– Тебе это приснилось, – голосом, не терпящим возражений, отрезала Агата.

Анастасия с видимым удовольствием наблюдала за их беседой из угла, где чинно, как и положено девушке ее положения, занималась рукоделием. Беатрикс откровенно скучала, кое-как втыкая иглу в ткань. Но Сюзанн не было дела до сводных сестер: ее волновал лишь пропавший отец.

– Я знаю, когда сплю, а когда нет! – запальчиво ответила она.

– Тебя стоило бы поучить манерам, но, боюсь, Вальдер уже воспитал себе ворону[2], и теперь поздно что-то предпринимать.

Сюзанн хотела возразить, но тут, словно что-то вспомнив, Агата смягчилась:

– Ты говоришь, что видела карету и человека в плаще, но у дома нет даже следов колес. Ты говоришь, в комнате отца был беспорядок, но загляни туда сейчас – чисто. И наконец, ты слышала шаги в холле, но ни самого человека, ни даже его тени, удалявшейся от дома, не видела, ведь так?

– Но я видела, как вы вели в кухню человека в плаще!

– И что же? Мы были там? Ведь ты наверняка проверила? – ледяным голосом спросила Агата.

– Н-нет, не были, – сникла девушка, понимая, что никто ей не верит, а она не может ничего доказать. Мысли превратились в неподъемную глыбу, пока Сюзанн пыталась вспомнить ночные события и убедить хотя бы саму себя, что они не были сном.

Анастасия сдавленно хихикнула, но быстро умолкла под свирепым взглядом матери и уткнулась в вышивку.

– Прошу, не делай мою ношу тяжелее, Сюзанн, – так же холодно попросила Агата. – Если тебе снятся сны, рассказывай их друзьям или экономке, но уволь меня от претензий, основанных на видениях.

Теперь к злорадному веселью Анастасии присоединилась и Беатрикс, только та хихикала скорее за компанию. Стыд и злость смешались в груди Сюзанн в одну грязную жижу, которая бывает при осенней распутице. Она выскочила из зала ровно тогда, когда в парадную дверь постучали. Девушка на секунду замерла, но стук повторился, и она метнулась открыть. Это, конечно, был не отец, она чувствовала это, но с известием о нем мог явиться посыльный из дворца. И она почти угадала.

За дверью стоял молодой гвардеец в придворном мундире. Щегольски закрученные усы будто грозили проткнуть острыми кончиками хмурое небо, которое так не соответствовало пунцовой расцветке формы.

– Передай-ка, милая, письмецо хозяевам, – военный залихватски подмигнул и протянул Сюзанн конверт с золотистым оттиском королевского герба на сургучной печати. При виде его сердце Сюз упало: отец не мог запечатывать письма монаршим символом, а король вряд ли побеспокоился бы о том, что семейство лесничего ждет от него вестей.

– Благодарю, сударь, – степенно ответила она, – но отец нынче во дворце. Полагаю, послание его величества может предназначаться только ему.

Лицо гвардейца вытянулось в удивлении. Он окинул взглядом старенькое заношенное платье Сюзанн, сглотнул, подобрался и с легким поклоном произнес:

– Простите мою бестактность, госпожа. Только, знаете ли, это письмо… Оно не для господина королевского лесничего, – посыльный с некоторой натугой подбирал слова, явно не обладая даром красноречия. – Это приглашение на бал для… барышень Иллерстром и их маменьки.

– Благодарю, – растерянно повторила Сюзанн, присев в книксене и принимая злополучный конверт. Но когда посыльный уже развернулся, чтобы уйти, она словно очнулась: – Постойте! А вы не встречали сегодня при дворе господина Иллерстрома? – Видя непонимание на усатом лице, она пояснила: – Королевского лесничего?

Молодой человек обернулся, о чем-то размышляя, но с сожалением покачал головой:

– Простите, госпожа. Я не знаю, где сейчас ваш батюшка, но, если встречу его, попробую передать, что его очень ждут дома.

Он ободряюще улыбнулся и зашагал прочь, держа спину очень прямо, как умеют только военные.

– Ну-ка дай сюда! – Кто-то вырвал у Сюзанн конверт.

Она повернулась и едва подавила усмешку: конечно, это была Анастасия. Видимо, не утерпела и выскочила в холл, как только услышала слово «бал». Теперь сестрица с остервенением ломала сургучную печать. Но не успела она вскрыть конверт, как его отняла подошедшая Агата.

– Я понимаю, что тебе не терпится, дорогуша, но помни о манерах.

В отличие от своей старшей дочери женщина открывала драгоценное послание медленно и аккуратно. Пожалуй, слишком медленно для натянутой, как тетива боевого лука, Анастасии и высунувшей любопытный нос из гостиной Беатрикс. Тонкие белые руки с прожилками синих вен нежно разгладили конверт и вынули оттуда четыре именных приглашения: на госпожу Иллерстром и всех барышень.

Отдавая Сюзанн одно из приглашений, Агата насмешливо окинула взглядом ее старое платье, после чего принялась деловито перечислять:

– Анастасии мы закажем платье у мэтра Кальцера, увы, из столицы уже не успеем. Если бы старые друзья Вальдера не оставили службу так некстати, мы бы узнали о приезде королевского двора заранее! Беатрикс расставим прошлогоднее атласное платье Анастасии. В плечах вы почти одинаковы, сядет как влитое…

– Но матушка! – плаксивым голосом протянула Беатрикс. – Почему мне всегда приходится донашивать за Аной?

– Потому что она старшая и рискует остаться в старых девах. Хотя, постой… кажется, я уже говорила об этом примерно сотню раз. – Голос матери сочился ядом, и Беатрикс предпочла замолчать. – А доходы вашего отца, увы, не позволяют одеть каждую из вас как подобает. Сюзанн, – она обернулась к падчерице, – я знаю, что ты чересчур своевольна, но в качестве доброго жеста предлагаю и тебе выбрать что-то из старых платьев Анастасии. Если ушить, к твоим глазам может пойти зеленый муслин с оборками, который Ана надевала на пикник с градоначальником.

Анастасия поглядела на Сюз с победным злорадством. На ее лице прямо читалось: «Ну что, сестрица, будешь донашивать мои обноски?»

Сюзанн на секунду застыла от ощущения горького непонимания. Пропал отец, а эти клуши, эти… глупые девицы с их матерью думают только о балах и платьях! Хотя кем Вальдер был для них на самом деле? Не просто ли средством пробиться в высшие слои общества? Захотелось сделать что-то, заставить их так же негодовать и недоумевать, и Сюзанн поддалась внезапному порыву. Она с мрачным удовольствием потянула в разные стороны края письма. Сочный треск прорезал наступившую тишину. Агата смотрела на Сюзанн со странным выражением отрешенного интереса, будто разглядывала диковинную зверушку в вольере. Беатрикс раскрыла рот в удивлении, лицо Анастасии вытянулось от ужаса, но лишь на пару секунд. Она быстро овладела собой и ехидно заулыбалась:

– Правильно! Таким замарашкам, как ты, все равно нечего делать во дворце.

– Мне и не нужно туда! – с холодной ненавистью ответила Сюзанн. – Я не могу и не желаю красоваться в нарядах, когда неизвестно, что с отцом.

Она с наслаждением дорвала письмо на мелкие кусочки и, не думая о том, что ей же самой или Русвите придется убирать весь этот мусор, подкинула их в воздух на манер виденного однажды модного теперь фейерверка. Обрывки желтой бумаги, кружась, как сухие крылышки клена, обсыпали четырех женщин в холле.

Во вновь наступившей тишине раздался желчный смешок:

– И ты, конечно, не подумала о том, что на балу ты как раз могла бы разузнать о Вальдере. Он, как любой подданный на королевской службе, обязан там присутствовать. – Агата уже достаточно овладела собой, чтобы вернуть лицу отстраненное выражение.

Сюзанн окатила волна жара: мачеха права. Она только что своими руками лишила себя шанса увидеться с отцом. Потому что даже знатных барышень просто так не пускали в иентальскую резиденцию. Этого удостаивались только фрейлины королевы-матери и, как шептались злые языки, фаворитки короля. Сюзанн поняла, что не может вздохнуть, так жгло и давило в груди, но плакать при Агате и сводных сестрах она зареклась еще в семь лет, когда первая облила ее равнодушным молчанием в ответ на слезы, а Беатрикс и Анастасия гадко хихикали за спиной.

Она развернулась на одеревеневших ногах и выбежала за порог. Как и в семь лет, Сюз слышала позади злой смех Анастасии и ее окрик: «Беги-беги к своему пастуху! Пусть он тебя приголубит!» Это подстегнуло ее бежать еще быстрее. Через небольшой луг, казавшийся ей в детстве целой вселенной, на пригорок, где шелестела еще не облетевшими ветвями мамина яблоня. В сером осеннем небе она будто слегка светилась, хотя наверняка этот ореол ей придавали золото листьев и слезы на глазах девушки. Несмотря на пронизывающий ветер, Сюзанн прижалась к холодному шершавому стволу, прося помощи и сил.

– Ты же любила его! – шептала она дереву. – Помоги мне его найти! Посоветуй что-нибудь, дай знак!

Ей следовало бы помолиться в городской церкви, как любой добропорядочной девице, но Сюзанн, по примеру отца, с детства привыкла говорить с умершей матушкой вот так, без посредников. Только сейчас это не помогало. Яблоня шелестела, но в этом шуме не слышалось ни далекого голоса, ни намека на ответ или подсказку.

Девушка постояла еще с минуту, чувствуя, как слезы из жгучего ручейка превращаются в горячий поток. Потом отстранилась и пошла прочь. Все быстрее и быстрее, мимо мельничного колеса, где, как она верила в детстве, жили русалки, к опушке леса, где сейчас молчала так нужная ей свирель.

– Томас! Том! – задыхаясь от рыданий, которые превратили мир в туманный сон, крикнула она.

Подол вымок от росы, ноги путались в сплетении корней, и Сюзанн дважды чуть не упала в колкую пожелтевшую траву. Но она упорно бежала вперед, до рези в глазах высматривая белесые пятна курчавых Томасовых овец. По кромке леса прошелся порыв осеннего ветра, и только тут ее тело начал бить озноб. Сюз поняла, что не накинула даже шали – холод мурашками забирался под тонкую ткань платья, грозя отобрать последнее тепло. Ничего. Не важно! Ничто не важно сейчас, кроме изменчивых добрых глаз Тома и его мягкого голоса.

– Сюзанн? – прошелестело позади с порывом ветра.

– Том! – Она обернулась и с размаху уткнулась носом в широкую грудь пастуха, отчего-то не пахнущую потом и домашним уютом, как у отца, а только горьковатой смесью луговых трав и лесной хвои.

Крепкие руки осторожно обняли ее за спину, и так Сюзанн простояла какое-то – она и сама не знала какое – время. Беззвучно рыдая в грубую небеленую рубаху Томаса, прячась в его объятьях от всего мира, от своих потерь и обидчиков. А когда наконец слезы иссякли и она почувствовала внутри легкую, словно облако, пустоту, Том бережно, как маленького ребенка, отпустил девушку, отступив на шаг. На плечах Сюзанн откуда-то появилась зеленая, будто связанная из крапивы, шаль. Она казалась слишком тонкой, чтобы согреть, но и холодно больше не было.

Он ни о чем не спрашивал и только слушал. Вся злость, весь страх и все горе, пережитые за последнюю неделю, выливались из Сюзанн потоком, который было не остановить ни воспитанием знатной девушки, ни страхом сболтнуть лишнее, ни бравадой сильного человека. И это исцеляло, словно доктор, пускавший из гнойной раны «дурную кровь».

– Том, – сказала она, удивляясь пустоте и легкости внутри, – как это у тебя получается?

– Получается что? – он улыбнулся с рассеянным интересом, и тонкие лучики морщинок разбежались из уголков его глаз. Откуда у юноши морщины?..

– Успокаивать меня без единого слова. – Она теперь тоже улыбалась припухшими от слез губами, смахивая влагу с ресниц и гадая, насколько сейчас некрасива.

– Разве это я? – светло рассмеялся Томас. – Ты сама вылила все нечистоты из души.

– На тебя, – смущенно осознала вдруг Сюзанн. – Прости!

Томас достал свирель и глянул на стоявшее в зените неяркое солнце. Только сейчас Сюзанн заметила на голове пастуха венок из ярко-рыжих листьев, будто символ надвигавшейся осени. Но ведь листва повсюду была скорее золотисто-бурой, и красные пятнышки редко виднелись в ковре опавших собратьев. Где он только взял этих осенних красавцев?

– Не переживай, – улыбнулся Том. – Я большой, и у меня есть свои бочаги с темной водой, где нет дна. Туда хоть всю гниль этого мира слей – только утробно забулькают пузырями на поверхности. Такие даже никса[3] стороной обходит.

На минуту вновь стало зябко, будто повеяло холодом откуда-то из непролазных чащоб Иентальского бора. Сюзанн передернула плечами, но нашла в себе силы улыбнуться. В конце концов, она с детства привыкла к тому, что ее пастушок изъясняется загадками почище иных благородных.

– Спасибо, Том! Только что мне теперь делать? Я сама отрезала себе путь к отцу.

– Может статься, что нет, – задумчиво произнес юноша. – Вдруг он окажется куда ближе, чем ты думаешь.

– Что ты?.. – Она осеклась, потому что воспрянувший разум выхватил вдруг из череды мыслей ту, которая прежде казалась не особенно важной. – Праздник святого Марка! Как же я могла забыть?! Ведь он уже послезавтра. Именно в честь него устраивают бал, но король со свитой обязательно выезжает в город, чтобы напутствовать подданных и похвалить урожай. И никто из его свиты не останется во дворце! Тем более королевский лесничий! Томас, ты прекрасен!

Она засмеялась и, ухватив друга за руки, принялась кружиться с ним по лугу, как делала в детстве. Какая-то из Томасовых овец осуждающе заблеяла, но пастух только широко улыбнулся.

К вечеру довольная, слегка уставшая и полная надежд Сюзанн вернулась в поместье. Необычный для этого увядающего тихого уголка шум заставил ее насторожиться, но лишь на миг. Почти сразу стало понятно, что происходящее – следствие неуемных аппетитов Агаты и ее дочерей. У двухэтажного каменного особняка, поросшего плющом и хмуро глядящего на заросший сад темными окнами, ждала хозяина пестро украшенная повозка. Флегматичный возница почесывал бороду и жевал травинку. Лошаденка ему под стать переминалась с ноги на ногу и щипала редкие пожелтевшие сорняки, пробивавшиеся сквозь мощенный камнем двор. На повозке с претензией на изящество красовались изображения разноцветных дамских нарядов. Иентальский портной, мэтр Кальцер, всегда был нарасхват, однако, поскольку на бал вряд ли пригласили многих местных дам, заказ Иллерстромов стал для него наиважнейшей задачей.

Из дома слышался гвалт, и, только зайдя внутрь, Сюзанн поняла, в чем дело. Из комнаты Анастасии вылетали отрезы дорогих тканей.

– Нет! Нет! Не то! – яростно кричала Агата. – Моя дочь должна быть если не лучшей, то хотя бы одной из лучших, мэтр!

– Конечно-конечно, простите, госпожа Иллерстром, – слышалось блеянье уважаемого портного. – Однако это все, что есть в наличии. У нас небогатый городок!

– И что вы мне предлагаете, мэтр?! Довольствоваться тем, что есть?!

– Ну-у-у… за некоторую дополнительную плату я мог бы… знаете, у моих друзей прекрасные плюдерхозе[4], если вы понимаете, о чем я. Работенка эта, понятно, непростая, им нужно обеспечивать семьи, а на границах может быть опасно…

– Сколько? – холодно и зло отрезала Агата.

Помявшись еще немного и едва не доведя мачеху до белого каления, портной назвал сумму, от которой у Сюзанн перехватило дух. Откуда?! У отца нет таких денег! Неужели она заставит их голодать ради платья на один-единственный вечер для своей капризной дочурки?!

Мимо, тепло, но как-то затравленно улыбнувшись юной хозяйке, пробежала Русвита. Она сгребла в охапку ткани, выкинутые из комнаты Анастасии, и понесла их к повозке.

– Я подумаю, – надменно заявила наконец Агата, и у Сюз немного отлегло от сердца: быть может, мачеха не совсем еще выжила из ума. – И пришлю к вам записку сегодня вечером. Мы ведь успеем к балу, так?

– Конечно-конечно! Всенепременнейше! Если нужно, мои девочки будут работать ночь напролет, – подобострастно отозвался мэтр Кальцер. – Но платье будет готово точно в срок. Жду вашего ответа, госпожа Иллерстром. Приятного вечера, милые барышни.

Сюзанн услышала, как глупо захихикала Беатрикс, и поняла, что сейчас портной выйдет в коридор. Она не хотела столкнуться с ним и потому поскорее нырнула к себе.

Сюз тихо, но плотно прикрыла за собой дверь, прижалась к ней спиной, словно боялась, что мэтр Кальцер заглянет в комнату, вслушалась в грузные, шаркающие шаги и выдохнула, когда они отдалились. Что-то неправильное бросилось ей в глаза, и девушка пристальнее посмотрела на пол. Там чернели полустертые отпечатки, будто кто-то залез в каминную золу и наследил. Но Сюз могла поклясться, что не видела ни одного отпечатка в коридоре. Быть может, их затоптали, смазали или… она просто их не заметила? Почему-то следы эти навевали смутную тревогу.

Сюзанн бросилась оттирать их с пола своей старой юбкой. Юбку она постирает, а вот идти за водой, встретив кого-то из «дорогих родственниц», или оставить пугающие черные отметины не было ни малейшего желания.