Когда огонь догорел, Сюзанн сидела на полу за кроватью Агаты, обхватив колени руками. Конечно, невзирая на слова мачехи, она пошарила в сундуках и на постели, залезла даже в ларь с приданым, но везде лежали только мелкие тряпки, не годные, чтобы сплести из них веревку. Теперь ей оставалось лишь прятаться в относительном укрытии, дожидаясь пепельных слуг королевы. Хотелось есть и спать, но еще больше – сбежать из Иенталя. Куда угодно, только бы подальше отсюда. Укрыться в чаще леса и жить там, в маленьком «пряничном» домике с уютными комнатками, вести хозяйство и навсегда забыть о правящем доме Райны. Она, конечно, понимала, что это глупые мечты, что счастье ее закончилось с приездом короля в Иенталь. Теперь, вероятно, придется отращивать острые зубы или погибнуть среди дворцовых интриг и теней, но грусть о несбывшихся мечтах выжимала слезы из глаз.

Сюзанн не смогла бы сказать, сколько так просидела. Мучительное ожидание превращало минуты в часы, а часы – в вечность. Огонек на огарках свечей отделяла от железной подставки лишь тонкая восковая полоска, в окно огромным желтым глазом любопытно заглядывала ущербная луна. Но остывший камин оставался пустым, а в доме царила тишина. То ли о девчонке Иллерстром при дворе забыли, то ли чего-то ждали, то ли просто хотели помучить дерзкую беглянку.

Наконец глаза Сюзанн начали слипаться: тревога не могла вечно поддерживать ее без сна. Уже в дремоте она услышала вдалеке знакомые переливы флейты, и щемящая тоска сжала сердце от мысли, что найди она способ подать Томасу весточку, тот бы наверняка придумал, как ее освободить. Ведь он предупреждал ее о пепельных той ночью после первого бала. Сейчас она понимала, какой глупой и самонадеянной была. Однако, напомнила себе Сюзанн, поберегись она, как просил Томас, и вряд ли теперь смогла бы отыскать путь к отцу, а пепельные все равно рано или поздно ее бы настигли. Тревога натягивала нервы и стучала в висках, но флейта пела так уютно и тепло, что сон все же укутал Сюзанн темным звездным покрывалом.

Утро принесло новые волнения. Русвита под бдительным надзором Агаты принесла пленнице поесть. Сюзанн не представляла, что мачеха наговорила экономке, но та, жалостливо охая и бросая виноватые взгляды, никак не показала, что хочет помочь и вызволить ее из заточения. Это не было похоже на обычную готовность милой старушки защищать юную госпожу, и Сюзанн рискнула.

– Русвита! – позвала она, не обращая внимания на Агату. – Ты разве не видишь, что меня заперли в батюшкином доме? Разве он одобрил бы такое обхождение? Милая Русвита, прошу тебя, мне так нужна помощь!

– Видите, – на удивление спокойно произнесла мачеха. – Я говорила, что к вам будут взывать, но мы с вами обе понимаем, что материнский долг требует от меня блюсти интересы дочери, пусть даже неродной.

– Ох, – снова горестно вздохнула Русвита. – Боженька, жалость-то какая! Все будет хорошо, деточка, тебе помогут. Ты ешь-ешь.

Она мягко погладила Сюзанн по локтю.

– Помогут?! – непонимающе переспросила Сюзанн. – С чем?

– Ну все, идемте, – приказала Агата, выпроваживая экономку. – Вы уже сделали все, что в ваших силах.

– Что?! О чем вы?! – Сюзанн кинулась к мачехе, которая предусмотрительно стояла у самой двери, и схватила ее за руку. – Стойте! Что вы наговорили Русвите?

– Не наговорила, а сказала. Правду, – холодно отрезала Агата. Пользуясь тем, что экономка уже вышла за дверь, она с силой отбросила руку Сюзанн и выскользнула следом, вновь повернув в замке ключ.

– Русвита, не верь ей! – закричала Сюзанн, прильнув к щели между притолокой и дверью. – Меня собираются выдать замуж против воли! Это не то, чего хотел бы отец, прошу тебя!

Но, видно, мачеха успела увести экономку вниз, потому что за дверью царила полная тишина. Лишь из комнаты отца за стеной задорно лаяла Кнаббер, поддерживая общую суматоху.

Ближе к обеду во дворе послышался шум подъезжающего экипажа. Кто бы это ни был, Сюзанн не ожидала ничего хорошего. Она лихорадочно заметалась по комнате в поисках чего-нибудь, чем могла бы себя защитить в самом крайнем случае. В конторке, за которой мачеха отвечала на письма, нашелся нож для вскрытия конвертов – не особенно острый, но с богатой гравировкой по изогнутому лезвию. Это вряд ли можно было назвать полноценным оружием, но за неимением лучшего Сюзанн спрятала его за спиной.

И очень вовремя: по лестнице загрохотали шаги. На сей раз хитрая Агата впустила перед собой в комнату двух дюжих королевских гвардейцев. Сюзанн забилась в угол, как загнанный зверек, но хватать ее не стали. Мимо гвардейцев в комнату протиснулся помятый и как будто чем-то напуганный глашатай. Однако, встряхнувшись, как мокрый пес, он торжественно произнес неожиданно громким голосом:

– Его величество приглашает во дворец девицу Сюзанн, урожденную Иллерстром, поскольку названная девица оказалась владелицей необыкновенных туфелек и, будучи на двух предшествующих балах, снискала особое расположение его величества.

«Его… величества? Речь не о принце? Что это значит?»

Агата тоже слегка растерянно воззрилась на дворцового служащего, а тот повернулся и с равнодушной вежливостью дополнил:

– Члены семьи, конечно, также приглашены. Учтите, что велено придерживаться темных цветов и скромных фасонов.

– Не стоит ли Сюзанн тоже сменить платье на более… подобающее? – засуетилась Агата. Видимо, раньше она опасалась и не без причины, что падчерица откажется переодеться, теперь же, когда здесь присутствовали гвардейцы, ее вполне могли принудить или хотя бы напугать.

Но глашатай окинул хозяйку поместья высокомерным взглядом.

– Вы не удосужились сделать этого заранее, а теперь на это нет времени. Поскольку на сей счет распоряжений не было, я должен доставить барышню во дворец как есть.

– Что ж, не забудьте это, – Агата протянула глашатаю оставшуюся из пепельных туфелек. Тот брезгливо сморщил нос и, вытащив платок, обернул туфельку и лишь тогда забрал ее. – Моя экономка отдаст вам платье, которое ее величество любезно прислала своей крестнице на прошлый бал.

– Нет нужды, – отмахнулся глашатай.

Он кивнул гвардейцам, и те двинулись к Сюзанн, которая вздернула подбородок и окинула мужчин холодным взглядом.

– Благодарю, я вполне способна идти сама.

Она осторожно опустила нож на стоявшую за спиной кровать. Во дворце в нем не было никакого смысла. Да и владеть оружием Сюзанн не умела.

– Что ж, – пожал плечами глашатай, – тогда прошу следовать за мной.

– Ох, счастье-то какое! – радостно кудахтала Русвита в дверях кухни, утирая слезы передником.

Знала бы она… Хотя что могла сделать старая экономка? Только здоровье бы пошатнулось, скажи ей кто-то, на что обрекают ее юную госпожу.

– Ненавижу, – прошипела у самого уха Анастасия, когда Сюзанн проходила мимо по коридору.

Один из конвоиров грубо оттеснил Ану с дороги, хотя вряд ли услышал то, что она сказала, просто посчитал помехой на пути. Зато, похоже, это прекрасно расслышала Агата, и за спиной Сюзанн раздался звонкий шлепок, а затем обиженный вскрик. Что ж, мачеха как могла защищала свои инвестиции.

Карета, ожидавшая Сюзанн во дворе, не была угольно-черной. Напротив, сдержанная роскошь ясно давала понять, кому она принадлежит. Но все же при виде нее у девушки сжалось сердце. У коновязи прядал ушами оседланный конь глашатая.

Заспанный кучер на козлах тревожно поглядывал в сторону дворца, а рыжий лакей бодро соскочил с запяток, чтобы помочь Сюзанн забраться в карету. Сидевшая внутри дама в вишневом платье, бледная и отрешенная, с высокой прической в темных, кое-где седеющих волосах, бросив мимолетный взгляд на девушку, не сдержалась и сморщила нос-картофелину. Однако смолчала, только вопросительно поглядев на глашатая.

– Вот доказательство, – он развернул платок и показал даме туфельку.

– Но там ведь три девицы? А эта выглядит так, будто ты притащил кухарку вместо наследницы вонема.

– Вы предлагаете примерить ее им всем? – с холодным вызовом спросил глашатай. – Госпожа Иллерстром указала на нее как на кровную наследницу. Не думаю, что мачеха стала бы лгать подобным образом. Да и… вы сами понимаете, что он не из тех, кто готов ждать.

Дама поежилась. В стылом осеннем воздухе это было бы естественно, если бы не шали, грелки и теплый шейблейн[26], отделанный мехом, в которые она была укутана, как в кокон.

– Ладно, скажи кучеру, пусть трогает. – Дама наконец соизволила уделить Сюзанн внимание. Ее водянисто-зеленые глаза полнились тревогой, но она постаралась радушно улыбнуться: – Думаю, мне не нужно говорить, как тебе повезло? Его… величество сегодня возвращается в Виеру со всем двором, и ты тоже приглашена. Впрочем, об этом он скажет тебе сам.

Сюзанн, погруженная в невеселые мысли, подняла на даму глаза. Быть может, все ей рассказать? Нет, непохоже, что она была готова отпустить несчастную жертву. Соврать, что ее перепутали со сводной сестрой? Но тогда они вернутся в поместье, и Агата быстро все расставит по местам.

– Я почти не говорила с его величеством на прошлых балах и не знаю, чем могла его так заинтересовать, – осторожно сказала Сюзанн, пытаясь нащупать пути к отступлению.

Дама вновь окинула ее взглядом свысока.

– Ну, – усмехнулась она, – фигура у тебя неплоха, остальное… Не мне судить, хотя, на мой вкус, у нас достаточно куда более родовитых и утонченных девиц.

– Я с радостью уступила бы им свое место, – негромко произнесла Сюзанн, но тут раздался окрик кучера, зазвенела упряжь и заскрипели крепления, копыта лошадей принялись выбивать дробь на подмерзшей с ночи земле, которая теперь не оттает до весны, и слова девушки потонули в шуме. Что ж, может, и к лучшему: кто знает, как придворная дама восприняла бы открытое пренебрежение к монарху.

Всю оставшуюся дорогу фрейлина ее величества, а дама оказалась именно ею, экзаменовала девушку по этикету и давала советы, за которые Анастасия наверняка продала бы душу, но Сюзанн слушала их с безразличием. Впрочем, она хранила выражение вежливого интереса, чтобы больше не вступать в бесполезные споры.

Замок Вайдверк неуловимо изменился с тех пор, как Сюзанн видела его в последний раз. То ли дело было в спущенных флагах, то ли в мышиной возне слуг, то ли в тревоге на лицах придворных. Несмотря на то что внешне все выглядело так, будто королевский двор готовится к поездке в столицу, какая-то тонкая взвесь беспокойства и даже страха витала в воздухе, делая его тяжелым и слишком душным для осени.

На сей раз Сюзанн провели во внутренние покои дворца, минуя парадную лестницу. В древних каменных коридорах, несмотря на ясную погоду, царившую снаружи, было сумрачно. Шаги Сюзанн и ее провожатых отдавались гулким эхом, которое умирало где-то в темных щелях рассохшихся притолок и замурованных бойниц.

Изредка им навстречу пробегал кто-то из пугливых слуг. Наконец фрейлина остановилась у больших дверей и кивнула глашатаю. Тот осторожно постучал и застыл в полупоклоне, дожидаясь ответа изнутри. Стража, стоявшая с обеих сторон, не шелохнулась. Лишь один из гвардейцев скосил глаза, чтобы окинуть взглядом новоприбывших, но, не усмотрев опасности, вновь уставился перед собой.

– Кто это? – услышала Сюзанн голос Эйтеля, и сердце пропустило удар.

– Королевский глашатай, ваше величество. Ваше поручение исполнено, гостья доставлена во дворец.

«Ваше величество?! Эйтель?! Но как это возможно?» Его отец не был стар или болен… Не мог же он так скоропостижно скончаться этой ночью… или? Нехороший холодок прошелся по спине и плечам.

Некоторое время за дверью царила тишина, однако вскоре створки распахнулись, и гвардеец, несший караул внутри, пригласил Сюзанн и ее провожатых войти.

Эйтель в королевском венце и черном бархатном камзоле, который очень шел к его бледному лицу, стоял у стола, с серьезным видом перебирая бумаги.

– Баронесса Кербская, полагаю, – широко и плотоядно улыбнулся он при виде Сюзанн. Никто не осмелился ему возразить, и король милостиво кивнул глашатаю и фрейлине: – Благодарю, вы справились довольно быстро. А теперь оставьте нас.

– Ваше величество, тут еще кое-что… – Прежде чем уйти, глашатай развернул и, не разгибаясь из поклона, передал Эйтелю туфельку.

Тот забрал ее, удовлетворенно хмыкнул и поставил на стол рядом со второй. Затем махнул рукой, отпуская и придворных, и обоих гвардейцев, стоявших навытяжку у двери. Это напугало Сюзанн еще больше, но она постаралась придать себе независимый и бесстрашный вид.

– Ты не удивлена? – светски начал Эйтель. – В прошлый раз, когда ты оставила мне одну вещицу, – кивок на теперь уже парные туфельки, – я был еще кронпринцем.

– П…поздравляю вас, ваше величество, – глядя под ноги, произнесла Сюзанн.

– Строго говоря, мне сейчас нужно соболезновать. Ведь и мой батюшка, и моя бабка оставили этот мир. Правда, если насчет отца я уверен, то старая ведьма до сих пор может бродить где-то среди своих умертвий. – Последнюю реплику Эйтель произнес, похоже, больше для себя, чем для Сюзанн, которая пыталась осмыслить все произошедшее во дворце и в государстве за одну-единственную ночь и не удариться в панику. – Однако благодарю.

Король быстро пересек комнату, оказавшись вдруг очень близко. Сюзанн почувствовала его жаркое дыхание у самого уха, кожу защекотали тонкие волоски, выбившиеся из прически.

– Бабуля готовила переворот, его и получила, – горячо зашептал Эйтель. – Только теперь управлять будет не она или дедов бастард, а я. И уже никто, – он взял двумя пальцами ее подбородок и приподнял, заставив посмотреть в глаза, – никто и никогда не скажет, что я не Штеннен. Король умер, да здравствует король.

Сюзанн в ужасе смотрела на юношу. Если все это – дело рук Эйтеля, он оказался еще страшнее, чем она боялась. Но как он справился с пепельными слугами королевы Гертруды?

– Осталось лишь одно незавершенное дельце. – Он отпустил ее, и Сюзанн заметила на его мизинце знакомый бордовый перстень: видимо, покойная королева отдала его внуку, чтобы защитить. Иначе перстень сперва нужно было как-то снять с руки бабки, а если бы она почувствовала угрозу, пепельные не стали бы ждать. – И в этом мне поможешь ты.

– Я? – глупо и жалко переспросила Сюзанн, тут же разозлившись на саму себя.

– Ну конечно! Ведь ты без пяти минут моя невеста. Я, правда, узнал об этом только вчера от дражайшей бабули. Так же, как и то, кто ты такая на самом деле. Дочь лесничего, надо же! Это очень пикантно, маркиза Пфайзен посмеялась бы, если могла. Однако в глазах общественности я ничего тебе не должен, тыковка. Все, кто мог знать, от кого меня прижила гулящая мать, полагаю, давно мертвы, а те, кто знает, что Вальдер Иллерстром в некотором роде мой дядька… Что ж, они либо примут мою сторону, либо отправятся следом за бывшим королем.

Сюзанн вдруг поняла: ему что-то нужно. Иначе не стал бы он тащить во дворец обманувшую его девицу. В лучшем случае – в кандалах. Но она свободна, пусть и относительно. За ней даже отправили фрейлину, а значит, можно попробовать сторговаться, как она делала на базаре в Иентале. Да, с королем это будет сложнее, но ведь и она не обычная горожанка.

– Вы убили их? – просто спросила Сюзанн, едва шевеля пересохшим вдруг языком, но глядя прямо в глаза Эйтелю.

Тот сперва немного побледнел, затем хищно улыбнулся.

– Тебе недостаточно наших тайн, тыковка? Уже того, что рассказала Гертруда, с лихвой хватит, чтобы отправиться к палачу или просто тихо умереть где-нибудь в темном коридоре.

Сюзанн повторила улыбку Эйтеля, хотя внутри была напряжена, как струна.

– Но ведь я еще жива и даже не в кандалах. Вероятно, я для вас небесполезна, ваше величество.

Он бросил на нее заинтересованный взгляд.

– Вероятно, первое впечатление не было ошибкой. Ты вовсе не так проста, тыковка. Что ж, значит, я сделал правильный выбор.

Сюзанн почувствовала, как рука Эйтеля скользнула ей в волосы, пройдясь от уха к затылку, и едва сдержалась, чтобы не вздрогнуть. Кожа покрылась сотнями мурашек.

– Отца я не убивал, – вновь склонившись к ее уху, обдал горячим дыханием Эйтель. От него пахло табаком, терпким вином и почему-то молоком. – С ним расправились бабкины слуги. Глупец решил, что может ей угрожать, и перестарался. А Гертруда… она умерла у меня на руках. Сердце. Она и так была на пороге смерти, ей нужно было лишь слегка помочь. Но сперва она поведала мне весь свой замысел и, конечно, о тебе, тыковка.

Сюзанн прошиб холодный пот. Эйтель так легко рассказывал о смерти родных, к которой и сам приложил руку, что желание сбежать от него немедля усилилось стократ. Но она заставила себя не опускать глаз.

– Однако, ваше величество, я до сих пор жива, потому что?..

– Потому что ты единственная, кого я знаю, кроме моей бабки, способная ходить пепельными тропами и приказывать нечисти.

Сюзанн все же не смогла сдержаться и отпрянула. Она будто вновь услышала злые шепотки и увидела скользящие по стенам тени. Однако Эйтель удержал ее за талию, притянув к себе.

– Как же ты мне нравишься, когда боишься! Во мне просыпается охотничий азарт.

Он так низко наклонился над ней, что едва не касался губ. И вдруг, так быстро, что Сюзанн не успела даже дернуться, запустил пальцы в ее корсаж. Страх, стыд, ярость и неприятная ей самой сладкая истома заставили вскрикнуть и отпрянуть, но Эйтель крепко держал цепочку серебряного медальона, резавшего теперь шею Сюзанн. Она едва подавила желание отвесить ему пощечину: та лишь распалила бы принца, за одну ночь ставшего королем. Увы, теперь управы на него не было совсем, разве что просить помощи у Бога.

– Так вот что дед подарил своему бастарду! Жалкую подвеску с гербом. Такую и нищему на паперти кинуть можно. Разве что внутри…

Эйтель уже собирался открыть медальон, но Сюзанн заставила себя шагнуть ближе к нему.

– Почему… с чего вы взяли, что я могу приказывать пепельным? – поспешила она перевести тему. И это у нее получилось: Эйтель будто забыл, что хотел сделать секунду назад. Выпрямился, выпустил медальон из руки и ухмыльнулся:

– Потому что ты осталась жива, побывав на их тропах без ведома бабки и всего с одной туфелькой. Гертруда очень удивилась, узнав, что ты сбежала, и это несмотря на сердечный приступ и куда более насущные… вопросы.

Сюзанн, поскорее спрятавшая отцовский медальон дрожащими руками, едва сдержалась, чтобы не рассмеяться ему в лицо, но вовремя спохватилась. Если Эйтель узнает, что Сюзанн спасли только случай и сентиментальность мертвой камеристки, ее значимость для него испарится, как ночной туман поутру. Нельзя было позволить ему догадаться, что перстень королевы дает власть над пепельными. Ведь тогда за жизнь дочери королевского бастарда никто не даст и ломаного гроша.

Сюзанн попыталась ускользнуть другим путем:

– Вы очень проницательны, ваше величество, но я не умею призывать пепельных в наш мир, как это делала ее величество, пусть будет милосерден к ее душе Господь.

– О! Об этом можешь не переживать, тыковка. Я знаю, как это сделать: Гертруда как-то призывала своих умертвий, когда мы отправлялись в южный дворец, а я прятался за ближайшим сундуком. Тогда меня это очень… впечатлило, и я не мог спать, наверное, месяц, зато теперь я знаю все, что мне нужно. Бабка хотела, чтобы мы стали супругами? Что ж, она была бы довольна. А как будут счастливы наши подданные! Только представь, принц женится на скромной дочке лесничего, отыскав ее по изящным туфелькам, которые подходят ей одной. Да этой сказкой можно питаться в голодные годы! Конечно, найдутся недовольные, но я знаю их всех, они будут сегодня в бальном зале по случаю траура. И будь я проклят, если хоть кто-то из этих свиней сможет потягаться с моими пепельными слугами. Те, кто попытается, умрут и будут названы предателями. Это послужит хорошим уроком всем, кто захочет последовать их примеру.

«С твоими слугами?» – содрогнувшись от ужаса, подумала Сюзанн. Так вот какую участь готовил ей Эйтель: отдавать пепельным распоряжения от его имени и быть парадной королевой, пока она ему нужна. Интересно, как он собирается держать в повиновении ее саму? Он же не слепец, но даже и слепцу видно, что она не влюблена без памяти. Быть может, король рассчитывает на ее благодарность, ведь с его помощью небогатая дочь лесничего вознесется на трон Райны?

Однако Эйтель вряд ли рассчитывал на такие ненадежные вещи. Словно угадав ее мысли, он сжал Сюзанн так крепко, что после на теле наверняка останутся синяки, и так ласково, что яд почти сочился патокой с его губ, и произнес:

– Ты же не вздумаешь предать меня, тыковка? Впрочем, если и так, тебе ведь дорог твой отец…

– Вы знаете, где он? – со смесью страха и надежды выдохнула Сюзанн.

– О! Очень скоро узнаю, – Эйтель кивнул на стол, где, прежде незамеченный, лежал рядом с туфельками до боли знакомый егерский кинжал. Сюзанн похолодела. Отец всегда носил его при себе и был удостоен чести не снимать оружие даже при монархе, столь высоко ценили его верность. – Его нашли гвардейцы Гертруды к северу от Иенталя. Думаю, стоит обыскать старые штольни, ведь дядюшка обязательно должен увидеть пышную свадьбу любимой дочери. Так как тебе мой план, тыковка?

– Это… очень умно, ваше величество, – заставила себя улыбнуться Сюзанн.

Тошнота подкатила к горлу тяжелым комом, когда Эйтель жадно впился в ее губы. Она выскользнула и хрипло рассмеялась:

– Ваше величество, нельзя компрометировать невесту перед свадьбой. Для красивой сказки девушка должна быть безупречна.

– Ты уже скомпрометирована тем, что осталась со мной наедине, – засмеялся в ответ король. – Впрочем, ты права, сейчас не до того, а ожидание лишь добавит пикантности. Тем слаще будет развлекаться с тобой всю ночь.

Он наконец освободил Сюзанн, и та сделала глубокий судорожный вдох, только сейчас поняв, что до этого почти не дышала.