Покрытая ржавчиной железная воронья клетка все еще хранила омерзительный запах своего прежнего обитателя – преступника, которого мой брат приговорил к смертной казни, – если мне не изменяла память, за убийство и изнасилование. От каждого порыва ветра клетка лениво раскачивалась туда-сюда, железо терлось о мою обнаженную, истерзанную и измученную плоть. Теснота не давала мне передышки, вынуждая стоять прямо, пока дрожащие мышцы, наконец, не ослабли и я не обмяк, униженно сгорбившись и неуклюже прислонившись к прутьям. Весенние ночи здесь, на далеком севере, были еще холодными. Глубокой ночью после суда люди Тюрвинга загнали меня, кричащего, в клетку, и поначалу прохладный ветерок немного унял боль от ожогов. Однако облегчение оказалось мимолетным, и вскоре я начал дрожать от холода, а каждое движение вызывало новую волну боли. Измученный, я в конце концов погрузился в тревожную полудрему.

Я проснулся, когда по черному небу пополз рассвет, добавляя красного и зеленого по мере того, как солнце поднималось над горизонтом. Ворона села на прут решетки, скребя когтями по металлу в поисках опоры. Я заглянул в ее темные глаза, а она с интересом рассматривала меня, привлеченная видом кровоточащих багровых ран, покрывавших все мое тело. Оскалив зубы, я зарычал, и испуганная птица взлетела, наверняка удивившись, что я еще жив. Через пару мгновений ворона, оправившись от испуга, вернулась, чтобы заявить о своих правах на добычу, пока ее сородичи не узнали о предстоящем угощении, которое Черноглазый вывесил у главных ворот.

Ворона была не единственной гостьей, поскольку на рассвете стражники открыли ворота, чтобы впустить в Ривсбург купцов, ремесленников и путешественников. Их лица стали растерянными и встревоженными, когда они увидели, что их встречают воины клана Ворунд, а на стене над воротами виднеются шесть насаженных на пики голов. Вести о беде еще не дошли до большинства простолюдинов, и многие из них вскоре забыли о своих делах и собрались поглазеть на меня. Когда разнесся слух о том, кого заперли в вороньей клетке, толпа начала разрастаться, в ней царили гнев, недоверие и ужас.

– Сам Тюрвинг Черноглазый теперь правит из крепости Ульфкель. Так мне сказали стражники…

– Да защитят нас боги! Там наверху голова Йорика, его жены и сына…

– …предал собственного брата, вот что я слышал! Признался во всем перед старейшинами, а когда вынесли приговор, схватил меч и жестоко убил Брунна Четыре Ветра, даже глазом не моргнул! Как вам это нравится?

До меня доносился противный гнусавый голос, но я не мог разглядеть говорившего в толпе.

– Ты что, совсем дурак? – возмутилась какая-то женщина. – Думаешь, Тюрвинг повесил бы голову Брунна на стену, если бы такое произошло на самом деле?

– Спорь, сколько тебе угодно. Мне так сказали люди с озера Талл, а они услышали это от своего старейшины Сандара Тиндирсона, который был на сходе клана.

Я смежил веки, пытаясь не обращать снимания на бессмысленную болтовню. У меня появились более насущные проблемы: к моей черноперой товарке присоединились еще две вороны. Первая, ободренная тем, что я затих, каркнула и задумчиво клюнула меня сквозь прутья в одну из ран. Я забился в клетке, на миг отогнав птиц; через мгновение вороны вернулись. В толпе внизу ахнула женщина.

– Надо же, он жив!

– Ненадолго, – отозвался человек с гнусавым голосом, который так верил, что я преступник. – Этот парень не попадет в Чертоги Навана. Для него не будет места на пиру перед днем суда, там не ждут братоубийц и предателей.

Сердитый ропот одобрения прокатился по растущей толпе, в то время как другие голоса пытались его перекричать. До меня донесся еще один звук, который становился все ближе: обутые в сапоги ноги маршировали к воротам. Приближалась колонна воинов в доспехах и отряд всадников, во главе которых на мощном боевом коне ехал Тюрвинг Черноглазый. Толпа в страхе отпрянула назад, а когда зеваки расступились, я увидел, что кроме ворундцев там был и Карас Серый Шторм со своими людьми.

– Смотри внимательно, Серый Шторм, – промолвил Тюрвинг. – Такая участь ожидает тех, кто изменит своему королю.

Карас поднял изможденное, осунувшееся от забот лицо, и наши взгляды встретились. Рыдающая Нуна цеплялась за руку мужа; волосы сестры были растрепаны, с другой стороны ее поддерживал Сигурд, чтобы она не упала. Катла шла рядом с ними, но Аммы нигде не было видно, и я задался вопросом, что случилось со служанкой, которая заботилась о Нуне и Рише много лет.

– Я сделал то, что сделал, ради твоей сестры, – тихо сказал мне Карас. – Обещаю, что со мной она будет в безопасности в замке Норлхаст. Мне очень жаль, Ротгар, правда.

Он опустил голову, и я увидел, как клан Норлхаст мрачно выходит из ворот и идет к пристани и своим кораблям, чтобы успеть уплыть с утренним приливом. Рядом с норлхастцами шли группки поменьше: жители озера Талл, Ольта и Нольна. Лундвар буквально выбежал из Ривсбурга; он старательно отводил от меня глаза, торопясь поскорее оказаться в безопасности у себя дома. Сандар, однако, нашел время остановиться и посмотреть на меня, прежде чем уйти. Мне хотелось назвать его изменником и лжецом, истинным предателем своего клана, однако мои силы были на исходе. Молодой человек, похоже, счел мой жалкий вид забавным, потому что он обменялся какой-то шуткой с красавицей женой и другими спутниками и беззаботно выехал из ворот.

Некоторое время Тюрвинг сидел в седле, явно наслаждаясь моим бедственным положением.

– И ни слова сожаления, Ротгар? – насмешливо поинтересовался он. – По-моему, эти вороны очень голодны, так что, если хочешь обратиться к своему народу, поспеши, пока они не выклевали тебе глаза и язык.

Наконец-то ненависть придала мне достаточно сил, чтобы ответить.

– Ты же знаешь, что сход клана был сплошным притворством! Я не виновен! – прокричал я толпе.

Некоторые согласно закивали, но меня встревожило то, что другие качали головами.

– Скормите его воронам! – заорал один.

– Да, пусть он сгниет! Ты продал нас Адальрику!

– Заткнись, недоумок! – крикнул другой человек. – Неужели ты поверишь в ложь Тюрвинга?

Один из ворундских воинов бросился на говорившего, надел на него кандалы и повалил на землю. Толпа тут же взорвалась яростью, в воздух взлетели кулаки и понеслись проклятия. Некоторые предпочли уйти, но другие стали забрасывать ворундцев камнями. Находились и те, кто кидал камни в меня. Фрукты и овощи, предназначенные для продажи на рынке, тоже летели в мою сторону; я уже был весь забрызган и перепачкан. В конце концов человека, который выступил в мою защиту, утащили прочь, предварительно выбив из него дух, а толпу отбросили назад. Воины Черноглазого вытащили оружие и окружили своего главаря кольцом. Тюрвинг бесстрастно наблюдал, как возмущение наконец улеглось, а люди угрюмо разошлись по своим домам.

Израненный и побежденный, я вдруг осознал, что хочу знать, почему именно мне уготовили такую судьбу.

– Почему не Йорик? – бессильно спросил я. – Он мечтал уничтожить тебя, но ты даровал ему милость быстрой смерти. И Брунну тоже. Почему меня ты заставил так долго мучиться?

– Ты заслужил подобную участь как предатель клана…

– Ложь! – возразил я.

Тюрвинг продолжил, словно не слыша меня:

– Твой брат никогда не был предателем, и, если бы ты мог его спросить, то, думаю, понял бы, что видеть смерть жены и сына уже достаточная пытка для любого мужчины. Однако, признаюсь, я всегда хотел отомстить тебе.

– Отомстить?

Ответ Тюрвинга меня ошеломил:

– Ты был шестнадцатилетним мальчишкой, когда сражался против меня у Нольна. Я потерял больше сорока человек и корабль. Думаешь, король Адальрик милосерден, когда слышит такие вести? О нет, уверяю тебя, я дорого заплатил за поражение; теперь твоя очередь страдать. Посмотрим, как долго ты продержишься, глядя на гниющие останки брата и его семьи.

Тюрвинг развернулся и поскакал к крепости Ульфкель; большинство его воинов, выстроившись в шеренгу, поехали за ним. Оставшиеся встали у ворот, а вороны, которых теперь было пять, уселись на прутья клетки, не сводя с меня немигающих черных глаз.

Все утро через ворота тянулся непрерывный поток мужчин, женщин и детей, направляющихся в город с повозками и тележками, полными товаров. Я удостоился множества любопытных взглядов и нескольких осторожных замечаний, кое-кто меня даже не узнал. Я болезненно вздрогнул от шума хлопающих крыльев вокруг клетки, когда моих приятельниц, ворон, слетелось больше обычного. Стало припекать солнце; на мои раны садились мухи, щекоча кожу крошечными лапками. Боги, я так гордился победой на песчаном побережье Нольна, и вот она, награда – месть Тюрвинга приведет к тому, что меня съедят заживо, если раньше я не умру от жажды, дневного зноя или ночного холода. Закрыв глаза, я тщетно гнал от себя эти мысли…

Внезапно до меня донеслись звуки рыданий. Посмотрев вниз, я увидел, что подо мной стоит Деста, а рядом с ней – Хаарл.

«Нет, Деста, нет! – подумал я. – Возвращайся в крепость Ульфкель! Я ни словом не обмолвился о тебе Тюрвингу, даже когда раскаленное клеймо впивалось в мое тело. Не торчи возле меня столбом, иначе все мои старания пойдут прахом!»

Я отвернулся.

– Ну вот, теперь ты его увидела, – сказал Хаарл. – Идем, Деста, не стоит тебе здесь задерживаться.

«Хаарл прав, Деста, – мысленно взывал я. – Прошу тебя, послушай его».

Приглушенные рыдания продолжались, и я понимал, что стражники у ворот их тоже слышат.

– Убирайтесь! – крикнул я, и от моего крика вороны взлетели и закружились над клеткой. – Вам мало того, что вы уже увидели? Собираетесь стоять здесь весь день и смотреть, как я умираю?

Деста в ужасе уставилась на меня, а я продолжал:

– Я не хочу тебя видеть, Хаарл! Если наша дружба хоть что-то для тебя значит, не приходи сюда больше и не таскай за собой эту девку-служанку! Только ее скулежа мне не хватает!

Закусив губу, Хаарл неловко переминался с ноги на ногу.

– Пойдем, Деста, – пробормотал он. – Ротгар прав, тебе не стоит это видеть.

Он обнял ее за плечи и бережно повел обратно к замку Ульфкель. Заплаканная Деста все оглядывалась на меня до тех пор, пока они не завернули за угол и не скрылись из виду. На душе у меня полегчало, но я жалел, что не смог попрощаться так, как хотелось. Впрочем, скоро все это уже не будет иметь значения, подумал я.

Пока тянулся день, стражники время от времени презрительно окликали меня и грубо насмехались, чтобы скоротать время. Я почти не слышал их слов, потому что испытывал страшные мучения. У меня першило горло и пересохло во рту. Чем выше поднималось солнце, тем нестерпимее становилась жажда. Яркое светило, описывая ленивую дугу в голубом весеннем небе, нещадно жгло мое обнаженное тело. Я закрыл глаза, и все звуки стали тише и отдаленнее, кроме одного.

Тюк. Тюк-тюк. Раздалось сердитое карканье, когда две вороны подрались, пытаясь найти насест поудобнее, чтобы просунуть клювы сквозь прутья. Тюк-тюк. Каждый раз, когда они возвращались за кусочком моей плоти, я чувствовал острый укол. Через некоторое время эта боль тоже притупилась. Я потряс клетку, пытаясь отодвинуться от птиц, но безуспешно. Не зря это сооружение назвали вороньей клеткой, и в ней было слишком тесно, чтобы хоть как-то защититься. Я испытывал некое извращенное удовольствие от того, что открытые раны на теле привлекали птиц больше, чем мое лицо или глаза, которые Тюрвинг намеренно не трогал, когда пытал меня. Хотел, чтобы ни у кого не было сомнений в том, кто висит за воротами Ривсбурга.

Тюк-тюк. Кар-кар. Хлопанье крыльев возвестило о том, что еще несколько гостий ищут местечко на прутьях клетки, но мне стало все равно. Когда ты чувствуешь только боль, мысль о том, что все скоро закончится, по-своему привлекательна. Скоро Наван встретит меня, и я воссоединюсь с братом. Подумав о Йорике, я вспомнил его последние слова: «Ты действительно впустил сюда сегодня ночью Черноглазого, чтобы он убил мою жену и моего сына?» Дарри говорил, что в конце времен Наван передаст каждую душу на суд Создателю. Что скажет мне Йорик, когда мы встретимся с ним в загробной жизни? Мой собственный брат перед смертью усомнился во мне, посчитав предателем… В душе вновь полыхнули ярость и ненависть, и я забился в клетке, распугивая ворон.

Кто же настоящий предатель? Сандар солгал на сходе клана, но что он выгадал, посадив Тюрвинга Черноглазого на трон Рива? Ривсбург всегда защищал жителей озера Талл, даже до того, как построили крепость Ульфкель, так почему Сандар стал изменником? Вряд ли он действовал в одиночку. Очевидно, игра еще сложнее, чем я думал. Когда брат пришел к власти, Гаутар коварно отправил своих людей против кораблей Йорика. Права ли Этта, полагая, что Гаутар не пойдет на сделку с кланом Ворунд? После поединка с Йориком Гаутар уже не мог стать вождем, однако его сыну Рагнару тоже хватало честолюбия.

Еще оставался Карас, мой нынешний зять. Серый Шторм сохранил за собой замок Норлхаст, а с возвращением Каламара его владения значительно увеличатся. Неужели вождь клана Норлхаст двурушничал, притворяясь союзником Йорика, в то время как сам тайно вел дела с нашими врагами, чтобы избежать войны, в победу в которой не верил? В конце концов, именно служанка Сигурда свидетельствовала против меня. Неужели моя сестра вышла замуж за предателя, а я считал этого человека своим другом? «Ох, Нуна, что с тобой будет? Ты хотела стать хозяйкой замка Норлхаст. Придется ли тебе рожать сыновей человеку, который сплел заговор против твоей семьи?» – пронеслось в моих мыслях.

Впрочем, какая теперь разница? Со мной все было кончено, и пока тьма наползала на небо, мое время истекало. Становилось все холоднее; мир вокруг меня будто таял под непрекращающуюся перебранку ворон. Я уже ничего не ощущал, боль меркла вместе со зрением. Когда я закрыл глаза, последняя моя мысль была о Десте.