Меньше всего Каю хотелось размещать свою задницу в слишком удобном кресле Христины Крунич. У него оставалось менее тридцати шести часов, чтобы придумать, как спасти Кэлан жизнь, и каждая прошедшая секунда отдавалась ударом молота в его виске. Перенос встречи казался разумным, но он знал, что может больше никогда не вернуться. Постоянство было единственным, что удерживало его, и Мия настаивала на сеансе, Каю было полезно отвлечься. К тому же тяжелые обстоятельства требовали профессиональной поддержки, а психотерапевт ничего не могла поделать с двойником. Поэтому он остановился на чем-то более досягаемом – травмах и тому подобном.
– Обычно клинический врач не должен раскрывать свои личные недостатки перед пациентами. – Она сидела, сложив руки над блокнотом. Всегда спокойная, в ее позе было что-то самодовольное. Как бы говоря, что знание – это сила, и она у нее была.
Кай не ответил, его безразличие рассеялось. Внезапно он почувствовал себя не так уж уютно, раскинув руки и ноги по креслу, как какой-нибудь недовольный подросток после уроков.
– Из каждого правила есть исключения, – сказала Крунич, – и я стараюсь быть гибкой, выбирая нестандартный подход там, где считаю его уместным. В данном случае я хотела бы поделиться с тобой одним из своих личных изъянов.
Глаза Кая сузились. Это был всего лишь их третий сеанс, а она уже меняла тактику. Это не предвещало ничего хорошего.
– Думаете, я раскроюсь, если расскажете мне о том, как мамочка с папочкой вас травмировали?
Она холодно улыбнулась:
– Вряд ли. Но я думаю, что ты ценишь честность. Поэтому я буду откровенна. Я с трудом сдерживаю свое любопытство. Можно сказать, что это преимущество моей профессии, но если руководствоваться порывами, любопытство может… – она тщательно подбирала слова, водя пальцем в воздухе, – навлечь на тебя неприятности.
Кай медленно и глубоко вздохнул:
– Хорошо. Что?
Доктор Крунич открыла файл, который прятала под своим блокнотом.
– Я взяла на себя смелость покопаться в твоих старых записях. В деле упоминается, что ты из Вашингтона, и, хотя ты, конечно, не единственный Кай Донован в стране, на западном побережье есть всего несколько записей, которые соответствуют твоей истории. – Она взглянула на него, ожидая реакции.
Вцепившись пальцами в кожаную обивку, Кай сглотнул комок в горле. Он знал, что такая возможность существует. Она выведала достаточно, чтобы мало-мальски способный детектив с ресурсами и базой данных смог сложить историю воедино. Большинству людей это было безразлично, но Христина Крунич не шутила, когда говорила, что любопытство было ее роковым недостатком. Эти записи были защищены законом; она, должно быть, внесла солидную сумму, чтобы получить к ним доступ, и знала, что он не станет болтать. Это лишь доказало бы, что у него нет документов.
Ее внимание снова переключилось на папку.
– Посттравматическое стрессовое расстройство, синдром дефицита внимания и гиперактивности, расстройство поведения, ярко выраженная склонность к несоблюдению предписаний на протяжении шести лет, начиная с десятилетнего возраста, и затем… ничего. – Она захлопнула папку. – Ты исчез, как призрак, в нежном возрасте шестнадцати лет.
С тех пор прошло пятнадцать лет. По закону он был мертв и не собирался этого менять.
– Я потерял все, что привязывало меня к тому месту.
Констатация факта. Это было легко сказать, когда он не мог набраться смелости произнести основную часть вслух.
– Все, – повторила доктор Крунич. – Твои родители. Затем – опекун. Тебя бы исключили из школы – а возможно, и лишили свободы – за избиение одноклассника до полусмерти, что, как я полагаю, и послужило причиной бегства из штата.
– Он был придурком, – сказал Кай с беспечной улыбкой, – а Элис только что умерла. Мое заявление о признании дееспособности было отклонено. – Это нападение также спровоцировало его первое превращение после смерти родителей. Он еще не научился контролировать эти порывы – не знал, почему это случилось и как он должен функционировать в этом мире. Последнее, что ему было нужно, – это отсидка в колонии для несовершеннолетних. – Во мне не было ничего, кроме ярости.
Крунич кивнула – подтверждение, холодное понимание.
– С тобой плохо обращались. Решение сбежать было совершенно рациональным.
Так ли это? Он всегда думал, что это трусость, животный инстинкт выживания. Возможно, он ошибался. Если бы он остался и взял на себя ответственность, перед кем ему было отчитываться? Он никому ничего не был должен. Элис была мертва, и он не испытывал угрызений совести из-за того, что причинил вред своему однокласснику – заносчивому трастфондовому парню, который мучил Кая со средней школы. Теперь к нему боялись лезть, но тогда Кая травили. Запугивали. Он был легкой добычей: сирота, бедняк, психически больной и отстающий в учебе.
– Должно быть, для тебя это новость, – сказала Крунич, когда он замолчал. – То, что ты был жертвой.
Как же Кай ненавидел это слово – за тот вес, который оно придавало. С ним поступали несправедливо и заставили поверить, что он неправ. Теперь он это понял. Бегство не было эгоистичным поступком. Оно его спасло. Если бы он сдался карательной системе правосудия, то стал бы еще хуже – более жестоким, более антисоциальным, более бесправным. И что бы это дало? Пара бездушных яппи почувствовала себя лучше из-за подправленного лица их сына? Было ли это справедливостью? Доказать ребенку, который потерял все, что он на самом деле кусок дерьма, который никогда не изменится?
К черту это. Они не заслужили его боли.
– Как я уже сказал, никто ни черта не заслуживает. Вы получаете то, что получаете. – Собственный голос показался ему чужим. Дрожащим.
Доктор Крунич кивнула:
– Я понимаю. Если ты веришь, что люди получают по заслугам, то что это говорит о тебе? Не слишком лестная картина, не так ли?
– Это все моралистический бред, – сказал Кай. – Люди выдумывают всякую чушь, чтобы почувствовать, что в мире есть какой-то смысл. Его нет.
– Да, жизнь довольно бессмысленна. Тебя, например, слишком рано лишили безопасности, – заметила она. – Все в твоей жизни было неустойчивым. Ты понял, что не можешь полагаться на других, поэтому воспитывал в себе независимость и самостоятельность. – Женщина склонила голову набок. – Звучит хорошо, не так ли?
– Благодаря этому я выжил. Не вижу в этом ничего плохого.
– Ты сказал мне, что твоя независимость – самое важное для тебя. – Она постучала по папке. – Я верю тебе. Кажется, ты защищаешь это любой ценой, даже если эта цена – твои отношения.
Кай фыркнул, хотя и не нашелся, что возразить. Врач была права, и отрицать не было смысла.
– Для меня это не новость.
– Разумеется. – Она откинулась на кресле. – Ты думаешь, что твоя независимость – это сила, взращенная в трудных обстоятельствах, но задумывался ли ты о том, почему ты так яростно защищаешь ее? Что ты потеряешь, если немного расслабишься?
Кай обдумал вопрос, ответ на который скорее бурлил в его жилах, чем был тем, что он мог сформулировать. Тревога, неуверенность. Его рот открылся, дыхание замерло на полпути, прежде чем он заговорил.
– Контроль.
Так оно и было. Эта самодовольная улыбка.
– Это очаровательно, не правда ли? Мы ассоциируем независимость с отстраненностью, индивидуализмом, желанием жить и давать жить другим. Это противоположность контролю. И все же когда кто-то испытывает такую же беспомощность, как ты, он становится сверхнезависимым, перестает нуждаться в других. – Доктор Крунич помолчала, затем отложила в сторону его папку. – Ты цепляешься за контроль в мире, где у тебя его нет, и единственное, что ты можешь контролировать, – это то, насколько сильно ты впускаешь других. Чем больше ты позволяешь себе зависеть от них, тем больше этот маленький мальчик внутри вспоминает о том, как жестоко его оторвали от тех, в ком он нуждался. Родители. Опекуны. Учителя. Врачи. Все они подвели тебя. Теперь ты отказываешься подчиняться даже тем, кого любишь, потому что боишься вновь пережить травмы того ребенка. – Она смерила его взглядом, похожим на закаленную сталь. – Твои травмы.
Кай помнил того мальчика. Его кожа была в пятнах крови, худые руки и ноги, а плечи опущены в знак поражения. Он пристально смотрел на Кая, размышляя о том, каким человеком тот стал – человеком с другим именем.
Этим мальчиком был Михаил Зверев. Кай не был Михаилом, но он носил его труп в своих костях.
– Недавно я кое-что узнал о себе, – выдавил он из себя.
Доктор Крунич удивленно подняла брови, и после недолгих колебаний Кай изложил свою историю в сокращенном виде. Что до недавнего времени он не знал своего настоящего имени. Что он помнил, как стал Каем, а затем Каем Донованом. Она внимательно слушала, сохраняя на лице бесстрастную маску. Он рассказал ей о ночных кошмарах – о мужчине в поезде, о трупах, украшающих стены, о мальчике, залитом кровью, который был бессилен спасти свою семью.
– И ты больше не чувствуешь себя тем мальчиком, – заключила доктор Крунич, когда он замолчал.
Кай покачал головой:
– Этого мальчика больше нет. По крайней мере, я так думал. Можно сказать, что Михаил Зверев мертв, но его призрак все еще где-то рядом. Он так долго висел у меня на спине, что я перестал замечать его вес.
– Подходящая метафора, – согласилась женщина. – Я так понимаю, ночные кошмары повлияли на тебя весьма негативно.
Фыркнув, Кай откинулся назад, закинув лодыжку на колено.
– Я начал срываться. Вот почему моя девушка заставила меня обратиться к вам.
– Ты не позволял ей смотреть на тебя, когда тебе было больно. – Ему не нравилось, как мягко звучал ее голос.
– Я привык проживать боль в одиночестве, – отрезал Донован. – И я сам справляюсь с делами.
– Должно быть, это пугает, когда кто-то так близок. – Психотерапевт переместилась и разгладила воротник пиджака. – Вот почему ты не хотел, чтобы она приходила с тобой на терапию. Гораздо страшнее, чем идти одному.
Он медленно кивнул, и это признание дало небольшую передышку.
– Просто я такой, какой есть.
Христина Крунич фыркнула:
– Твоя девушка не угрожает твоей независимости, Кай. Я уверена, ты это знаешь, но все равно сражаешься с ней за нее.
Кай закатил глаза:
– Да, да, я понимаю. Сверхнезависимость – это реакция на травму.
– Не уверена, что ты это понимаешь, – с вызовом произнесла женщина.
– Хорошо, – усмехнулся он. – Просветите меня.
Она подалась вперед и встретилась с ним взглядом, бесстрашно вынося свой вердикт:
– Ты ранен, и ты оберегаешь эти раны. Твоя девушка пытается показать тебе, как сильно они гноятся, а ты, вместо того чтобы принять лекарство, кусаешь ее руку.
Ты оберегаешь свои раны.
Его разум был похож на вывихнутый сустав, который встал на место. Его пронзила резкая боль, когда все успокоилось, и наконец что-то в его искалеченном мозгу выровнялось. Он был испуганным животным – волком в капкане, который больше боялся людей, пытающихся ему помочь, чем железной пасти, разрушающей его конечность. Чем больше он сопротивлялся, тем ближе железные зубы подбирались к кости.
– Твоя девушка не пытается тебя изменить. – Голос Крунич вывел его из оцепенения. – Если ты позволишь людям, которые тебя любят, заботиться о тебе, это тебя не изменит. Это лишь даст тебе возможность быть самим собой.
– Я знаю. – Слова царапали ему горло, как гравий. Он чувствовал себя разбитым. Не в своей тарелке, если не считать единственной ниточки, которая удерживала его на земле.
Мия.
Христина Крунич улыбнулась, и в ее глазах зажглись теплые искорки.
– От чего бы ты предпочел быть независимым, Кай? От своей девушки? Или от своей травмы?