Маленькую кухню наполнял аромат копченого мяса. Стол из старого дерева, каменный очаг и мятно-зеленый холодильник, слишком маленький для семьи, теснились в крохотной комнате. Его окружали матовые стены цвета яичной скорлупы, штукатурка на которых покрылась пятнами от времени и использования.

Кай оглядел тесную квартирку, потолок был выше, чем он ожидал. У кухонного стола стояла женщина и нарезала салями. Пышные черные локоны каскадом ниспадали ей на спину, неприрученные и жесткие, как остриженные волосы на голове Кая. Прошли годы, с тех пор как он в последний раз подстригал их так коротко. Женщина повернулась к нему, и ее глаза засверкали, как гранаты, отражая его взгляд.

Его мать.

Черты ее лица теперь были четкими, как на картине, которую он наконец смог рассмотреть достаточно близко.

– Миша.

Мужской голос – строгий, но знакомый. Кай повернулся на зов, какая-то долго дремавшая часть его существа зашевелилась. Это был тот же самый человек с полей, его лицо больше не расплывалось. Волосы цвета жареного кофе падали на суровые брови, а остальная часть была беспорядочно подстрижена вокруг ушей и шеи. Широкие плечи, черные глаза и резкие черты лица смягчались тенью от щетины. Он протянул кусок темного ржаного хлеба, намазанный белым свиным салом.

Его мать взмахнула ножом.

– Zakonchi svoy obed.

Закончи свой обед.

Кай взял хлеб, только сейчас осознав, какая у него маленькая ладошка. Детская, гладкая и незапятнанная невзгодами. Он поднес ломтик к губам, и от пикантного аромата свиного жира у него закружилась голова от ностальгии. Это был украденный момент. Закрыв глаза, Кай задержал воздух в легких, словно цеплялся за саму жизнь. Затем он позволил себе откусить. Хлеб был мягким, его землистый вкус дополнялся соленостью свиного сала. По мере того как ореховая нотка поднималась на поверхность, вкус хлеба менялся.

Кай открыл глаза, и перед ним предстала совершенно другая картина: белый хлеб, намазанный толстым слоем арахисового масла.

– Доедай свой обед.

Голос был старческим и хрипловатым, и это лишало его мужества. Он с трудом поднял взгляд. Элис стояла у окна над старой раковиной, до краев заполненной посудой.

Со своего места за столом Кай рассматривал кухню, напоминающую обувную коробку, – искореженные приборы и узкую столешницу, заставленную микроволновой печью и полуразвалившимся тостером. Элис поднесла сигарету к губам, кончик ее загорелся, прежде чем она выдохнула, и дым вырвался наружу. Она сжимала трость, узловатые пальцы покоились на потертой рукояти. Морщины на ее лице были покрыты слоем косметики; ее никогда не волновало, что люди считают ее старой каргой с красной помадой на губах. Элис не спеша рассматривала себя в зеркале в ванной. Она с гордостью носила свой возраст и отказывалась оставаться вне поля зрения.

Кай опустил взгляд на свой бутерброд с арахисовым маслом. Его рука стала больше, как у мальчика на пороге взрослой жизни, но было еще слишком рано… все еще слишком рано. У него перехватило дыхание, страх пробежал по венам. Он знал, что будет дальше.

– Думал, с тобой все в порядке, да?

Слова Элис пронзили его острой, пронзительной болью.

– Что? – Голос не был его, и все же это был он. Звук из прошлого – чего-то, чего больше не существовало.

Тонкие карминовые губы обнажали пожелтевшие зубы. Ее вьющиеся волосы были седыми у корней, а остальная часть – выцветшего медно-оранжевого цвета, который, как знал Кай, когда-то был ярким, как маки.

– Все в порядке, щенок. Мы все немного не в себе, но в мире все еще есть любовь, не так ли?

Кай бросил тост на стол. Тарелки не было – только кусок бумажного полотенца.

– Какая любовь?

Элис склонила голову набок, ее бледно-зеленые глаза печально прикрылись. «Я скучала по тебе», – говорили они.

– Она любит тебя.

– Знаю.

Ее улыбка стала задумчивой.

– Да?

Прежде чем он успел ответить, дом накренился. Стулья упали, когда та часть бунгало, где жил Кай, оторвалась от земли, а другая удерживалась сталью. Пытаясь ухватиться за что-нибудь, он увидел, как Элис двигается вместе с полом, который ускользал у него из-под ног. Дом уложил ее на землю, так что ее тело оказалось вровень с землей.

Кай упрямо сопротивлялся наклону почти в девяносто градусов, его ноги и локти скользили по изгибам, где потолок соприкасался со стеной. Он лихорадочно искал свою опекуншу, но кухня исчезла, оставив перед ним только пустую коробку с четырьмя стенками. Гроб.

Элис лежала внутри, изящно сложив руки на животе. Ее лицо было безмятежным, но ничего не выражало, кожа без пудры оказалась бледной, а одежда – изъеденной молью, но респектабельной. Они были очень бедны, а похороны стоили дорого. Каю не разрешили организовать их; местная церковь пообещала, что они обо всем позаботятся, но что-то подсказывало ему, что это было сделано не из сострадания. Они пожалели его – еще одно безнадежное дело, еще одна трата их налоговых средств. Этот жест был не более чем одобрительным похлопыванием по спине. Никто не удосужился прийти на поминки, как будто это была месть за все те годы, что Элис отказывалась изображать скромницу. Теперь они были полны решимости притвориться, что ее никогда не существовало.

Руки Кая дрожали, когда он схватился за край гроба. Слезы навернулись ему на глаза, но он их сдержал. Никто не должен был видеть, как он плачет; они бы только насладились его горем. Он сжал кулаки и загнал дрожь глубоко в себя, туда, где ее не мог обнаружить даже он сам. Наконец, удержав руку на месте, он наклонил голову и потянулся к Элис, крепко зажмурив глаза, когда кончики его пальцев коснулись ее щеки.

– Не прикасайся ко мне, урод.

Потрясение затопило его, заставив открыть глаза.

Элис исчезла.

Синяя ткань закрыла то место, где только что было ее лицо, и Кай вцепился в нее так, что побелели костяшки пальцев. Он схватил кого-то за рубашку – бывшего одноклассника, который, ухмыляясь, подался вперед. Кулак ударил Кая в челюсть, и он отшатнулся, потирая языком больное место на внутренней стороне щеки. В сердце вспыхнула ярость – та гнилая пустота, в которой хранились все остатки горя по Элис. С диким ревом он бросился на нападавшего. Они упали на тротуар, мальчик – на спину, а Кай – сверху. Оскалив зубы, он зарычал и ударил одноклассника в лицо.

Урод.

Он покажет им, каким он был чудовищем. Монстром. Зверем.

Кай знал, что он сильнее и выносливее. Он сдерживался во время схваток; перебор и слишком быстрая реакция могли привести не только к синякам. Но в этот раз ему было все равно. Он хотел калечить, сдирать плоть с костей, пока не останется только грязная масса – тушка для ворон.

Кровь брызнула в лицо Кая, окрасив его в красный цвет. Влажный привкус измельченного мяса был едва слышен из-за звона в ушах, но что-то прорвалось сквозь этот приступ помраченного сознания – внезапное прекращение бешеного биения сердца, пульс мальчика замедлился. Черты его лица были неузнаваемы, искажены, конечности растопырены, тело все еще – совершенно неподвижно – алый Роршах, разрезающий его изодранную рубашку.

Осознание обрушилось на Кая тяжелой рукой. Он отскочил от обмякшего тела, перед глазами все расплывалось. Он знал, что мальчик выжил. Этот инцидент побудил его сбежать из Гранит-Фоллс, но он выжил, пусть и с трудом.

«Ты не знал наверняка, – упрекнул его внутренний голос. – Он мог умереть».

На этот раз Каю повезло.

– Черт, – пробормотал он, вытирая запекшуюся кровь с лица. Она была везде: в глазах, во рту, в носу, от запаха железа кружилась голова. Когда он наконец достаточно очистился, чтобы снова видеть, то поднял руку, сжимая что-то в окровавленных пальцах.

Кусочек сиреневой открытки, слова Элис были такими же четкими, как в тот день, когда она их написала.

«С днем рождения, Кай Донован».

Жестоко. Жизнь была такой чертовски жестокой, и это вынудило его стать еще более жестоким.

Тротуар исчез. Кай потерял равновесие, ударившись обо что-то плечом. Его окружили обветшалые коричневые стены поезда, трупы покачивались на крюках для мяса. Взгляд Кая метнулся к солдату, который вручил ему открытку. Он все еще сидел на полу, вытянув вперед руку, его красно-карие глаза не мигали. Он пристально смотрел на Кая, словно ожидая, что тот что-то поймет. Что именно, Кай не знал. Он был один – незнакомец в тюремном поезде в компании призрака.

– Чего ты хочешь? – Слова были произнесены шепотом, едва просачиваясь сквозь стиснутые зубы. Он был этим человеком, – смотрел его глазами. Но какой в этом смысл?

Солдат медленно опустил руку. Наклонив голову, он взглянул куда-то за спину Кая. Кай нырнул в бездонный туннель смерти и мора, конец которого был так же далек, как свет в глазах трупа.

Затем движение. Тень, более темная, чем остальные, скользнула вперед, как струйка дыма, только она была плотной и заполняла пространство между стенами. Когда она приблизилась, сквозь пелену пробился отблеск лаванды – пятнышко во мраке. Постепенно линии стали четкими, изгибы приобрели знакомые очертания. Лицо, которое Кай знал, запах, в котором он искал утешения.

Мия.

У нее на шее висел камень грез – источник фиолетового свечения. Она всегда говорила, что он помогает ей найти дорогу. Кай никогда не обращал на него особого внимания, но теперь он понял. Это был ее фонарь в темноте. Ее мутно-зеленые глаза казались ярче на фоне приглушенного света вагона. В них промелькнуло узнавание, но за ее решимостью Кай заметил опасение: она оказалась в глубине его сознания.

В прошлый раз, когда она случайно проникла в его сны, он оттолкнул ее – напугал не своей мрачностью, а тем, что не позволил ей увидеть это. На этот раз не было ни рычания, ни стонов, ни угрожающего воя Большого Злого Волка.

Красная Шапочка была здесь, чтобы остаться навсегда.

Ее пальцы переплелись с его, ее кожа была теплой, несмотря на сырой холод сна. Она сжала его руку и улыбнулась, затем оглядела вагон с нейтральным выражением лица, проходя мимо тел, разбросанных по покрытому грязью полу. Ее взгляд упал на солдата, затем переместился на сиреневую поздравительную открытку, которую держал в руках Кай.

– Я думаю, мы родственники. – Кай повертел памятный подарок в руках. – Это не я, но он… был… – Он замялся. – Я не знаю.

Мия присела на корточки, их руки все еще были сцеплены, и изучала мужчину.

– У него твои глаза.

Солдат наклонил голову в другую сторону, заинтересовавшись новым пассажиром в своем поезде. Он был таким тихим, таким послушным. Кай не встречал этого человека, и все же он был здесь, скрываясь в тайниках его сознания.

«Ты многого не знаешь. Не только о твоем прошлом, но и прошлом твоей семьи».

Мия сказала ему эти слова. Он не должен был сомневаться в ее понимании. Она тоже боролась с наследием, отделенным от нее многими жизнями, – наследием Сновидицы.

«Мы все наследуем то, что нам не принадлежит».

Взгляд Кая скользнул к женщине, которая была свидетельницей его худших проявлений и все же осталась. Это не была слепая преданность, понял он. Она осталась, потому что он нашел для нее место, когда его мир стал слишком тесным и удушающим. И он сделал это, потому что она попросила. Потому что он любил ее достаточно сильно, чтобы попытаться.

Кай чуть не подавился этим словом. Любовь. Оно застревало у него в горле, даже когда он жил только в своих мыслях. Со временем оно пройдет легче.

Из спины Мии росли переливчатые перья, ее обличительный плащ окутывал девушку фиолетовым и полуночным сиянием.

– Позволь мне помочь тебе, – сказала она из-под своей маски с костяным клювом.

По телу Кая пробежала дрожь ужаса. Он вцепился в открытку Элис, как будто она могла придать ему сил. Возможно, так оно и было. Надежда теплилась в его груди, подавляя сопротивление. Затем он кивнул.

Мия может разрушить границу между мирами. Почему бы не разрушить границу между прошлым и настоящим?

Она взяла его за руку, а другой коснулась щеки солдата. Он наблюдал, покорный и равнодушный, за тем, как это облаченное в перья создание углубляется в его историю. Камень грез засветился, как маяк, переливаясь золотом, луговой зеленью и лавандой, согревая тени. Плащ на плечах Мии удлинился, оперение распустилось, как дерево, пускающее новые побеги. Они пожирали пропитанные гнилью половицы, вытесняя сцену, созданную воображением Кая.

Это было жутко – уступить контроль Сновидице, позволив ей стать его проводником к прошлому, которого он не помнил. Вот только он никогда не контролировал себя, не так ли? Он просто был ранен и не позволял никому слишком пристально разглядывать свои увечья. Он понял, что это был не контроль, а отчаяние.

Сырые стены с ржавыми крючками для мяса растворились в сиянии фиолетово-черных перьев. Кай снова оказался в квартире своих родителей, и его детское тело сидело за столом. Солдат и Мия присоединились к нему, оба встали в углу позади отца Кая. Взгляд солдата скользнул по маленькой комнате, затем остановился на женщине, которая, как знал Кай, была его матерью.

Ржаной хлеб в руке Кая был съеден наполовину, как будто он отсутствовал всего минуту. Он снова оглядел мать, запоминая черты ее лица, крепкую фигуру, тонкую серебряную цепочку на шее. Открытый медальон со сломанной застежкой болтался на конце этих тонких звеньев, но он пустовал.

– Почему здесь нет фотографии? – спросил Кай, и его голос прозвучал непривычно.

Мать моргнула, затем сжала медальон между пальцами, разглаживая гравюры на внешней стороне.

– Мои родители – твои бабушка и дедушка – подарили это украшение мне, но у них не было фотографий, чтобы вложить в него. Во время войны все сгорело, и после они были слишком бедны, чтобы позволить себе фотокарточки.

– Почему они были бедны? – спросил Кай, и его отец фыркнул от едва сдерживаемого смеха, обменявшись удивленным взглядом с женой. Видимо, дело в детской прямолинейности, предположил Кай.

Его мать отпустила медальон и улыбнулась:

– Твой дедушка был солдатом Красной Армии. Одним из лучших, – сказала она, и ее лицо посветлело. – Но он был крымским татарином, в конце войны многих из них депортировали.

Лицо Кая сморщилось, и он поджал под себя ноги.

– Почему? Они сделали что-то не так?

Женщина покачала головой и повернула голову к солдату, хотя она не могла его видеть.

– Люди всегда боятся отличий. В хорошие времена мы подавляем страх и можем терпеть тех, кто не похож на нас. Но во тьме страх подобен вирусу, от которого никто не застрахован. Именно тогда люди показывают свое истинное лицо.

Его отец вмешался:

– Легко быть добрым, когда в твоей жизни нет забот. – Он указал на недоеденный хлеб, молча велев Каю доесть его. – Если хочешь узнать, насколько велико чье-то сердце, присмотрись к человеку, когда ему больно. Обращай внимание, когда ему есть что терять.

Мать Кая теребила свой медальон, ее голос звучал мрачно.

– Твой дедушка не сделал ничего плохого. Просто он был немного другим в то время, когда люди были напуганы, подозрительны, а их сердца были слишком малы.

Мия обхватила себя руками, ее лицо исказилось от боли. Она встретилась взглядом с Каем, и он подумал, тяжело ли ей было копаться в секретах, скрытых временем и сознанием.

– Значит, его депортировали? – уточнил Кай.

Его мать кивнула.

– Он был сослан в трудовой лагерь в Западной Сибири и провел там девять лет. Когда его освободили, он отправился в Сургут, где встретил твою бабушку.

– Ее тоже депортировали?

Женщина усмехнулась:

– Нет, она была волжской татаркой, родившейся здесь, в Сургуте.

Кай опустил взгляд на свой хлеб. Осталось всего на несколько укусов. Его внимание переключилось на отца.

– Сможешь переплюнуть эту историю?

Его отец запрокинул голову и хрипло рассмеялся, что показалось Каю до жути знакомым. Мия дернулась в углу, тоже узнав этот безумный звук.

– Нет, – сказал его отец. – Я переехал сюда с родителями, когда город рос. Я был таким же ребенком, как и ты. Здесь много нефти, поэтому мой отец устроился на работу в газовую промышленность, и вот мы здесь.

– Звучит скучно, – зевнул Кай. Осталось два укуса.

Его отец цокнул языком:

– Ты похож на свою мать, и она гораздо более яркая.

За это замечание женщина игриво шлепнула его, а затем потянулась через стол и нежно тронула сына за нос:

– Это правда. У тебя глаза твоего деда.

Кай стиснул зубы, его взгляд переместился на призрака в углу. Он заглянул в глаза солдата, увидев в них гранатовый взгляд своей матери – сходство с Каем было у него с рождения. У его матери было запятнанное прошлое; именно поэтому она стремилась бежать. Теперь он вспомнил это – страдания, которые передавались из поколения в поколение. От своих родителей она унаследовала нечто невыразимое, как и Кай. Но это было еще не все. По закону Кай был бы вынужден пройти обязательную военную службу в государстве, которое преследовало семью его матери. Она хотела для него лучшего и хотела сбежать. Он придерживался этой тактики всю свою жизнь, просто не знал об этом.

Кай неуверенно положил в рот последний кусок своего бутерброда. Он ощутил не только вкус детства в Сургуте, но и вкус своего пребывания в Гранит-Фоллс. Предполагалось, что это будет лучшая жизнь, и, возможно, так оно и было, но это также оторвало Кая от всего, что он знал как дом.

Когда он проглотил остатки своего лакомства, кухня исчезла, как мокрая краска, стекающая по холсту. Остались только Мия и солдат. Солдат улыбнулся и попрощался со своим внуком, теперь уже мужчиной, перед которым расстилались годы юности.

Вместо хлеба Кай теперь держал сиреневую поздравительную открытку Элис, на которой больше не было пятен крови с его рук.