Лето в Иентале одиннадцатилетний Йохан Штизель не любил. Оно отрывало его от приятелей, привычных забав и любимого дома. Много лет назад у матушки здесь было поместье, но потом оно сгорело, и пока шли тяжбы о наследовании, жить приходилось в арендованном городском домишке – ветхом и маленьком. Единственной радостью было то, что магистр Фрайтброг с его наставлениями и скучнейшей грамматикой оставался в Бреннене. Впрочем, Агата то и дело заставляла брата садиться за штудии или учить псалмы. Старшая сестрица воображала себя взрослой, хотя ей и было-то всего четырнадцать. Вот выйдет скоро замуж и не будет больше ему указывать, а он станет бароном Штизелем и однажды начнет управлять владениями родителей. Хотя от местной лесной глуши он бы лучше отказался – продал кому-нибудь за бесценок, например.

После двух войн и мора, прокатившихся по этому краю, в здешнем медвежьем углу жили только егеря да бедствующие неграмотные горожане, что не так уж отличались от туповатых крестьян, рывшихся в земле, словно кроты. Йоханн как-то пробовал подружиться с иентальскими мальчишками, но те едва ли понимали и половину из того, что говорил «ученый столичный господинчик», а их грубоватые забавы и вовсе отбили всякую охоту водиться с ними. Единственное, что его заинтересовало, – это здешняя байка о проклятом замке, куда местные мальчишки ходили проверять юную удаль, да то пугались каких-то голосов и странных теней, то и вовсе пропадали где-то в лесу. Но замок этот стоял неблизко, и дорога туда заросла – требовалось снарядить настоящую экспедицию и что-то наплести матушке по поводу столь долгого отсутствия, а это, пожалуй, было самым сложным пунктом плана. Поэтому бóльшую часть времени Йохан торчал на конюшне у Ганса, которого матушка неизменно брала с собой в поездки, не доверяя прочим конюхам, или шатался по окрестностям следом за Аной и ее нянькой. Ганс, крепкий коренастый малый с руками, похожими на два молота, всегда умел рассмешить юного господина и травил байки о солдатской молодости, которые обязательно начинались со слов: «Когда я был вот чуть старше, чем вы сейчас, господин барон…» Йохану льстило такое взрослое обращение, а фантазия рука об руку с памятью конюха уводили его далеко на запыленные дороги и кровавые поля сражений.

Семилетняя же Анастасия была куда менее интересной спутницей, не говоря уже о ее няньке, глуховатой дебелой Вилде, но с ними он мог исследовать окрестности, не раздражая матушку тем, что бродит где-то в одиночестве. От Вилды он все равно убегал, пока она задремывала в тени на каком-нибудь лугу, чувствуя себя бесстрашным, самостоятельным и уже окончательно взрослым. Ана могла бы, конечно, пожаловаться матери, но она жила в мире своих детских грез, плела венки и говорила с воображаемыми друзьями, называя их то гномами, то феями, а то и троллями. А потому редко замечала отсутствие брата.

Но в этот знойный, плавивший воздух полдень сбежала сама Анастасия. Посетив местную церквушку, когда-то, видно, бывшую богатой и обласканной вниманием монарших особ, матушка приказала Гансу послать мальчишку за землемерами. Она объявила семейству, что пришло время поехать в имение, где когда-то она жила с матерью, сестрами и приемным отцом. И Йохан впервые задумался, что она могла застать те времена, когда Иенталь еще был полноценным городом, а замок не стал проклятым.

– С вашего позволения, матушка, я хотела бы закончить шитье чепца сегодня, – заявила Агата, а Йохан скривился и показал старшей сестрице язык, который та, правда, не заметила. Он-то знал, что остается она не ради чепца, а ради письма одному юному ландскнехту, чей полк квартировался во Фрайтброге и за которого мать никогда бы не согласилась ее выдать. Но которому служанка Агатиной подружки регулярно доставляла записки.

Скорее всего, знала это и матушка, но она смотрела на увлечения старшей дочери сквозь пальцы, зная, что, когда придет время, выбора у той все равно не будет. Вот и теперь она близоруко сощурилась, глядя на дочь сверху вниз.

– Что ж, дорогая, будь по-твоему. Йохан, идем.

В городском домишке делать все равно было нечего, а посмотреть на развалины старой усадьбы хотелось, раз уж в жуткий замок не попасть, поэтому он не стал высказывать недовольства и сетовать на привилегии Агаты. Старая коляска, скрипя рессорами, доставила их к тому, что некогда было подъездной дорожкой. Теперь вся она заросла травой, а кое-где и молодыми деревцами, и вела к остову старого и, как показалось Йохану, совсем небольшого дома. Каменные стены носили следы давнего пожара, крыша обрушилась, а окна слепо глядели на прибывших темными провалами.

Ана тут же уткнулась няньке в фартук и расхныкалась, что боится. Дурочка! Чего тут бояться-то?

– Вилда, отведите детей на луг. Там, за мельницей, был чудный луг, где можно поесть и поиграть, а мы с господином Листтигом пока посмотрим земельные карты.

Если госпожа Штизель и испытывала какую-то ностальгию по тому месту, где прожила столько лет в детстве, она этого никак не показала. Господин Листтиг – землемер, приехавший из самого Тельна, – меланхолично жевал один из своих вислых усов и, казалось, вовсе не проявлял интереса к происходящему.

– Я могу остаться здесь, матушка! – попробовал заартачиться Йохан. – На что мне скучный луг? Здесь куда интереснее!

– Не может быть и речи! – отрезала та.

Ганс, приехавший с ними на хозяйской лошадке и теперь пустивший ее пощипать траву, ободряюще подмигнул Йохану, но это не развеяло мрачного настроения юного Штизеля.

Вилда деловито достала из коляски корзину со снедью и взяла Ану за ручку. Йохан не сомневался, что и его бы постигла та же участь, если бы он не поспешил уйти вперед с гордым и независимым видом. Поесть он, конечно, любил: Вилда готовила хорошо, да и здешние сыры и хлеб даже после мора и войн были вкусны, но вот сидеть на лугу вместе со старой нянькой и малолетней сестрицей – этому противилось все его существо.

Так и получилось, что пока Йохан, воображая, будто перед ним солдаты вражеской армии, молотил палкой по зарослям какой-то травы, поднявшейся выше его пояса, Вилда уснула, пригревшись под полуденным солнцем, а маленькая Анастасия куда-то ушла. Он обнаружил это, вернувшись попить холодного молока из кувшина. Сперва Йохан решил, что Ана просто ушла к маме, но потом заметил обрывок небесно-голубой ленточки с чепчика Анастасии на колючем кусте дикого шиповника.

Йохана обдало жаром. Если Ана ушла в лес, это могло закончиться очень плохо. Он хотел было разбудить Вилду, но, когда представил, как та причитает и, схватив его за руку, тащит за собой к матушке, чтобы не потерять еще одного Штизеля, желание это пропало. Искать Анастасию придется самому.

– Вот дуреха! – сквозь зубы ругался Йохан, продираясь через подлесок. – Найду – взгрею!

Терпко пахло сосной и землей, жужжащее кровожадное комарье доводило до бешенства, а рубаха прилипла к телу, распаренному солнцем, бегом и борьбой с ветками молодняка. Йохан был напуган и зол. А еще совершенно точно знал, что лично оттаскает сестру за косы, когда отыщет. Он понятия не имел, куда идти, но ярость гнала вперед, и он шел не разбирая дороги.

Постепенно стало темнее и прохладнее, солнце больше не пекло спину, хотя комарье все так же зудело вокруг. Йохану начало казаться, что он уже проходил в этих местах: здесь подозрительно знакомая тонкая сосенка, согнутая дугой, там ручей меж двух замшелых валунов, из которого он в прошлый раз выпил две пригоршни вкусной ледяной воды. Очень некстати вспомнились жуткие истории о лесных чертях, заводящих путников в самые дебри на погибель. Что-то хрустнуло в темном подлеске справа, вдалеке закричала неизвестная птица, и вновь настала тишина, гулкая и ломкая, какая бывает только в лесу, словно занавес, прячущая что-то. То ли потаенную маленькую жизнь, то ли скрытую до поры опасность, а то ли и вовсе темное враждебное ведовство. Йохан перекрестился дрожащими пальцами и принялся читать про себя молитву. На третий раз стало чуть легче, но теперь он с ужасающей ясностью понял, что не знает, куда идти. Злость, что вела его прежде, испарилась. Лес огромен, Анастасия слишком мала, а одинокий мальчишка не сможет спасти ни себя, ни сестру. Какой же глупой показалась ему теперь его детская гордость, не позволившая разбудить Вилду на сонном лугу! Он был бы сейчас с матушкой, сытый, в тепле и безопасности. А Ана… Глупую девчонку искали бы взрослые.

Йохан почувствовал, как на глазах закипают горячие слезы. Нет! Нельзя! Он мужчина, он должен держаться! И не показывать этому чертову лесу страх и беспомощность. Быть может, нужно просто покричать, подумалось ему, и тогда кто-нибудь да услышит: или взрослые, что наверняка уже ищут их, или Ана… Вместе с глупой сестрой было бы уже не так страшно, как одному. Йохан представил, как она сидит где-то под корнями дерева и горько плачет от страха, и тут же преисполнился решимостью. Верно! Он найдет сестрицу и утешит, и тогда они что-нибудь придумают и как-то выберутся из леса.

Йохан принялся выкрикивать имя сестры, потом няньки, Ганса и снова Анастасии. Он шел, как ему казалось, обратно по своим следам и все звал и звал. Звал, пока не охрип, а когда охрип и отчаялся, ему вдруг почудилось, что он слышит чьи-то голоса. В густеющем сумраке, падая и спотыкаясь, он выбрел на полянку, поросшую по краям тонкими светлыми осинами. То ли ему мерещилось, то ли и правда ее освещали витающие в воздухе зеленые светлячки. Йохан никогда такого не видел и постарался не думать, что это какое-то колдовство, потому что на поляне сидела взрослая женщина, вернее, девушка. Она была юна, немногим старше Агаты, но ее мягкие золотистые волосы были забраны наверх, как это часто делают замужние женщины. А перед ней стояла и с тихой улыбкой лепетала что-то Анастасия.

– А… Ана, – хриплым шепотом вытолкнул из пересохшего горла Йохан.

Но странным образом его услышали. Девушка подняла на него взгляд, Анастасия обернулась и радостно ойкнула.

– Йохан! Иди к нам! Тетя Сюзанн такая добрая! И с ней так интересно.

– Это твой братец? – спросила девушка у Аны.

– Да! Йохан, ну что ты стоишь? Иди сюда!

– Ему нельзя к нам, – покачала головой Сюзанн. Затем она обратилась к мальчику: – Прости, дорогой мой, я не могу тебя отвести: мои тропы не для тебя. Но я попрошу господина моего показать тебе путь. К ночи ты уже будешь дома.

– Мне? – сипло каркнул Йохан. – А как же Ана? Я не могу вернуться без нее.

В красивых зеленых глазах Сюзанн мелькнула тень.

– Ты не можешь вернуться с ней. Прости, не в моих силах вернуть ее вам, но ты можешь возвратиться сам и не приумножать горе матери. Какой бы ветреной ни была Беатрикс в молодости, она любит вас. Это видно.

– Откуда… ты знаешь матушку?

– Когда-то нас с ней называли сестрами, но это было очень давно.

Сестрами?! Йохан вспомнил свою мать – плотно сбитую морщинистую женщину с сединой в волосах. Должно быть, эта Сюзанн только родилась, когда матушка уехала с отцом из этой глуши. Но у кого? Ведь и бабушка, и ее второй муж погибли в то же время, а о других родственниках матушка никогда не говорила. Он окончательно запутался в своих мыслях, и без того тяжелых и сонных от долгого блуждания по лесу, и потому спросил то, что занимало его больше прочего:

– Почему Ана не может пойти со мной? Вы ее не пустите?

Сюзанн вздохнула, и с нею, казалось, вздохнул сам лес:

– Если бы на то была моя воля, она уже давно отправилась бы к матушке, но, увы, я не властна над тем, что разделяет тело и душу.

Йохан почувствовал вязкий муторный страх.

– Вы… вы говорите о…

Она приложила палец к губам, кивнув на безмятежно игравшую с болотным огоньком сестру, и страшное слово, несказанное, повисло между ними холодным туманом.

– Но я же вижу ее, она говорит, и… – Йохан вновь почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, но просто вытер их грязным рукавом. Так делать было нельзя: матушка запрещала, но сейчас ему стало все равно.

– Так уж устроил мой добрый господин, что единожды, еще не уйдя далеко, душа может проститься с любимыми в этом лесу.

– Но как… почему?!

– Нога, застрявшая в корнях, неудачное падение, холод… много ли надо хрупкому дитя?

Она и сама была грустна, эта Сюзанн, словно вспоминала о душах, с которыми когда-то прощалась здесь. А Йохану стало вдруг очень больно, как будто что-то выжигали в его сердце каленым железным клеймом. Грудь внезапно сделалась тесной, и захотелось выкрикнуть этот сгусток боли, мешавший дышать. Но мальчик просто стоял и плакал, не в силах принять, что у него больше нет сестры по имени Анастасия, хотя вот же она стоит перед ним, только руку протянуть.

Сюзанн вдруг поднялась.

– Торопись! – велела она жестким голосом. – Господин мой зажег для тебя тропу, но защитить от всего, что таит в себе ночной лес, он не сможет, потому что не властвует над живыми. Передай матери, что я позабочусь о девочке. Ей будет легко и светло уходить.

Йохан бросил последний тоскливый взгляд на Анастасию. Та подняла белокурую головку и улыбнулась:

– Пока, братик. Сюзанн говорит, мы еще зайдем попрощаться.

– Зайдете? К-как? Куда?..

Ему не ответили. Поляна вдруг покрылась густым туманом, за которым уже не различить было ни Сюзанн, ни Анастасию, ни даже стволы деревьев на той стороне поляны. Зато у ног Йохана зажглись бледно-зеленым светом какие-то грибы. Присмотревшись, он заметил, что тропинка уводила в чащу, и понял, что это его последний шанс выбраться к людям. Поэтому он просто развернулся и побежал вдоль светящейся вереницы грибов.

Спустя час грязный, измотанный, голодный и еле живой Йохан оказался у мельничной запруды. Он был так рад ее видеть, что заплакал и закричал одновременно. Его услышали. Где-то замелькали факелы, раздались возгласы, и уже через пару минут крепкие руки Ганса укутывали мальчика в одеяло.

Все дальнейшее слилось в горячечный бред с редкими проблесками сознания. Но когда Йохан вдруг очнулся, ему показалось, что он просто лег вчера спать, а теперь раннее утро и вот-вот войдет Вилда. Солнце ласково согревало его руку и пятнало ярко-желтым кровать в маленьком домике в Иентале. Но шло время, а Вилды не было. Вместо нее, казалось, через год, тихо зашла Агата. Зашла и застыла с тазом и тряпкой в руках. Глаза ее заблестели подступающими слезами.

– Йохан! – пискнула она. – Ты очнулся! Мама!..

– Не зови маму, – хрипло, будто неделю не пил или болел грудной жабой, как кузен Анселл, попросил Йохан. – Сперва скажи, что произошло.

– Но она очень печалится, ей нужна хоть одна хорошая весть…

– После, – каркнул Йохан. – Дай пить и скажи, что было.

Он и сам не понял, как у него получилось приказать старшей сестре так, что она не посмела ослушаться. Подала ему чашку с водой, стоявшую на полу, и принялась вполголоса делиться тем, что знала. Ану так и не нашли. Подходили к концу уже третьи сутки, как она пропала, и надежды уже не оставалось. Ганс все время был на поисках вместе со здешними егерями, Вилду матушка рассчитала и прогнала за то, что из-за ее небрежения пропали дети.

– Ты наш маленький герой! Ведь ты отправился искать Ану и сам едва не пропал. Ведь так все было?

Агата посмотрела на него, будто моля, чтобы Йохан согласился.

– Я… я не герой. Я не решился разбудить Вилду. Побоялся, что она отправит меня к матушке. И я не спас Анастасию.

– Ничего, ты же был один и ты пока еще не такой большой и сильный, как Ганс, – с неожиданной нежностью произнесла Агата, и у Йохана ком встал в горле. Ведь ему нужно было сказать, что Аны больше нет. А еще, что он видел ее там, на поляне, и даже не попытался увести… Или все это было сном?

– Агата… – тихо и вновь хрипло произнес он. – Анастасия… она… ее…

Его прервали громкие голоса у конюшен.

– Что там такое? – нахмурилась Агата. Она встала и подошла к окну, которое как раз выходило на задворки. И вскрикнула, прижав руку к губам.

Когда бледная сестра повернулась к Йохану, он уже знал, что произошло. Они нашли тело. Пустую оболочку, которая без самой Анастасии, оставшейся на той поляне с тетей Сюзанн, не имела никакого смысла. А в углу комнаты ему вдруг почудились два тонких силуэта, будто сияющих в лучах радостного летнего солнца. Ана махнула ему рукой, обхватила за талию старшую сестру, которая даже не почувствовала этого, потом вложила ладошку в руку грустно улыбавшейся Сюзанн, и обе они истаяли, рассыпались пляшущими в свете пылинками.

Он так и не смог рассказать кому-то о том, что видел в Иентальском бору. И так никогда и не осмелился продать матушкино поместье. Став взрослым, Йохан Штизель установил на лугу у мельницы памятный камень, где приказал резчику выбить имена всех родных, которые умерли здесь до него и уже при нем. Говорят, иногда у этого камня видят золотоволосую девушку. Когда одну, а когда об руку с высоким кудрявым мужчиной. Говорят, иногда в окрестностях разливается темно-серый туман, спускаясь от давно разрушенного замка, и тогда лишь этот камень, прозванный Камнем Златовласки, как маяк, может вывести путника, заплутавшего в лесу. Он и еще мелодия свирели, но ее слышат лишь те, кто все еще верит в троллей, живущих под древним каменным мостом.