставить в том же виде, как и до вторжения. Ощутив под пальцами холодный металлический завиток, она чуть было не вскрикнула от радости, но вовремя спохватилась. Русвита хоть и на ее стороне, подвергать старого друга риску незаслуженного наказания не хотелось. Да и вряд ли богобоязненная экономка одобрила бы такое поведение.

На мгновение Сюзанн показалось, что за ее спиной кто-то есть. Она резко выпрямилась, пряча ключ в карман, и обернулась. Комната, как и коридор по ту сторону двери, были пусты, но на полу у самого порога снова чернели следы. На сей раз Сюз не выдержала и сдавленно вскрикнула. Когда она открывала комнату мачехи, пол был чист!

Отец никогда не верил в чертовщину, да и пастор Вайнбаух во время проповедей говорил, мол, все, что мы причисляем к духам и богомерзким существам, – лишь морок да козни врага рода человеческого. Перекрестись, помолись, он и пропадет. А лучше и вовсе не греши или вовремя кайся, коль не удержался. На всякий случай Сюзанн перекрестилась и быстро прочитала про себя молитву, хотя особенной набожностью никогда не отличалась. Следы никуда не пропали, но стало легче. Быть может, она и впрямь чего-то не заметила: мало ли нерях среди набранной на один день прислуги?

Так или иначе, ключ от кабинета отца был у нее, а потому призраки или нет, найти хоть какую-нибудь ниточку для его поисков сейчас было куда важнее.

На всякий случай обойдя пепельные отпечатки, Сюзанн юркнула дальше по коридору. Ключ скрежетнул в замке, провернулся раз, другой. В лицо дохнуло сквозняком, который взметнул легкие пряди волос, выбившееся из прически. Будто в страшном сне, дверь медленно, с протяжным скрипом отворилась, открыв оставленный за ней беспорядок. Из щели в неплотно прикрытом окне веселый вечерний ветер прорывался в кабинет, ероша страницы разбросанных там и тут книг и уголки сшитых друг с другом исписанных листов бумаги. Здесь явно что-то искали в спешке или ярости. Серебряная отцовская чернильница валялась на полу в отдающей темной синевой луже засохших чернил. Выпотрошенные полки слепо глядели перед собой деревом задников. Складной стул перевернут и, похоже, сломан. Ящики конторки лежали грудой беспомощных калек, которым недостало сил сберечь тайны Вальдера Иллерстрома. А весь пол – Сюзанн забыла, как дышать – равномерно покрывали знакомые угольные следы.

– Что происходит? Что ты наделал, отец? – шепотом спросила она у пустоты.

Та, естественно, не ответила. Только донесся с ветром дальний лай чьей-то сторожевой дворняги. Заставив себя отогнать рой вопросов, на которые не находилось ответа, Сюзанн затворила дверь и огляделась уже более пристально. Пусть следы на полу пугали ее не на шутку, а беспорядок не позволял усомниться, что кто-то уже обыскал комнату и, скорее всего, вынес или уничтожил все важное, она отказывалась сдаваться.

Сюзанн воскресила в памяти те дни, когда они с отцом жили вдвоем. Как она забиралась к нему на колени, когда он работал у себя за столом, или пыталась дотянуться до верха конторки, когда делал записи стоя. Улыбка сама собой скользнула по губам и осталась там, будто кошка, удобно устроившаяся на руках у хозяйки.

– Папочка, а что ты пишешь?

– Всякую ерунду вроде цифр и распоряжений приказчику.

– Зачем?

Отец задумывается на секунду-другую. Потом улыбается немного растерянно:

– Чтобы не держать ее в уме. Все это нужно для управления поместьем.

– А ты пишешь свои мысли?

– Здесь они не нужны, милая, но у меня есть тайная книга. – Он понижает голос и наклоняется к самому ушку дочери: – Я прячу ее, чтобы никто-никто не мог прочитать мои мысли.

– А где?

– Хитрюга! – смеется отец. – На то она и тайная, что про нее не знает ни одна душа.

Естественно, маленькая Сюзанн не выкинула из головы мысли об отцовском дневнике. Пару раз Вальдер заставал дочь за поисками тайника. Каждый раз вместо того, чтобы устроить ей хорошую трепку, как следовало бы, по мнению Русвиты, и как делали, по ее словам, во всех почтенных семействах, он лишь посмеивался. А однажды сказал то, что его трехлетняя дочка не поняла: «Все самое дорогое я храню в одном месте».

Чем отец дорожил больше всего? Чем… или кем? Сюзанн чуть не вскрикнула от внезапной догадки: кто бы ни обыскивал кабинет отца, он нашел что угодно, кроме дневника. Осторожно отступив в коридор, она притворила дверь и вновь заскрежетала ключом. Скрипнула ступенька, и девушка на мгновение замерла, но наверху показался лишь толстый рыжий любимец Русвиты Мартин. Усевшись на лестнице, кот уставился на Сюзанн зелеными глазищами, будто ждал, что его покормят или начнут развлекать. Так и не дождавшись ни того ни другого, он изящно вытянул заднюю лапу в белом чулке и принялся умываться.

– Напугал! – попеняла ему Сюз, на что кот, конечно, никак не отреагировал.

Вернув ключ в комнату мачехи, она поспешила в свою. Оглядела знакомую обстановку, пытаясь понять, где мог оставить свой дневник отец. Постель – сначала Русвита, а теперь и сама Сюзанн – каждые две недели перетряхивала, вытаскивая на проветривание тюфяк и меняя белье. Скрыть там что-то было бы довольно сложно. Разве что… Сюзанн заглянула под деревянное основание кровати, но ничего, кроме паутинки в углу, не обнаружила. Ниши под окнами тоже казались неподходящим для тайника местом. Сундук с одеждой? Но и его Сюзанн знала до самого донышка. Уж книгу там она давно бы обнаружила. Ютившаяся в углу печь, покрытая изразцами с цветочным орнаментом, просто не подходила для того, чтобы спрятать что-то бумажное. Оставалась лишь конторка, поставленная здесь для занятий письмом, изучения катехизиса[10] и арифметики. Сюз невольно вспомнила, сколько трудов положила на то, чтобы стать грамотной, «как мама». Казалось, отец хотел сделать из нее подобие покойной жены, слывшей не от мира сего, в том числе за свою образованность. И дочка, любя отца и почитая память матери, которой никогда не знала, послушно училась, хотя живой интерес в ней вызывали, пожалуй, лишь основы натурфилософии. Их-то как раз девочкам изучать не полагалось, однако господин Кресснахт, отметив живой ум и интерес ученицы, не только охотно отвечал на вопросы, но и порой пускался в пространные рассуждения о предмете. Но в маленький ящик конторки помещались лишь письменные принадлежности. Где там втиснуться книге? Неужели Сюзанн обманулась и отцовский дневник все же украли?

На секунду ее охватила паника. Казалось, это тупик. Что еще она может? Здесь не было хлебных крошек, по которым можно было бы прийти к родному человеку, как это сделали дети из старой сказки. Она еще раз обошла комнату в отчаянной надежде, что пропустила что-то. Наудачу заглянула под матрас. Ничего. Под ногой скрипнула половица, которая скрипела, сколько Сюзанн себя помнила. Она давно научилась ее обходить, чтобы не шуметь, но в этот раз оказалась так погружена в себя, что забыла про привычный путь. Доска словно немного пружинила, и на задворках сознания вспыхнула падающей звездой мысль: «А что, если?..»

Сюзанн быстро наклонилась и подковырнула доску пальцем. Та как будто поддавалась, но сбоку ее перекрывала массивная ножка кровати. Пришлось упереться всем телом в спинку, а ногами – в стену, после чего кровать с натужным скрипом сдвинулась с места. На половице остался светлый прямоугольный след. В поисках чего-нибудь тонкого и острого Сюзанн вытряхнула на пол содержимое конторки. Схватив нож для очинки перьев, она просунула его в щель между досками и поддела ту, что скрипела. В темноте подполья ничего не было видно, и слава Богу, что Сюзанн, в отличие от Анастасии, не боялась мышей и насекомых. Она просунула руку в щель и нашарила то, что искала, – книгу, обернутую в промасленную бумагу. Рядом, бархатистый на ощупь, лежал небольшой мешочек. Судя по всему, там не было монет, как в других уважающих себя кошельках, но Сюзанн решила разобраться с этим позже. Сперва дневник!

Быстро развернув бумагу, Сюзанн лихорадочно пролистала исписанные страницы. Выведенная тонким отцовским почерком, на последней значилась дата накануне его исчезновения. А ниже, буква к букве, как стройный девичий хоровод, вился текст:

«Кажется, пора перестать обманываться. Я слишком долго позволял себе верить, что им нет до меня дела. Ей нет. Но прошлое не вычеркнешь, да, старина Вальдер? Отец, да будет пухом ему земля, хоть и был славным человеком, с женщинами вел себя как свинья. И теперь мы все за это расплачиваемся.

Что ж, она назначила встречу, и я не могу не прийти, хотя подозреваю, чем это чревато, и боюсь. Впрочем, я все равно должен быть во дворце для приема его величества и всех его надутых придворных индюшек, что рядятся в фазанов. Отец бы такого не позволил, но его больше нет. А ведь забавно, что я могу называть его отцом только здесь».

Отец… боится? Но кого? Короля? Не похоже… И кто эта загадочная «она»? Вряд ли речь могла идти об Агате. Назначать встречу собственному мужу – глупость. Тем более во дворце. Сюзанн пролистнула страницу назад – ничего, что могло бы пролить свет на загадки последней записи. Обычные тревоги отца, которому приходится как-то сводить концы с концами, чтобы дать достойное будущее дочерям. Вальдер давно понял, что его вторая жена не способна принести ему наследника и в принципе зачать общего ребенка. В этом Сюзанн была уверена, как и в том, что выкинуть доверившуюся ему женщину с дочерями из своего дома Иллерстром не мог по моральным убеждениям, хотя нынче церковные реформы позволяли ввиду некоторых обстоятельств расторгать нежелательный брак. Поэтому приданое для трех девушек занимало его мысли.

Сюзанн полистала еще в надежде найти что-то полезное, но нашла другое:

«Агата никогда не подает виду, но я чувствую, как демоны прошлого терзают ее душу по ночам. Днем она облачается в доспехи, и мне грустно видеть, как уже сейчас она заковывает в ту же броню Ану и Беа. Впрочем, Беатрикс для этого слишком ветрена, а вот Анастасия… Но разве я могу вмешиваться, когда женщина учит жизни своих детей? Тем более, они и дочери-то не мои. Хотя одно время я надеялся, что смогу заменить им отца. Ну зато моя милая маленькая Сюзанн растет свободной, как ее мать. Тешу себя надеждами, что однажды это поможет ей вырваться за пределы трех женских добродетелей и прожить жизнь так, чтобы стать счастливой».

Ласковые имена Анастасии и Беатрикс царапнули по сердцу. Как можно любить этих гарпий? Неужели они так же значимы для отца, как она?! Вальдер, конечно, не раз обращался так к приемным дочерям, но одно дело на людях, а другое – личный дневник, в котором можно быть собой, ни перед кем не чинясь. Здесь она словно заглядывала в душу отца.

Долистав до конца, Сюзанн поняла, что больше никаких «хлебных крошек» отец ей не оставил. Но если верить последней записи, искать Вальдера Иллерстрома и правда стоит во дворце. Вот только кто теперь ее туда пустит? Ведь она разорвала приглашение, да и не заявишься на королевский бал в стареньком заношенном платье. От досады и обиды на себя защипало глаза. Но что толку сейчас плакать? Далекий переливчатый звук рожка просочился вдруг в окна и заставил сердце встрепенуться и застучать сильнее.

– Том! – Сюзанн быстро спрятала дневник в подпол. Она поняла: надо идти. Друг детства успокоит ее душу и наверняка посоветует что-то полезное, как делал всегда.

Но сперва… Сюзанн знала, что брать чужие вещи – грех, особенно если речь шла о деньгах. Только любопытство не порок. Она не собиралась красть, лишь заглянуть и узнать, не имело ли содержимое мешочка отношения к неизвестной женщине со страниц дневника.

В слабом свете догорающей свечи ткань кошеля переливалась, как драгоценный шелк, хотя и не была им. На подставленную ладонь, тихо звякнув, упала подвеска на тонкой цепочке. На круглой крышке медальона красовался герб правящего дома Штенненов – хищная птица в короне обнимала крыльями щит с крестом. А внутри медальона оказалось кольцо с рубиновым камнем. Как странно… Сюзанн ожидала увидеть там миниатюру или локон волос, но одна драгоценность внутри другой… зачем это было сделано? И зачем все это прятать? Может, отец таким образом укрывал ее небольшое приданое от жадных глаз и загребущих рук Агаты? Но почему на медальоне королевский герб, а не скромная монограмма или герб Иллерстромов?

Повинуясь безотчетному порыву, Сюзанн надела медальон, спрятав его на груди под рубашкой. В конце концов, если это ее приданое, не надежнее ли держать его при себе? Если же нет, она просто вернет вещицу отцу, когда отыщет его. Кинув пустой кошель обратно в подпол, она с трудом подвинула кровать на место. Пора было бежать к Томасу, потому что на небо уже карабкался тонкорогий месяц, а значит, скоро нужно будет отгонять по домам овец.

Прошмыгнув мимо кухни, где, умаявшись от дневных забот, дремала прямо на стуле Русвита с Мартином на коленях, Сюзанн схватила плащ и, накинув на голову капюшон, выскользнула в стылый вечер. Она уже проходила мимо хозяйственных пристроек, когда на дороге вновь раздался стук колес. Злобно зарычал сторожевой пес. Из поместья лаем отозвалась старая Кнаббер.

Кто это? Неужели мачеха с сестрицами уже возвращаются?! В это Сюзанн не верила ни на зернышко проса. Даже если они что-то забыли, Агата скорее заставит дочерей пойти на бал голышом, чем рискнет нарушить этикет и опоздать.

Вынырнувшая из тумана карета и впрямь не напоминала наемный экипаж, подъехавший к поместью Иллерстром часом раньше. По глянцевым бокам черных лакированных фигурок и узоров, вырезанных на корпусе, скользили рыжие блики фонарей, а в промежутках, словно драгоценные жилы в пустой породе, мерцала позолота. Красно-охристое бархатное нутро ярко освещали спрятанные где-то под потолком свечные фонарики. Четверка вороных коней с лоснящейся шкурой не походила на обычных лошадей, так слаженно и бесшумно она несла карету вперед. Правивший ею кучер и вовсе навевал мысли о разбойниках из-за черного платка, закрывающего половину его лица. В то же время одежда и безупречная осанка скорее говорили о принадлежности мужчины к прислуге очень богатого семейства. Черный камзол без излишеств отливал шелковой нитью незаметных узоров. На запятках, также в черном, стоял подтянутый молчаливый лакей. Может, Сюз лишь показалось в туманных сумерках, но в воздухе вокруг них будто перетекал неуловимый темный дым. Сторожевой пес захлебнулся лаем и с визгом спрятался в конуре. Кнаббер продолжала хрипеть, но и она скоро замолкла.

Когда карета поравнялась с Сюзанн, лакей лихо спрыгнул на землю и с поклоном произнес:

– Юная госпожа Иллерстром?