Сюзанн всхлипнула и обернулась. В пустых глазах королевы Гертруды стыл холод. Погребальное платье – идеально черное, с россыпью темно-фиолетовых драгоценных камней – стройнило ее рыхлую фигуру, будто она все еще властвовала и повелевала живыми. Но волосы, собранные в высокую прическу, смялись и напоминали теперь жухлую траву на осеннем поле. Королева тянулась к живой плоти с таким вожделением, что казалось, вот-вот обнимет девушку. Но эти объятия станут смертным приговором, как стали для Эйтеля, уже осевшего бесформенной грудой под копошащимися над ним пепельными. Сюзанн рванулась, освобождаясь из крепкой хватки бывшей королевы и отчаянно оглядываясь в поисках пути к спасению. Быть может, камин? Огромный и пустой, расположенный чуть справа от тронного возвышения, он мог оказаться для нее выходом. Ведь все обитатели пепельных троп пируют сейчас среди живых. Все еще живых.

Сюзанн метнулась в сторону камина, отпрянув от королевы Гертруды, которая не обладала прытью живых, однако была неотвратима, как сама смерть. И в этот момент в глубине старого замка что-то затрещало, загрохотало. Посыпалась каменная крошка, обвалилась часть лепнины с потолка. С громким звоном лопнули витражные окна. Зал затрясся, словно он был коробочкой, которую держал в руках огромный непоседливый малыш-великан. Все, кто еще был на ногах, попадали. Где-то, задребезжав, рухнула люстра, накрыв собой двух пепельных и кого-то из живых. Крики стали слышнее. Королева качнулась и неуклюже повалилась на пол, но и это ее не остановило, она продолжала подбираться к Сюзанн на четвереньках. От тряски со столов попадали канделябры и вазы с цветами, но острые осколки не заботили пепельную. А в щели и окна дворца вдруг начал прорываться лес.

Змеились по стенам корни и лианы, ветви прямо на глазах вырастали до гигантских размеров, устилая пол опадающей рыже-золотой листвой. Мох и луговые цветы проросли в щелях каменных плит. А из самой середины, пробив пол, поднимался могучий дуб. Если верить в чудеса, можно было подумать, что он пророс из потерянного Сюзанн желудя. Впрочем, не верить тоже не получалось: ни один росток не становился деревом так скоро.

Порыв холодного ветра прокатился по залу, и Сюзанн вдруг поняла, что едва ли по-настоящему дышала до этого. Горькая прелая свежесть осени разбила душную, пахнущую кровью и умирающими цветами пелену. В сердце вдруг поселились легкость и вера в то, что все будет хорошо. Сюзанн нащупала рядом с собой один из упавших канделябров и улыбнулась прямо в перекошенное жаждой крови лицо королевы.

– Покойтесь с миром, ваше величество!

Она размахнулась и с силой опустила на голову мертвой Гертруды тяжелый подсвечник. Что-то мерзко хрустнуло, голова королевы откинулась назад и безвольно повисла. В этот момент снова затрещало, только теперь это были массивные деревянные створы запертой двери в зал. Их проломили ветви могучего дуба и корни молодой поросли. Люди с криками отхлынули от двери, но ничего больше не пробивалось сквозь нее, и гости, чуть не оставшиеся в замке навсегда, устремились наружу. Путь оказался свободен.

Не став дожидаться, пока королева вновь обретет равновесие и последует за избранной ею жертвой – вряд ли исчадие пепельных троп можно было убить, – Сюзанн кинулась к открывшимся дверям. В коридоре растерянная стража пыталась усмирить пепельных, которые последовали за людьми. Какой-то бледный высокий вонем с ярко-красными царапинами через правую щеку пытался руководить спасением оставшихся в живых, но Сюзанн сейчас это мало волновало. Она больше ни секунды не желала задерживаться в замке, принадлежавшем мертвецам.

Как и в прошлый раз, до Иенталя ей удалось добраться, вцепившись сведенными судорогой руками в заднюю стенку чьей-то кареты. Сюзанн не чувствовала холода, не обращала внимания на беспокойные взгляды удивленных неразберихой горожан, не слышала окриков знакомых. Лишь однажды, увидев Мици, дочку старого отцовского егеря, крикнула ей, чтобы она и ее семья спрятались и всю ночь топили камин. Сказать больше Сюзанн не могла, потому что торопилась добраться домой, предупредить добрую Русвиту и забрать приготовленный в дорогу узелок, но надеялась, что Мици послушается ее и передаст прочим знакомым.

Мачехе более незачем было удерживать непокорную падчерицу, и препятствий с ее стороны не предвиделось. Ведь Штеннены мертвы, женой короля Сюзанн так и не стала, да и разве кто-то признал ее как невесту? О! Она благодарила Бога и великий Лес, что этого не случилось, но больше и радоваться-то было нечему. Столько людей погибло сегодня и сколько погибнет еще! Райна осиротела. Быть может, кто-то сумеет подхватить кровавую корону, но какую жатву соберет к тому времени многоголовая неуступчивая жадность? А мертвецы замка Вайдверк? Вернутся ли они на пепельные тропы, не начнут ли тревожить прочих людей? И сколько лет самой Сюзанн будут сниться жуткие белые лица, вымазанные черной кровью? Ответа на эти вопросы не находилось в ее мятущейся душе, но больше всего девушку заботила сейчас лишь судьба одного человека – Вальдера Иллерстрома. Старые копи! Эйтель говорил, что именно там нашли кинжал ее отца!

К дому Сюзанн добралась уже в ранних сумерках. Поместье стояло тихое, словно затаилось, пытаясь стать незаметнее, надеясь, что нынешние беды обойдут его стороной. Кое-где в окнах тускло светил огонек свечи, но и только. В темной кухне стыл недавно потухший очаг, значит, Русвита ушла в город. Быть может, в лавку к мяснику, где теперь слушает сплетни его жены, ловя тревожные вести из замка? Что ж, тогда она будет предупреждена.

Сюзанн кинулась в свою комнату. Она не желала видеться ни с Агатой, ни с кем-то из сестер. От камина в гостиной, виляя хвостом, вышла Кнаббер и потыкалась длинным костистым носом в руку юной хозяйки.

– Хорошая девочка, – с грустью погладила ее Сюзанн. – Прости, что не могу как следует тебя приласкать.

Комната, серая в осенних сумерках и покинутая, осталась нетронутой со вчерашнего дня. Лишь куда-то исчезло роскошное платье, брошенное Сюзанн на кровать, да пожитки, видимо, спрятали обратно в сундук. «Или забрали?» – с каким-то затаенным страхом промелькнуло в мыслях. Но узел, связанный вчера, и правда лишь небрежно кинули в сундук.

Сюзанн подхватила их и только тут вдруг осознала, что она все еще в пепельных туфельках королевы. Их следовало снять. И, если бы на то имелось время, сжечь. Но времени не было, а значит, избавиться от них она не успеет. Только спрятать. Например, под ту половицу, что скрывала когда-то отцовский дневник.

В тот момент, когда Сюзанн уже собиралась снять левую туфельку, дверь скрипнула, и девушка чуть не вскрикнула от испуга. Но это была всего лишь Анастасия. Бледная, словно увидела мертвеца, хотя так оно и было сегодня во дворце, она судорожно обнимала подушку. Лицо Аны исказила гримаса неприязни.

– Что ты хотела, сестрица? – холодно спросила Сюзанн.

– Ты… – Анастасия захлебнулась обвинением, но быстро исправилась, вернув в голос уверенность: – Ты что натворила, безмозглая курица?! Из-за тебя… ты разрушила мою судьбу! Отобрала у меня принца, а теперь его по твоей вине убили!

Сюзанн взглянула на сводную сестру с огромной усталостью. Ей не было дела до детских обид Анастасии. Не теперь. Но та стояла в дверях, и, чтобы не драться с ней за право выйти из комнаты, Сюзанн примирительно произнесла:

– Прости. Я не хотела этого. Его высо… Эйтель захотел повелевать тем, чем повелевать нельзя, потому что оно непредсказуемо и опасно. Я виновна лишь в том, что не смогла его защитить.

Анастасия поморщилась, будто от кислого.

– Ты всегда была такой! Самоуверенной, эгоистичной! Ты хотела свободы – она у тебя была, захотела попасть во дворец – пожалуйста! Очаровать принца – он у твоих ног! Даже матушка… Все – ты, все – тебе! И только я, послушная дочь, вышколенная до безупречности, снова осталась ни с чем. Даже Беа, глупая распутная Беа уехала со своим дураком Штизелем! Я видела, как он сажал ее в свою карету после того кошмара, что мы пережили в замке. Не удивлюсь, если он сделает ее своей женушкой и они нарожают таких же тупых детишек! Но ты лишила меня всего!

– Ана, – спокойно и осторожно, как маленькому бешеному зверьку, сказала Сюзанн. – Принц не любил бы тебя. Он не любил и меня, ему нужна была только власть. Власть над кем-то. Надо мной, пепельными, страной. Ты счастлива, что избежала этого.

– Ложь! – вскрикнула Анастасия, и в ее голосе было столько боли и гнева, что Сюзанн отшатнулась. – Ты лжешь, чтобы я отпустила тебя, маленькая хитрая тварь!

Она сделала шаг вперед и вдруг метнулась к сводной сестре. Повалила ее на кровать и с неожиданной силой зажала лицо подушкой. Изумленная Сюзанн не успела вывернуться и лишь беспомощно колотила руками куда придется. Сердце стучало у самых висков, воздуха начинало не хватать, а плотная ткань облепила рот и нос, не давая вздохнуть. Сюзанн попыталась ударить Анастасию коленом, но та стояла слишком близко к голове. Кровь пульсировала в ушах, перед глазами поплыли цветные пятна. Сюзанн с ужасающе кристальной ясностью поняла, что умирает. Она в последний раз дернулась, но сил больше не хватало: руки и ноги сделались ватными, будто онемели. Легкие разрывались от удушья. Сознание путалось.

Но внезапно все прекратилось. Подушка больше не давила на лицо, и Сюзанн смогла повернуть голову и сделать спасительный, раздирающий горло глоток воздуха. Какая-то тихая возня в комнате заставила ее открыть глаза, перед которыми все еще плавали цветные мушки. Анастасия, хрипя, оседала на пол, в ее груди, будто сгнивший пестик кроваво-красного цветка, торчала знакомая черная рукоять, а над девушкой, улыбаясь алыми губами, нависла Кримхильда.

– В этих туфельках, – произнесла мертвая камеристка, – ты почти одна из нас. И, на твое счастье, я все еще не против оказать тебе услугу.

– Услугу?! – в ужасе воскликнула Сюзанн. Она не могла отвести взгляда от мертвой Анастасии, уже осевшей на пол. – Вы убили мою сестру!

– И спасла тебя. Разве я не заслужила благодарности? Не так-то легко выйти с пепельных троп к живым, а через дверь ты меня бы уже не впустила.

– Ты… ты могла бы просто ее оттащить, отбросить, напугать, но не убивать! – Сюзанн почувствовала в голосе высокие истерические нотки.

– Могла бы, – спокойно согласилась Кримхильда. – Но не захотела. Ты ведь обронила это, – она протянула на ладони багровый перстень королевы Гертруды. – А без него я могу следовать собственным пожеланиям, а не чужим.

Сюзанн скорее почувствовала, чем поняла, что она не в безопасности. Да, нож все еще торчал в груди Аны, глядящей в потолок невидящими глазами, но в замке она видела, что пепельным не нужно оружие, чтобы убивать. Сюзанн судорожно нашарила медальон, все еще висевший у нее на шее.

– У меня… есть еще один перстень!

– Отчего же ты не воспользовалась им в замке, госпожа?

– Я… – Сюзанн в голову вдруг пришла странная мысль: – Мне он не нужен! – Она лихорадочно отцепила застежку и протянула медальон Кримхильде. – Забери его, и, прошу вас, оставьте людей! Не причиняйте им больше вреда!

Та не двинулась с места, продолжая белозубо улыбаться кроваво-красными губами.

– Тогда что тебе нужно?! – Голос осип и не хотел слушаться хозяйку.

Кримхильда улыбнулась еще шире, и от этого стало жутко, как никогда.

– Я пришла за тобой, – наконец обронила она. – Ведь на тебе все еще эти туфли. Ты побывала на пепельных тропах, и они приняли тебя, тебя слушается перстень и защищает Лес. Ты можешь стать лучшей из пепельных. Ты можешь стать пепельной королевой, а мне будет в радость оставаться подле тебя.

– Н-нет, – хрипло выдохнула Сюзанн. – Я жива! Я не собираюсь ходить тропами мертвых. Вот, возьми, я просто забыла их снять… – Сюзанн попыталась стащить туфли, но они будто приклеились. Она тянула изо всех сил, но подошвы горели, словно с них сдирали кожу, и волны жути накатывали на Сюзанн обжигающим ознобом.

Кримхильда улыбнулась шире, но в этот момент далекая мелодия флейты разорвала тишину. Том! Он единственный в этом мире, не считая пропавшего отца, кто еще оставался у Сюзанн. Пусть она поругалась с ним, пусть прогнала, но он обязательно поможет. Как бы он ни был обижен, она это знала. К тому же какая-то ее часть, далекая, зыбкая и спрятанная глубоко за сердцем, знала, что разросшийся в замке лес – дело его рук.

И он совсем недалеко.

– Нет! – Сюзанн твердо взглянула на Кримхильду. – Нет, я не стану пепельной королевой, даже если мне придется снять эти туфли вместе с ногами.

Она вскочила и, будто кошка, спасающая свою жизнь, метнулась к двери. Кримхильда не успела, а может, не пожелала схватить ее, но Сюзанн знала, что пепельная следует за ней попятам. Девушка выскочила в коридор, чуть не запнувшись о низкий порожек, который никогда не мешал ей обычно, и, обернувшись, похолодела, увидев, что Кримхильда спокойно вышла из комнаты.

И тут из дальнего конца коридора раздалось глухое ворчание. Кнаббер! Милая старушка Кнаббер, учуяв нежить, рычала, вздыбив шерсть на загривке. Сюзанн не успела спуститься, как борзая кинулась к пепельной, захлебываясь озлобленным лаем. Увы, навредить Кримхильде она не могла, разве что задержать.

– Что за шум? – выглянула из кухни Агата, более бледная, чем обычно. Ее мечты рухнули, и она еще даже не знала, что потеряла старшую дочь, на которую возлагала столько надежд. – Сюзанн?..

Мачеха в растерянности умолкла. Что она могла сказать падчерице, которую сама отправила на заклание? Сюзанн кольнула непрошенная жалость к этой немолодой одинокой женщине. Ведь у нее не было Томаса.

– Если вам дорога жизнь, – скороговоркой произнесла девушка, – уходите из дома немедленно. Уезжайте к Беатрикс! Те, кто убил Эйтеля, уже здесь, и…

– Анастасия! – в глазах Агаты полыхнул ужас.

Сюзанн покачала головой, чувствуя неподдельную боль в сердце.

– Простите, матушка. Ей не помочь. Но вы еще можете…

Послышался визг, и Кнаббер затихла.

– Русвита! Предупредите ее, если увидите, прошу вас! – еще сильнее заспешила Сюзанн. – Пусть не возвращается из Иенталя, а лучше уезжает к сестре в деревню! А теперь уходите!

Быть может, мачеха и не поверила бы ей, но на верхней площадке лестницы показалась Кримхильда. Судя по глазам, Агата узнала ее: сложно было не узнать ту, что впилась зубами в горло кронпринца, объявившего себя королем.

– Уходите! – крикнула Сюзанн. – Она пришла за мной и за мной последует!

Но Агата, бледная как смерть, вдруг выпрямилась, плотнее запахнув темную шаль, и шагнула навстречу пепельной.

– Теперь я понимаю, что глупее всех была именно я, – хрипло произнесла она, глядя на Кримхильду, но видя за ней что-то свое, незримое даже для пепельной. – Раньше я много раз бежала, спасаясь сама и спасая дочерей. Теперь одна из них взяла свою судьбу в собственные руки, а другой больше нет. Значит, и мне незачем задерживаться здесь.

Агата взяла с комода медный подсвечник с горящими в нем огарками, взглянула на него, будто оценивая.

– Местные портные обдирают почище иного ростовщика – серебра у меня не осталось, но что-то подсказывает мне, что огня ты и тебе подобные не любят.

Кримхильда улыбнулась, ничего не предпринимая, но Сюзанн вдруг ощутила холодок. Что-то задвигалось в тенях, встопорщило обои и потекло ржавым туманом от камина. Мертвая камеристка была здесь не одна.

– Агата! – крикнула Сюзанн в отчаянной попытке спасти хотя бы ее.

Та обернулась и властно, однако слишком спокойно произнесла:

– Уходи! Ты никогда мне не нравилась, своевольное, глупое дитя. Уходи в милые твоему сердцу леса, поля, болота! Куда угодно, лишь бы подальше отсюда! Прочь!

– Но…

Агата больше не произнесла ни слова и не слушала падчерицу. Она поднесла свечные огарки к старому гобелену, висевшему здесь, сколько себя помнила Сюзанн. Ткань занялась, тлея и потрескивая. Через минуту занялись и обои, за ними балки, деревянные рамы и ступени. Стена пламени и чада отрезала живых от Кримхильды. Впрочем, довольно было моргнуть, и та исчезла, будто лишь привиделась.

Мачеха бросила бесполезный теперь подсвечник и повернулась к Сюзанн. Она хотела что-то сказать, кивнула в сторону выхода, но прямо из стены вдруг высунулась иссиня-белая рука, сжав горло Агаты. Та захрипела, пытаясь освободиться, и Сюзанн, недолго думая, схватила стоявшую под лестницей метлу и что есть силы ударила по мертвой длани. Пепельные не чувствуют боли, но удар оказался так силен, что запястье хрустнуло и безвольно обвисло.

– Скорее! – схватила Агату за руку Сюзанн.

И мачеха повиновалась. Она впервые не властвовала, а подчинялась. Но в тот момент, когда Сюзанн уже чуяла свежий ночной ветер, позади с треском и грохотом что-то обрушилось, вырвав ослабевшую ладонь женщины из ее руки.

– Агата! – крикнула Сюзанн, повернувшись.

Но сперва увидела лишь чадащий огонь, с треском пожирающий упавшую балку. Сюзанн почувствовала, как из глаз полились горячие слезы, горло сдавило. Она не любила мачеху, но та была частью прошлого спокойного мира, прошлого, от которого и так почти ничего не осталось.

Вдруг по ту сторону пламени что-то зашевелилось. «Пепельные?» – мелькнуло у Сюзанн. Но, потрепанная и покрытая сажей, еще живая, с пола поднялась Агата. Она бросила невидящий взгляд на Сюзанн, а затем спокойно, словно собиралась вздремнуть после обеда, отправилась в гостиную. Там она села в кресло и открыла молитвослов.

Сюзанн поняла: звать и кричать бессмысленно, она не сдвинется с места. Да и куда бежать? Пути к спасению отрезаны, на окнах декоративная, но крепкая решетка. Сюзанн и сама уже задыхалась и кашляла от удушливой гари. Можно было добраться до Иенталя и привести подмогу, но огонь так быстро пожирал дом изнутри, что к тому времени мачеха уже будет мертва, а от усадьбы Иллерстром останутся одни головешки.

Сюзанн почувствовала, как что-то режет ей ладонь: там все еще был зажат медальон с перстнем короля Горста, который она стиснула так сильно, что твердые грани оставили темные следы на коже. Достать кольцо, вернуться в замок, чтобы загнать всех пепельных на их тропы? Но не этого ли хотела от нее Кримхильда? Нет! Пусть этот перстень сгинет, больше не оказавшись в руках кого-то вроде Эйтеля! Сюзанн размахнулась и бросила медальон в самое сердце пожара, после чего просто повернулась и кинулась вон из родного поместья в стылую ночь позднего сентября.

Она бежала, задыхаясь и захлебываясь слезами, словно за тонкую нитку, держась за негромкую мелодию, лившуюся со знакомого с детства луга.

«Томас! Том!» – стучало в висках.

Инстинктивно, словно дитя, которое в страхе и беспомощности ищет спасения у матери, веря в ее всемогущество, она бросилась к другу, не думая, как именно он ей поможет. Она просто знала, что поможет. Главное – добраться, добежать до него. Что-то шептало в стылом воздухе, страх и холод бросали тело в озноб. Пожухлая трава, гибкая от росы, хлестала по ногам не так щедро, как летом, но то и дело путалась в подоле. Сюзанн мечтала, что пока она бежит, злополучные туфельки свалятся с нее и останутся лежать где-то среди высохшего ковыля на мерзлой земле. Но, как назло, те сидели на ногах, словно приклеенные.

Направление было известно ей с детства, так что потеряться Сюзанн не боялась. Но в темноте не увидишь ни колдобин, ни ям, а запнуться или потянуть лодыжку сейчас было бы совсем некстати, поэтому невольно она сдерживала бег. Один раз Сюзанн оглянулась. Где-то во тьме ярко светился огонь, пожирающий усадьбу. Там сейчас погибала нелюбимая мачеха, там были пепельные и мертвая Анастасия, но сердце защемило от тоски по уюту, знакомому с детства.

Сюзанн почувствовала горячие слезы на глазах и щеках. Она могла лишь надеяться, что Русвита не вернется сегодня из Иенталя, заночевав, как она порой это делала, у родных. Пусть это и не спасет ее от боли и печали, по крайней мере она не бросится в огонь в попытке спасти кого-то из Иллерстромов.

Миновав мельницу и запруду, Сюзанн смогла чуть отдышаться. Мелодия все так же звала ее за собой, но она ужасно устала. Быть может, лечь на землю и немного поспать? Сюзанн встряхнулась – нет! Спать здесь нельзя. Надо найти друга!

Когда она оказалась на знакомой полянке, на небо царственно взошел месяц. Он окрашивал все вокруг в золоченое серебро, пряча в чернильных лесных тенях древние тайны. Светящиеся космы тумана беззвучно плыли над жухлой травой, и пахло первыми морозами, прелью и покоем.

Сюзанн только сейчас заметила, что мелодия оборвалась. Том – темная фигура, подсвеченная лунным сиянием, – стоял перед ней. На секунду Сюзанн испугалась, что это не он. Что ночь сыграла злую шутку, и это за ней пришел кто-то из пепельных. Но фигура шагнула ближе и оказалась все тем же Томасом с его вьющимися светлыми волосами, похожими на медовый летний полдень, изменчивыми добрыми глазами и теплой улыбкой.

– Том! – выдохнула она и кинулась ему навстречу.

Как и прежде, сильные теплые руки обхватили ее, успокаивая, отгораживая от бед и страхов. И слезы, очищающие, горячие, горькие, промочили теплую рубаху на его груди.

– Томас, помоги, прошу тебя! – Сюзанн с усилием отстранилась, вспомнив вдруг. – Там Агата… дом горит…

Он задумчиво посмотрел на нее, словно разглядывая что-то новое, а потом погладил по волосам и с грустью покачал головой:

– Прости, осинка, но уже поздно, ни я, ни ты ничем не сможем помочь.

На секунду Сюзанн вновь накрыли горечь и негодование на друга:

– Откуда ты знаешь?! Я… я была там всего несколько минут назад…

– Дым, – он кивнул в сторону поместья, и, обернувшись, Сюзанн тоже увидела косматые и плотные, пепельно-серые в лунном свете клубы. – Или она уже покинула дом, или огонь довершил начатое. Я видел такое не раз. Когда такой дым, спасать уже некого, осинка.

Сперва Сюзанн стояла, оглушенная свалившимися на нее бедами, а потом почувствовала, как дрожат плечи и ноги и просто вновь уткнулась лбом в твердую грудь Тома.

– Теперь я поняла, о чем ты говорил мне всегда. О пепельных, об их тропах. Как же я была глупа, что не послушала твоего совета! Столько людей теперь мертвы!.. Столько людей!

– Они погибли бы и без того. Распри, безвластье, войны, даже если бы королевич не призвал пепельных, этой стране еще предстоит пережить много печали. Такое уже бывало на моем долгом веку.

Она не спросила, откуда Том узнал об Эйтеле. Сквозь его слова на миг проступило нечто древнее, то, что люди некогда звали Видар[27], а может, Кернунн[28]. При звуках чьего имени лес начинал шуметь сильнее, а птицы и звери в почтении замирали. Нет! Сюзанн тряхнула головой, отгоняя наваждение. Нет, это ее Томас! Славный, добрый, родной Томас.

– Но я еще и пепельных привела, как будто этого мало, – тихо призналась она.

– Это была не ты, – отрезал Том.

Ноги озябли, и только тут Сюзанн вдруг сообразила, что стоит на мерзлой земле в одних чулках. Проклятые туфельки потерялись где-то среди умирающего разнотравья, пока она бежала сюда. Как это случилось и когда? Она почему-то не заметила, а память не сохранила этого момента. Может, и к лучшему. И, удивительное дело, хотя осень уже укрывала по ночам изморозью поля, ей не было холодно, как должно было быть, только зябко, словно она встала из теплой постели на выстывший пол.

– Может и так, но что мне теперь делать?! Я не смогла найти отца, и пепельные идут за мной по пятам. Их нужно вернуть в мир мертвых, но перстень, которым повелевала ими королева, теперь в их руках, а другой я оставила в пожаре.

– Люди сделают это сами. Огнем и забвением. А отец… что ж, я могу отвести тебя к нему, осинка.

– Правда?! – Сюзанн отстранилась, чтобы видеть его лицо. – Ты не лжешь? Где ты видел его? В старых штольнях?

– Туда… – он слегка запнулся, будто стараясь совладать с дрогнувшим голосом, – я тебя не поведу. Слишком глубоко, слишком темно и слишком больно.

– Но почему… почему же раньше ты мне об этом не говорил?! – Ей и без того было сейчас больно. И сладко от предвкушения встречи.

– Раньше я не смог бы отвести тебя к нему… Увы, теперь могу.

– Увы? Почему ты печалишься об этом, Том?

– Не теперь, пусть миг покоя продлится как можно дольше.

– Отец?! Что с ним?!

– Не грусти, осинка, теперь с ним все хорошо.

От голоса Тома, спокойного и сильного, Сюзанн сделалось тепло. Тревога свернулась рыжим котом у очага и будто уснула.