Стылый ночной воздух больше не тревожил ее, темный лес не пугал, потому что рядом широким смелым шагом шел Томас. Он бы понес Сюзанн на руках, но она отказалась, не желая обременять его сверх необходимого, ведь непонятно было, сколько им придется пройти, а ноги, казалось, больше совсем не мерзли, и даже колкие камни и хвоя лесных троп не вредили им.

И робкая радость была неполной лишь потому, что Сюзанн еще не увидела отца. Она рассказывала Тому о своих злоключениях в замке, о страшных пепельных и не менее страшных живых. О слепой зависти, убившей Анастасию, и о совершенно нелепой, неожиданной храбрости ее матери. О том, что могла бы спасти или хотя бы остаться подле, но страх, боль и вина утекали в невидимую брешь, стоило рассказать другу о них. Оставались лишь покой и тишина, словно в предрассветный час в сердце лета.

А когда вокруг них и впрямь забрезжил серый рассвет, Сюзанн с удивлением поняла, что они шли всю ночь, но ни усталости, ни ссадин на ногах от долгого пути босиком не ощущалось.

– Том, куда мы идем?

– Уже совсем рядом, – улыбнулся он. – Когда-то это место считалось проклятым у людей, и оттого дороги сюда заросли, а тропы забылись, но теперь здесь царят покой и радость нынешних обитателей.

– Каких? – удивилась она, подумав о людях, которые могли бы жить в такой глуши.

– Кроликов, малиновок, енотов и белок, порой сюда заходят лисы и косули, а следом – волки. Но не бойся, нас они не тронут.

Сюзанн рассмеялась, сама удивившись тому, каким легким был этот смех после пережитого ужаса.

– Ах вот о каких обитателях ты говоришь! А я уж решила, что тут живут люди. Но это и хорошо, что я ошиблась: не хочу никаких людей. Только ты и отец!

Постепенно тонкий подлесок утонул в дымной кисее, туман поднимался от земли к верхушкам деревьев, скрывая порой целых хвойных гигантов. Но это не пугало, как на тропах пепельных, где серое марево стояло недвижимой мертвой стеной. Здесь зыбкое царство было недолгим: вскоре первые солнечные лучи вызолотили макушки лесных исполинов, а на лысых взгорках превратили туманное море в волшебную светящуюся дымку. Лес пробуждался птичьим гомоном, шелестом ветра и свежестью вдруг затосковавшей по лету осени. И верилось, как никогда, что теперь все обязательно будет хорошо.

В очередном распадке мимо Сюзанн с Томом, смешно порыкивая и косолапя, пробежала пара медвежат. Их страшная бурая мать настороженно глянула на девушку черными глазами-бусинами, но секунду спустя отвела взгляд и неторопливо скрылась в старом ельнике.

– Я даже не успела испугаться, – удивленно рассмеялась Сюзанн.

– Конечно, ведь ты со мной, а я друг всем лесным обитателям.

Они обошли по кромке спящее лесное озеро с черной и гладкой, словно стекло, поверхностью, на которой застыли красные и золотые листья. Сюзанн почудилось, что из глубины на нее кто-то смотрит, но взгляд этот скорее интриговал, чем тревожил, ведь рядом был Том. После пришлось преодолеть бурелом, и наконец их взорам открылась большая поляна, бывшая некогда опушкой леса. Там и тут торчали древние замшелые пни, но молодая поросль не спешила занимать свободное пространство, и солнечные лучи окрашивали мрачную древнюю башню, высившуюся прямо в середине, в зелень и охру. Она торчала здесь, как единственный уцелевший гнилой зуб во рту нищего. Каменная, давно поросшая лишайниками, вьюнком и диким плющом, с черными бойницами узких окон и провалившейся крышей, похожей на старую островерхую шляпу, лихо сдвинутую хозяином-пропойцей набок. Когда-то, возможно, она внушала трепет и казалась обителью темных сил, но сейчас, осиротев и одряхлев, башня не способна была напугать, пожалуй, и ребенка. По крайней мере, птицы и белки, судя по гнездам и мелькающим тут и там сереющим к зиме шкуркам, облюбовали ее довольно давно. А там, где процветает жизнь, нет места страху.

Но ни следа человеческого присутствия не читалось в древнем каменном сооружении.

– Отец здесь? – тихо и с надеждой спросила Сюзанн.

– Иди, – просто кивнул ей Томас.

– А ты разве не пойдешь со мной? Я познакомила бы тебя с ним. Ты наверняка ему понравишься! Ведь я столько о тебе говорила.

– Я поднимусь к вам чуть позднее. А пока вам стоит побыть вдвоем.

Она кивнула, хотя мечталось, чтобы рядом были оба любящих ее мужчины. Но ведь скоро так и будет. Сперва медленно, а потом все быстрее, Сюзанн поднялась на взгорок, где доживала свой век древняя башня. Травы здесь дольше сопротивлялись осени, но и они успели кое-где пожелтеть, а вот фиолетовые звездочки чертополоха все так же гордо высились над жухлыми собратьями.

Тяжелая, заржавевшая дверь башни, которую, казалось, теперь уже никому не открыть – так вросли в порог мох и трава, – вдруг протяжно заскрипела и отворилась, пропахав в дерне широкую коричневую колею. На порог ступил человек, при виде которого у Сюзанн из глаз брызнули слезы. Вальдер Иллерстром был таким же, каким она помнила его: смеющиеся карие глаза, высокий лоб, темные, чуть вьющиеся волосы и борода, широкая грудь, перетянутая охотничьей перевязью, и сильные руки, которые так часто подбрасывали маленькую дочь к потолку. Это был он, но в то же время что-то было не так. Словно… Сюзанн пригляделась. Словно отец стал на несколько лет моложе. Исчезли седые пряди, ушли глубокие морщины. Но как такое возможно?

– Батюшка? – Она остановилась, не дойдя нескольких шагов, хотя еще пару секунд назад собиралась кинуться в родные объятия.

– Сюзанн, синичка моя! Узнаешь ли ты меня? – он улыбнулся широко, весело, как раньше, только в глазах спряталась осенняя тоска.

От сердца отлегло и не осталось ни тени сомнения. Сюзанн кинулась в родные объятия, захлебываясь слезами. Он был теплым и реальным – не призраком, не ледяным порождением пепельных троп. Слезы пропитывали грубый лен его рубахи под егерской кожаной курткой, от отца пахло лесом, дымом костра и потом.

Она взахлеб рассказывала о том, что произошло с ней, с ними всеми за эти дни.

Отец то хмыкал в бороду, то мрачнел, но не перебивал любимую дочь, лишь гладил по волосам.

– Скажи, – вдруг остановила она свой сбивчивый рассказ, – ты ведь не бросил нас? Ведь это неправда – то, что говорила королева Гертруда?

Вальдер вздохнул и, взяв дочь за плечи, чуть отстранил ее от себя.

– Прости, синичка, я корю себя до сих пор, и, наверное, это то, что заставило меня прийти на зов твоего… Томаса. Нет-нет, я не собирался исчезнуть из вашей жизни совсем. Увы, у судьбы и власть имущих были другие планы. Но я хотел лишь добраться до старого канцлера моего… кхм, Горста.

– Я знаю, что ты бастард, отец.

– Ах да! И правда. Прости, что это свалилось на твои худые плечики, синичка. Я надеялся, что лишь передам ему сведения и вернусь к вам, но… – он развел руками и пожал плечами, будто желая сказать: «И вот так я оказался здесь». – Мне жаль Райну, которую теперь захлестнет кровавая война за престол, но сделать, увы, больше ничего не могу. Я могу лишь извиниться перед тобой, Агатой и девочками… Если, конечно, они захотят меня увидеть.

– Агата и Анастасия мертвы, – охрипшим голосом произнесла Сюзанн. – Их убили пепельные слуги Гертруды, которые шли за мной по пятам.

На долю секунды лицо Вальдера преобразилось в маску боли и скорби, но он быстро справился с собой.

– Страшная весть, – тихо произнес он. – Но в этом нет твоей вины, синичка. Я узнал о пепельных лишь недавно и не желал бы встречи с ними никому из смертных. Но как это произошло? Расскажи, чтобы я мог их оплакать.

Сюзанн поймала себя на мысли, что ей не хочется говорить отцу о смертях сводной сестры и мачехи. По крайней мере, хотелось повернуть все так, чтобы ее вина казалась не столь очевидной. Однако Сюзанн не смела приукрасить или приуменьшить. С тяжелым сердцем и слезами на глазах ей пришлось вновь оживить страшные события прошлого вечера, казавшиеся теперь почти сном. Особенно в ярких лучах теплого утреннего солнца, среди суетливой жизни лесных обитателей, готовившихся впасть на зиму в спячку или собиравших припасы.

– Бедная девочка, – покачал головой Вальдер, и Сюзанн вдруг с горечью поняла, что это он не про нее. – Анастасия так хотела получить одобрение матери, что готова была пойти на что угодно. Рано ли, поздно, это все равно погубило бы ее, но даже когда я понял это, я не смел вмешаться, потому что слишком уважал Агату. Быть может, зря.

Уважал? Сюзанн уколола непрошенная ревность: отец сожалел не о родной дочери, которую чуть не убили, а о падчерице, которая покушалась на ее жизнь, и тепло отзывался о женщине, хладнокровно убившей первого мужа и готовой пожертвовать любым из детей, лишь бы приблизиться к власти.

– Но она убийца! – вырвалось прежде, чем Сюзанн успела себя остановить. – Агата сама рассказала мне, что подсыпала яд первому мужу!

– Я знаю эту историю, – грустно улыбнулся Вальдер.

– И ничего не сделал?! Не отдал городским властям? Не попробовал расторгнуть брак? – Сюзанн отстранилась и даже отступила на шаг.

– Это сложно понять, синичка, но все же попробую тебе объяснить. Когда меня представили будущей жене, я всем существом своим противился новому браку, потому что люблю Авелин до сих пор. Твоя мама – моя единственная любовь, но она ушла слишком скоро, а королевскому лесничему не годится оставлять поместье без хозяйки. Но Агата, говорило мне какое-то нечеловеческое чутье, и сама была раненым зверем, не желавшим нарушать свое уединение. Именно это, а не любовь, как думал тогда покойный Горст, заставило меня согласиться. Я понял, что Агата не станет претендовать на место в моем сердце, но ошибся. Только это не было ее волей. Ее холодная рассудительность в делах, решимость помочь в управлении поместьем и незаметно подставить плечо в тяжелые моменты, уважение к границам моего горя и моих спальни с кабинетом, готовность принять тебя и если не полюбить, то по крайней мере дать тебе свободу. Все это в итоге сблизило нас, сделало если не супругами в полном смысле этого слова, то добрыми союзниками. И однажды она решилась мне признаться, а после сказала, что никогда не сделала бы этого, достанься ей такой муж, как я, но… Еще она сказала, что готова к любому моему решению, только просит, чтобы о ее дочерях позаботились как следует, если ее не станет. И тогда… может, я поступил и неправильно, но я обнял ее и заверил, что не страшусь прошлого, что здесь, в этом доме, ей не придется больше бороться за свою жизнь и жизни своих детей. С тех пор Агата всегда была мне преданной женой, а я старался быть добрым мужем.

Сюзанн слушала исповедь отца и понимала, что сейчас рушится привычный уклад ее мира, чувствовала разверзшуюся пропасть, куда теперь с грохотом падало все, что она знала и считала незыблемым. Как она могла всего этого не знать? И как в Агате уживались эти две женщины – добрая смиренная жена и холодная расчетливая мать?

– Она… она хотела выдать меня за Эйтеля против моей воли! Разве это свобода, о которой ты говоришь?!

– Мы все ошибаемся, Сюзанн, – серьезно глянул на нее отец. – Я – полагая, что, если оставлю вас на время, вы будете в безопасности; Агата – в том, каким видела счастье для всех своих дочерей и какими способами порой это доносила; а ты – считая, что мир делится лишь на белое и черное. Это свойственно юности, но это не так.

Сюзанн почувствовала, что плачет, и с горечью выпалила:

– Я думала, ты всегда будешь на моей стороне!

– Он и так на твоей стороне. – Тяжелая теплая ладонь легла на плечо Сюзанн – это бесшумно подошел к ней сзади Том. – Но он говорит тебе о том, что у него на сердце. Они не умеют лгать.

Сказанное не сразу достигло ее понимания, а когда это все же произошло, Сюзанн вскинулась:

– Они? Кто «они»? Почему ты так говоришь о моем отце?

Все былые страхи и подозрения вновь обрушились на нее.

Вальдер протянул руку, останавливая Тома.

– Я сам… можно? – поколебавшись, добавил он, хотя отродясь Сюзанн не слышала от отца, чтобы он просил у кого-то дозволения, если то был не королевских кровей человек.

Томас, однако, воспринял это как должное. Кивнул и вновь отступил на шаг.

– Синичка. – Вот теперь слова явно давались Вальдеру с трудом. – Я не вернулся к вам потому… что умер.

Какая-то тонкая, до предела натянутая ниточка внутри Сюзанн порвалась и обрушила за собой целый мир, висевший над бездной. Она всхлипнула и закрыла рукой рот в страхе, что кто-то услышит это проявление мгновенной слабости.

– Прости меня, моя родная. Я не знал, что за мной охотятся еще и гвардейцы Эйтеля. Они нагнали меня у старых штолен и просто пристрелили, а потом скинули тело в шахту…

Она больше была не в силах это слушать. Слишком больно и одиноко стало Сюзанн в этот миг.

– Нет! Нет, прекрати. Перестань!!! – вырвалось у нее. И крик унесся, блуждая меж сосен, куда-то в лесной сумрак. – Я не верю тебе. Вот же ты, стоишь тут, передо мной. Настоящий, теплый. Я видела пепельных – они холоднее льда. А духи и вовсе бесплотны. Ты не умертвие и не дух, значит, ты просто лжешь мне, потому что… потому что, наверное, больше не любишь!

Это были жестокие слова, и Сюзанн видела, как побледнел от них отец, но ведь и ей было невыносимо больно. Жгучие слезы разъедали глаза, лились горячим серебром по щекам, высаливали губы.

– Это я сделал его таким, – вновь вступил в разговор Томас. – Для тебя. Прости, Сюзанн, но это так. Вальдера Иллерстрома больше нет. Тот, кто стоит здесь, – лишь отголосок, память, если хочешь, душа, которую я окликнул у самой грани, привел сюда и воплотил ради тебя.

– Воплотил? – Рыдания кривили ее рот, и Сюзанн понимала, что выглядит сейчас, как безутешное дитя, но ей было все равно. – Кто ты, Томас? Зачем ты делаешь это со мной? Чем я оскорбила тебя, чтобы так жестоко мне мстить?! Неужели тот поцелуй?..

Он наклонился и привлек ее к себе, а она не могла, не хотела отстраниться, потому что так тепло и уютно было в его объятиях, словно в детстве – в отцовских. И чудилось: весь лес, от самой малой травинки до сосен-исполинов, от маленького дрозда до огромного бурого медведя, обнимает и баюкает ее, забирая горе, впитывая его мхами, землей, унося подземными водами к морям и рекам.

Он заговорил, и с ним заговорили ветер в кронах деревьев, шорох опадающих листьев и журчание лесного ручья:

– Я древнее Райны, я видел, как лес этот пробивал себе дорогу к свету из земли, я и есть этот лес. И не только этот. Твой поцелуй не мог оскорбить меня, Сюзанн, но я не мог и ответить на него, ведь я не человек. А ты была скорее человеком. Мне пришлось отпустить Авелин к ее судьбе, и, хотя твоя мать оставалась частью леса, ее дитя, дитя, рожденное от смертного, которого она полюбила, принадлежало миру людей. Но я все равно приглядывал за тобой.

– Там… там в замке… это был ты? – всхлипнула Сюзанн, не отрывая мокрого лица от его груди.

– Не совсем. То был желудь, что я когда-то тебе дал, и твоя связь с Лесом.

– Вот почему Кримхильда говорила о том, что я могу быть королевой для пепельных…

Она почти против воли повернулась к отцу, все еще стоявшему у башни. Теперь казалось, горе сделало его немощнее и старше. Нет, она была несправедлива к нему – к тому, кто потерял так много.

– Папа, – выдохнула она одними губами, но он услышал и подошел. – Прости, папа, я говорила злые слова. Я люблю тебя и знаю, что ты тоже любил меня.

Сказав это, она ощутила глубокий, как небо, мир внутри себя.

– И люблю, синичка, – грустно произнес он, касаясь ее мокрой щеки. – Мне пора, но я буду приглядывать за тобой оттуда… где бы это «там» ни было.

Она прижала его ладонь к своей щеке, не желая отпускать. Но последние слова Вальдера Иллерстрома утонули в шелесте ветра, кинувшего на поляну охапку рыжих листьев. А когда они опали, у старой башни остались лишь Сюзанн и Том.

– Том, – подняла она на него взгляд. – Я все еще могу так тебя называть?

Он кивнул, светло улыбнувшись, и провел по ее спутанным волосам теплой рукой.

– Скажи, Том, я сама все еще жива? Или, как отец, осталась лежать где-то у мельничной запруды?

На сей раз, прежде чем с усилием кивнуть, он помедлил.

– Ты… все еще можешь вернуться в мир людей, осинка. И лишь тебе выбирать, остаться здесь или прожить обычную человеческую жизнь, уехав подальше от Иенталя и его страшных тайн.

– Остаться здесь, – тихим эхом повторила она, словно пробуя эти слова на вкус. – Но разве… разве я не исчезну, как отец?

– Ты дитя Леса, ты всегда была его частью и останешься, когда земная твоя жизнь завершится. И потому тебе решать, быть подле меня отныне или вернуться к тем, кто, быть может, тоскует о тебе, как тосковала ты сама.

– Быть может, обо мне поплачет моя добрая Русвита, но я не родня ей. Томас, – она заглянула в его глаза, сейчас темно-карие с вишневыми искрами, – а ты… хочешь ли ты сам, чтобы я осталась рядом с тобой?

Вместо ответа он наклонился, и Сюзанн почувствовала на губах почти забытый вкус шалфея и хвои, только сейчас он был со сладкой примесью меда.