Агата, само собой, этот праздник игнорировала: для нее фермерские увеселения были чем-то дремучим, низким и не заслуживающим внимания. Того же мнения придерживалась и Анастасия, хотя когда-то, еще до того, как сестрица покрылась корочкой, а затем и панцирем материнского презрения к миру, Сюз казалось, что она не прочь повеселиться вместе со всеми. Теперь же ее занимали музицирование и этикет. Зато Беатрикс праздновала за двоих. В детстве она с радостью поддерживала любые забавы и обожала ярмарочные лакомства, а повзрослев, стала предпочитать симпатичных молодых людей. Агата пыталась бороться с ветреностью младшей дочери, но та всегда находила лазейку. В этот раз Беатрикс вызвалась отнести записку цирюльнику, хотя накануне даже пальцем не пошевелила, чтобы доставить послание мэтру Кальцеру. Ее мать, занятая гардеробом и подготовкой Анастасии, то ли не заметила хитрости дочери, то ли не пожелала обратить на нее внимание. Позже, когда начнется королевский выезд, они, конечно, окажутся в первых рядах, разодетые по последней моде, насколько это вообще возможно в маленьком провинциальном городке, но сейчас приготовления к балу были для Агаты куда важнее.

Сюзанн никто не удерживал. Она давно росла, как сорная трава на лугу Томаса, и потому могла не отказывать себе в празднике.

Сегодня, как и во все предыдущие дни святого Марка, маленький серый Иенталь преобразился. Над рощей к востоку от города теперь реяли королевские флаги, да и сам Иенталь украсили к торжеству. Свечные фонарики, гирлянды из сухоцветов и яблок, аккуратные маленькие прилавки со спелыми плодами осеннего урожая, веселые нарядные люди. Конечно, все это было красивым фасадом для стекавшихся в город господ, но и беднякам в этот день выпадала радость – бесплатное угощение у церкви.

Мимо девушки по раскисшей от дождей улице прокатила чья-то карета. Те, кто не успевал прибыть в Иенталь к балу из своих родовых земель и не был любезно приглашен остановиться во дворце, заполнили единственный постоялый двор или снимали дома у горожан побогаче.

У Сюзанн было легко на душе, и, отскочив на обочину, она замурлыкала старинную уличную песенку, которой научила ее экономка. Родную дочь Иллерстрома в Иентале многие знали. К ней относились тепло, как к сироте и воспитаннице Русвиты, у которой в городе жила семья, почтительно, как к дочери знатного райнца, не задиравшей нос, и чуть настороженно, как к девушке с нездешним именем и слишком вольным нравом.

Сюзанн окликнул старик Гэровалд, стоявший у лотка с яблоками. Седая всклокоченная шевелюра и усы щеткой делали его похожим на диковинного лесного обитателя, хотя когда-то Гэровалд мог уложить метким выстрелом в глаз любую зверушку. Прежде он служил егерем у Вальдера Иллерстрома. Старость и болезни уже не позволяли ему участвовать в охоте или выслеживать вильдеров, но не таков был этот старик, чтобы унывать. Он обзавелся маленьким садиком и с выгодой выдал дочерей замуж, а единственного сына пристроил к лесничеству. Сюзанн помнила, как пару лет назад отец с удовольствием принял на службу смышленого паренька.

– С праздником, девочка! Пусть святой Марк наградит тебя изобилием!

Сюзанн слегка зарделась. В отношении девушки или женщины такое пожелание означало плодовитость. Сюз все же улыбнулась старику и ответила ритуальным:

– С праздником, да благословит ваш урожай святой Марк!

Гэровалд хрипло рассмеялся:

– Уже наградил! Гляди, какие яблочки. Ух-х, красота! Ни один червяк не тронул. Угощайся! Я и батюшке твоему говаривал, мол, заведите вы сад, господин Иллерстром! Чистая же радость. Да он по женушке все скорбел, в лес от скорби сбегал. Какой уж тут сад? А потом, когда новая женка завелась… – Не договорив, старик махнул рукой.

Сюзанн словно спицей в бок укололи. Тревога подтачивала даже надежду встретить отца, будто небольшая червоточина, портившая глянцевый яблочный бочок. Да и упоминание рано умершей матери, которая, по слухам, была порождением леса, а на самом деле, скорее, просто чужачкой, радости не добавляло.

– Ну, ты батюшке-то передай поклон от старика Гэровалда. Ух, бывало, мы эдак с ним вильдеров выслеживали, я ему и говорю…

– Сюзанна, деточка! Что этот старый пень там плетет? Видать, снова былое вспоминает? – Мици, румяная дочь Гэровалда, всегда звавшая Сюзанн на местный манер, вышла из-за островерхого, как гномий колпак, домика. За ее юбку цеплялся сопливый мальчуган в грязных штанишках.

– Нет-нет, Мици, все хорошо. Мы с Гэровалдом пожелали друг другу доброго праздника.

– И что ты притащилась со своим обмылком? – заворчал старик. – Не видишь, с умным человеком общаюсь! Не то что твои курьи мозги.

– Папаня, вы давно ль мокрой тряпкой по хребтине не получали? – расхохоталась Мици. – А то матушка, гляди, на том свете загрустит, что супружнику без ее колотушек не живется.

– У-у-у! Сгинь, зараза! – старик запустил в смеющуюся дочь подгнившим яблоком из тех, что лежали под прилавком, спрятанные от глаз покупателей. Яблоко плюхнулось у ног женщины, и карапуз, тут же подхватив еще румяный с одного бока, чуть сбитый о мостовую плод, захрустел.

Сюзанн каждый раз было странно наблюдать такие проявления семейной любви, но она убеждала себя, что в Роме стоит поступать по-ромски, как любил говаривать ее бывший учитель, господин Кресснахт. «Ну или хотя бы не спорить с Папой», – добавляла она уже про себя. Вот и сейчас лезть в жизнь иентальцев она не стала, а, улыбнувшись, распрощалась со стариком и приветливо махнула Мици.

Поговорив еще с несколькими знакомыми и отметив, что на улочках прибыло чужаков, причем не всегда респектабельных, Сюзанн пошла к ратушной площади. Там, конечно, проедет королевский эскорт, как проезжал всегда в дни ее детства. Словно подтверждая эти мысли, обычно немноголюдная площадь была переполнена. Горожане и горожанки в лучших своих нарядах толкались у лотков, где высились горы самых красивых и крепких овощей и фруктов, висели вяленые окорока, стояли тяжелые сырные круги, кадушки с соленьями и сидром. Детвора клубилась у прилавков с крапфенами[5], засахаренными яблоками и неимоверно дорогими сластями на палочках. Все это изобилие продержится день-другой и затем исчезнет на королевских пирах, в животах или в кладовых самых зажиточных горожан. Русвита наверняка уже сторговала для поместья все, что посчитала нужным и что можно было приобрести с помощью сильно похудевшего хозяйского кошеля. Но сейчас никто не думал о тех, кто мог лишь глотать голодную слюну, глядя на этот пир. Городская стража очистила площадь от попрошаек, а воришки боялись высунуться при виде вооруженных людей. И ничто не омрачало праздник для тех, кто мог себе его позволить.

Но вдруг люди встревоженно загудели, и где-то за толпой раздались монотонное многоголосое пение, изредка прерываемое вскриком, свист и удары. Сюзанн на мгновение застыла. Это не походило на веселые представления, да и вообще ни на что, к чему она привыкла.

– Кто там? Кто? – взволнованно выспрашивала у соседа молодая женщина, пытаясь разглядеть что-нибудь из-за чужих спин.

Тот пожал плечами, но за него ответил торговец, один из тех, кто приехал в Иенталь на праздник, словно шлейф следуя за королевским двором.

– Поэниты[6], – точно ругательство, сплюнул он на мостовую. – Вечно своим видом тоску навевают. Вестники бедствий! Хуже них только сборщики налогов да срамные болячки! После этих уродцев покупатели скучнеют, будто о вечной жизни вспомнили, и торговый день – к чертовой матери. Думал, они после мора в Боэмии повывелись, да, видать, не лучшие времена грядут. Каждый раз вылезают из своих нор перед какой-нибудь напастью – война там или чума. Как черви после дождя. Тьфу, падаль!

– Ох, господи спаси! – закудахтала женщина. Еще двое слышавших это перекрестились.

– Если бы! Им же эти уродцы и прикрываются. В Итерии давно уж их разогнали: кого на костер, кого в застенки, а кто сам разбежался. Ересь! А у нас что-то не торопятся.

– А на что стража? – хрипло бросил сосед любопытной горожанки. – Только попрошаек гонять?

– Ага! – осклабился торговец. – Ты попробуй тронь по своему почину божьего человека. Пока наш епископ их ересью не объявит, боязно: самого, гляди, упекут.

– Батюшки, да они ж в крови все! – вдруг ахнула женщина, рассмотрев наконец нарушителей праздничного настроения. – Кто ж это их так, бедолаг? – спросила она у торговца.

– Да ежели б кто! Тогда хоть веселее смотреть было бы. Сами они! Говорят, раз Спаситель страдал, то и они страданиями спасутся.

– Ох ты Господи! – всплеснула руками женщина. Но больше сказать ничего не успела.

Ропщущая толпа расступилась, пропуская жутковатое шествие. С грязными мешками на головах, в которых были сделаны прорези для глаз, шли изможденные, босые, полуголые люди. Не только мужчины, но и женщины. Но от них не веяло запретным вожделением выставленного напоказ срама. Худые, покрытые синяками и шрамами тела не казались привлекательными. Наоборот, они отталкивали и вселяли суеверный ужас. Все они несли с собой оружие, которое обращали против себя же. У кого-то это были простые палки или – Сюзанн сделалось дурно, когда она их увидела – палки с гвоздями, у кого-то плети. Все эти орудия, уже поблескивающие темной кровью, то и дело пускались в ход и оставляли раны на телах. Несмотря на осень, над несчастными роились полчища мух.

К горлу Сюзанн подступила дурнота: неужели за таким красивым, мягким названием могла скрываться подобная жуть? Как можно истязать самих себя?!

Шествующий впереди тщедушный, покрытый язвами мужчина со спутанной грязно-серой бородой вдруг замедлил шаг и дребезжащим срывающимся голосом выкрикнул:

– Покайтесь все! Ибо грядет конец земного! И только верные дети избегнут мук адских!

Из толпы раздались гневные возгласы. Поняв, что никто не присоединится к их страшной процессии, мужчина вновь устремил выцветшие серые глаза куда-то в вечность перед собой и повел последователей прочь.

Женщина, спрашивавшая о поэнитах торговца, истово перекрестилась. Сюзанн, застыв, будто в дурном сне, смотрела на них широко раскрытыми глазами, не смея ни отвернуться, ни убежать.

Монотонная песнь, в которой было, кажется, что-то о мольбе к Богу, то и дело прерывалась вскриками и стонами слабых. Но их тут же заглушали остальные.

– К северным воротам идут, – заметил очевидное кто-то поблизости. Сюзанн почти против воли обернулась и увидела чернявого Гозо, молодого торговца солью. Рядом стояла Беатрикс, которая вопреки всем правилам приличия держала его за руку и с нескрываемым интересом пялилась на поэнитов.

– Тут монастырь неподалеку, – хмуро ответил Гозо давешний приезжий торговец, которому явно хотелось блеснуть знаниями, обретенными в пути по городам и весям. – Видно, туда. Говорят, сам епископ приедет во время королевского бала. Не иначе как они позлить его хотят или милости какой выспросить.

Беатрикс повернулась к говорящему и, увидев Сюзанн, без стеснения улыбнулась и помахала сводной сестре рукой. В этом была вся Беа – бесхитростная, как луговая ромашка, но беспощадная к чужим слабостям, как любой эгоистичный ребенок. Если у Анастасии был стержень, пусть и сочащийся ядом, ее младшая сестра больше напоминала задорный флюгер-петушок, чей носик безошибочно указывал в ту сторону, куда дул семейный ветер. Единственное, в чем она не полагалась на мнение старших, были романтические увлечения. Ни одного постоянного возлюбленного, но все как один обожаемые.

Сюзанн глянула вслед удаляющимся поэнитам, стараясь не смотреть на исполосованные спины. Скорее всего, эта скорбная процессия не оставила в хорошенькой и пустой голове Беатрикс ни одной мысли о покаянии в неправедном поведении. Сестрица уже о чем-то хихикала со своим спутником.

Следом за поэнитами бежали мальчишки. Кто-то корчил рожи, кто-то кидал в страдальцев камнями, но те стоически принимали новые удары судьбы. А может, настолько привыкли к боли, что мелкие камни просто не могли привлечь их внимания. Сюзанн хриплым от пережитого потрясения голосом прикрикнула на злых детей, но те или не расслышали, или не пожелали слушаться девчонку немногим старше их. Остальные горожане, охая о Судном дне и с оглядкой перешептываясь о нынешнем короле, стали потихоньку разбредаться к лавкам. Но ушли они недалеко. Потому что стоило затихнуть в отдалении унылой песне поэнитов, как у восточных ворот, откуда в королевскую резиденцию вела мощеная дорога, возликовали звонкие трубы. Народ встрепенулся, сбросив с себя оцепенение недавнего страха и отвращения.

Сюзанн тоже воспряла. Поэниты, явившиеся как дурное предзнаменование, подобно дохлым крысам в порту, ушли, унося с собой грозовую тучу. Сюз не сомневалась, что еще не раз, особенно в ночной темноте, вспомнит их жуткие орудия, гноящиеся раны и заунывное пение. Но теперь она ждала встречи с отцом, и надежда способна была развеять любые скорбь и страх. Ведь стоило крепким отцовским рукам обхватить Сюзанн, она словно оказывалась в самой надежной крепости на земле. Он наверняка увидит ее, проезжая в процессии короля, и, может, даже возьмет к себе в седло, как бывало в детстве.

Публика заволновалась. Вышедшие на площадь вооруженные люди в гербовых цветах правящей династии, алом и серебряном, принялись оттеснять с дороги всех, кто мешал проезду или просто оказался в опасной близости. Нет, о мещанах никто не беспокоился – одним больше, одним меньше. Однако любой из них мог оказаться наемным убийцей и угрожать королю и его свите. Сюз зажало между дородной дамой и жилистым, очень недовольным таким положением дел старичком. Беатрикс с ухажером исчезли в толпе, но сейчас было и не до них. Сюзанн прикладывала все усилия, чтобы удержаться как можно ближе к дороге. Она должна увидеть отца!

Вот из-за угла дома показались пешие герольды, знаменосцы и трубачи. За ними псари сдерживали свору борзых, с лаем рвавшихся в предвкушении гона, а егеря в темно-зеленом несли трещотки и палки. От вида оскаленных собачьих морд у Сюзанн по спине побежали мурашки. Сегодня в лесу воцарится смерть, и ее отец – один из жнецов этой кровавой жатвы. Как-то маленькая Сюзанн высказала сочувствие к участи лесных обитателей при мачехе, и та высмеяла падчерицу за глупость. «Люди мрут чаще, чем куропатки, а она жалеет зверье». Почему-то сейчас эти жестокие слова всплыли в памяти, будто мусор в придорожной грязи по весне.

Сюзанн тряхнула головой, отгоняя неприятное воспоминание, и вновь впилась взглядом в процессию, выискивая родные глаза. Но егерями руководил Джерт, отцовский подчиненный, которого она недолюбливала за вечно хмурый взгляд и зависть к отцу. За герольдами и псарями ехало несколько незнакомых вонемов[7]. Следом – пара блистательных, хотя уже и не первой свежести, дам в роскошно украшенных повозках. А за ними, в окружении особенно нарядных господ и многочисленной стражи, ехал сам король. Горожане заорали что-то радостное и приветственное, но Сюзанн лишь скользнула равнодушным взглядом по рыхлой фигуре мужчины лет пятидесяти с пегой бородкой клинышком, водянистыми глазами, в роскошной горностаевой мантии. Только мелькнула в голове мысль: «Как он будет в этой мантии продираться сквозь чащу Иентальского бора?»

Снова какие-то разряженные вонемы и их дамы, ни одного знакомого. Вдруг Сюзанн заметила молодое, красивое лицо в обрамлении вьющихся каштановых волос. Обжигающий взгляд темно-синих глаз, тонкий профиль, фарфоровая кожа и узкий золотой обруч-венец королевского наследника. Несколько томительных секунд Сюзанн вглядывалась в спокойное и строгое лицо принца, завороженная сумрачной глубиной его взгляда, пока он вдруг не посмотрел прямо на нее. И тогда внутри вспыхнуло что-то жгучее, но приятное, пробежалось мурашками по коже, словно кинуло горячий шепот в уши. Девушка не выдержала и моргнула. Ниточка взгляда порвалась, но, казалось, принц еще несколько секунд высматривал кого-то в толпе. Мучительно-сладкая тяжесть в груди и внизу живота продолжала туманить разум, но Сюзанн заставила себя игнорировать это. Юноша был хорош, но династические браки не заключаются с диковатыми простушками из обедневших дворянских семейств. А еще ей никак нельзя пропустить отца.

Один за другим проезжали конники, но Вальдера Иллерстрома среди них не было. Когда в дальнем конце площади показались пешие участники выезда, Сюзанн почувствовала, как страх ледяной лапкой сжимает ее сердце. Нет. Не может быть, чтобы отца не было среди придворных! Ведь он лесничий! Кто еще проведет короля и его свиту через Иентальский бор? И тут же холодный насмешливый голос внутри, так похожий на Агатин, возразил, что есть у королевского лесничего егеря, ничуть не хуже знакомые со здешними тропами, чем он. Например, Джерт. Пусть он и неприятный человек, но дело свое знает.

Подала тоненький голосок и надежда: быть может, Сюзанн просто не заметила знакомое лицо за другими придворными или… отвлеклась на принца. Но тревога злорадно скалилась из своего темного угла, намекая, что это просто самоуспокоение и обман.

– Хорошенький, правда? – раздалось вдруг у самого уха.

Сюзанн вздрогнула и обернулась. Рядом стояла Беатрикс, неизвестно куда подевавшая Гозо.

– Что? – непроизвольно откликнулась Сюз.

– Принц хорошенький, правда? – глуповато улыбнулась та. – Как славно, что его батюшка пригласил нас на бал. Может, и потанцевать с ним удастся. Хотя красивых в свите много, если не принц, то уж кто-нибудь знатный мне точно достанется.

Скорее всего, Беа не желала нарочно уколоть сводную сестру. В отличие от Анастасии она не стремилась ужалить побольнее и сейчас искренне делилась восторгами, но Сюзанн, тонувшая в тревоге, как в трясине, огрызнулась:

– И правда, тебе ведь все равно, кто это будет!

Ждать на площади было больше нечего. Оцепление стражи снимали, за свитой короля увязались самые любопытные, а остальные разбредались по своим делам. Сюзанн резко развернулась и зашагала прочь от ошарашенной Беатрикс.