Шли недели, ко мне постепенно возвращались силы, и Йолдир решил, что угроза припадков миновала, хотя никто из нас не знал точной причины моей болезни. Я по-прежнему быстро уставал и не мог полноценно участвовать в работе на ферме, но я старался помогать.

Как-то вечером опять пошел снег, в воздухе лениво кружили белые хлопья. Я знал, что, едва он закончится, Йолдир выйдет во двор, чтобы его расчистить. За воротами снег лежал толстым слоем, и я старался не поскользнуться, шагая по утоптанным обледенелым дорожкам, проложенным между хозяйственными постройками. Холод продирал до костей, ветер швырял в лицо снежную порошу. Поплотнее закутавшись в плащ, я направился к доильному сараю, где уже вовсю трудилась Арисса. Метели, которые она предсказывала, наконец-то разразились на прошлой неделе, и нам пришлось пригнать с пастбищ коз и овец, чтобы укрыть их от непогоды. Йолдир и Тенгиль отобрали часть скота для забоя, и теперь мяса должно было хватить на всю зиму. Остальные животные жили в двух больших сараях: овцы занимали овчарню, а козы устроились в доильном сарае. Ломовая лошадь стояла в амбаре, где мы хранили запасы сена. Тенгиль чистил сарай для овец перед тем, как принести им свежий корм. К тому времени, как я плотно закрыл за собой дверь, мне пришлось сначала согреть руки, чтобы приступить к дойке. На прошлой неделе Элла ясно выразила свое недовольство, когда я взялся за ее вымя замерзшими пальцами; Арисса тогда знатно повеселилась, даже согнулась пополам от смеха. Теперь же, когда я вошел в сарай, она подняла голову и радостно улыбнулась.

– А ты быстро учишься, – заметила Арисса, когда я согревал дыханием сложенные чашечкой ладони.

Она продолжила доить козу в подставленное ведро, ни разу не сбившись с ритма. Элла подняла на меня взгляд и заблеяла, ясно давая понять, что не в восторге от того, что этим утром доить ее буду я. Я снова проверил, достаточно ли согрелись руки, и только потом уселся рядом с козой.

– Что, пошел снег? – спросила Арисса, взглянув на мои плечи, припорошенные легким слоем снежинок.

Я кивнул и принялся за работу.

– Небольшой. Думаю, Тенгилю лучше не ездить в Ольт, пока не начнется оттепель, слишком опасно.

Три дня назад Тенгиль обследовал дорогу и объявил, что она стала почти непроходимой. Недавние обвалы сделали путешествие по ней очень трудным, если не сказать невозможным, так что мы впятером в нашей горной долине оказались отрезанными от мира. В лагере беженцев в Ольте дела обстояли совсем плохо, пусть даже и снегопады у подножия горы были слабее.

Коротая время, мы с Ариссой болтали о всяких пустяках: какие животные освоились и чувствуют себя хорошо, как обстоят дела с запасами и так далее. Вчера Тенгиль заметил в закроме следы крыс, и Йолдир расставил по всему амбару загадочные деревянные приспособления, надеясь отловить грызунов. По нашему с Ариссой мнению, разумнее было бы завести кошку.

Когда мы закончили с дойкой и покормили животных, у меня появилось свободное время. Накануне Тенгиль бурчал, что надо бы починить забор на одном из дальних полей; мы оба молча признали, что от меня там толку не будет. Я видел, как он бредет по тропинке – темная неуклюжая фигура на фоне ярко-белого снега, – пока шел к хижине Этты, куда ходил каждый день. Похоже, старуха услышала хруст снега под моими башмаками, потому что велела мне войти еще до того, как я постучал в дверь.

– Закрой дверь, парень! – приказала Этта, едва я переступил порог. – Здесь и так холодно, а я подбросила дров в огонь не для того, чтобы согреть небо.

Я улыбнулся в ответ на упрек, не желая показывать, что беспокоюсь за нее, особенно теперь, когда зима крепко держала Линдос в своих объятиях. Раз у Этты хватает сил ворчать, значит, у нее все в порядке, по крайней мере сегодня.

– Ты выглядишь лучше, – заметила ведунья. – Тело выздоравливает. А как дела с разумом?

Я покачал головой.

– Я уже больше недели не притрагиваюсь к питью с корицей, но все еще чувствую себя… не в своей тарелке. Трудно объяснить. – Я пожал плечами. – У меня было окно в окружающий мир, и без него я чувствую себя загнанным в ловушку.

– Не спеши. Йолдир сказал, что ему никогда не приходилось давать кому-либо такую большую дозу снадобья, чтобы подавить Видение. Твой дар обязательно вернется.

– А если нет?

Этта нахмурилась и пренебрежительно махнула рукой.

– Ни за что в это не поверю. Послушай меня, когда твое тело искалечили, пробудилась истинная сила, которая таилась в твоем разуме. Ты спасся не просто так, у тебя есть предназначение. И этот мальчик, Лейв, тоже должен сыграть свою роль. Когда Видение вернется, ты раскроешь эту тайну.

– Кстати о Лейве. Если ты права, то мы должны найти способ помочь ему, пока не поздно.

– Опять начинаешь? Ротгар, мы заперты здесь, пока не сойдет снег, и до тех пор мы ничего не можем сделать.

– Йолдир с Тенгилем хотели отправиться за мальчиком летом, еще до того, как его посадили в подвал. Ты их остановила, сказав, что нужно дождаться Эккиля.

– Тогда это было самое разумное решение, – пожала плечами Этта. – Если в Таллене есть дураты, их нельзя недооценивать. Ты не знаешь Эккиля так, как знаю его я. Мы понятия не имеем, с чем там столкнемся, и лучше не соваться туда без лазутчика.

– Если Эккиль так важен для нашего дела, то где же он? – резко спросил я. – Мы даже не знаем, жив ли он.

Скрестив руки на груди, старуха устремила на меня свирепый взгляд своего здорового глаза.

– Уверена, он живехонек. В любом случае, отправь я Йолдира и Тенгиля в Таллен, их здесь не было бы, когда ты заболел. Об этом ты не подумал? Если бы не забота Йолдира, ты бы не сидел здесь, распивая мой чай, и не сомневался бы в моих решениях. Прости, Ротгар, но мы займемся этим делом, когда придет время. А пока остается только ждать.

Я вздохнул и решил перевести разговор на другую, более приятную тему.

– Как ты сейчас справляешься, Этта, ведь зима на дворе?

– Вы с Ариссой так носитесь со мной, что у меня нет ни минуты покоя. Хотя, признаюсь, Арисса печет лучший хлеб в Ривсбурге.

При этих словах я уловил витающий в воздухе аромат свежевыпеченного хлеба.

– Арисса предложила спеть и сыграть для нас сегодня вечером, – сказал я, сожалея о нашей размолвке. – Йолдир говорит, что раз уж зима такая темная и холодная, было бы неплохо себя порадовать. Не хочешь присоединиться к нам?

Этта посмотрела на меня, обдумывая предложение.

– Тропинки обледенели. Как ни заманчиво предложение составить вам компанию, я предпочту не портить всем настроение тем, что сломаю бедро и умру на следующее утро.

– А кто сказал, что этим ты испортишь настроение? – поддел я старуху.

Этта поморщилась.

– Очень смешно. Поблагодари за меня Ариссу и передай, что я буду слушать у окна.

Я заколебался, не зная, стоит ли сказать Этте, что мы можем собраться у нее. Мне не хотелось, чтобы она почувствовала себя обязанной угощать нас и развлекать, потому я оставил свои мысли при себе.

– Я передам. Нам будет тебя не хватать.

* * *

Вечером, когда я уютно устроился в постели под одеялом, внутри меня разливалось приятное тепло. Йолдир приготовил отменное рагу из баранины, и мы с Тенгилем и Ариссой оценили его в полной мере, запивая еду холодным элем из Ольта. Потом Арисса достала лиру и запела, впервые с тех пор как я, больной, лежал в постели в горячечном бреду. Многих песен я не слышал, а некоторые знал наизусть – Дарри пел их в крепости Ульфкель, а мой отец, Йорик, Бандор и Ольфрид подпевали ему долгими зимними ночами. Знакомые с детства баллады, исполненные девушкой, обрели новое звучание и смысл. Мы подпевали Ариссе, но чаще просто слушали, очарованные музыкой и голосом. В эти минуты Тенгиль, похоже, вообще забывал обо всем, глядя только на Ариссу.

Поздно ночью, когда я вернулся к себе, мне показалось, что в комнате стало немного теплее. Я лежал в постели и вдруг понял, что жизнь в крепости Ульфкель, воспоминания о которой навеяли песни Ариссы, отодвинулась вдаль, в прошлое, и будто принадлежит другому времени. Впервые за все месяцы, проведенные в Линдосе, я осознал, что обрел новый дом.