Кай никогда не любил тишину. Его тянуло в бары из-за шума; грохот пронизывал до костей, делая его более наполненным, менее одиноким. Теперь, в безмолвии кабинета доктора Крунич, тишина завязалась в невидимый узел, который невозможно было распутать. То, что не было сказано, давило тяжелее, чем угроза насилия.

Прошло три дня с тех пор, как он столкнулся с Петром в «Хризантеме», и с тех пор Донован ни черта не сделал. Мия сказала, что они залегли на дно, но Каю казалось, что они прячутся. Пока Кэлан была у них, Зверев не приближался к ее поимке. Но он беспокоился; его инстинкт требовал действовать, и он хотел найти решение незамедлительно. Петр не мог ждать вечно – максимум еще неделю. Его терпение заканчивалось, и он сровнял бы город с землей, чтобы добиться своего. Отчаянный гангстер был отвратительной личностью.

– Как дела дома? – будничным тоном спросила доктор Крунич.

Сказать, что Кай сидел в кресле, было бы преувеличением. Он развалился на боку, закинув ноги на подлокотник. Его глаза закрылись, а шея выгнулась, как на подушке. Какого черта он согласился приходить сюда дважды в неделю?

– Хорошо.

Психиатр прищурилась:

– В прошлый раз ты упомянул, что твоя партнерша попросила тебя начать посещать врача. Ты обсуждаешь с ней наши сеансы?

– То есть злится ли она на меня до сих пор? – Кай поднял голову и, прищурившись, посмотрел на доктора: – Это не так.

– Откуда ты знаешь?

Их игры в парке промелькнули у него в голове, и губы Кая растянулись в ухмылке.

– Я просто знаю.

– Ага, значит, ты эмпатичный.

Он сморщил нос.

«Эмпатичный» – не то слово, которое он бы употребил после того, как всю жизнь слышал, что он бесчувственное полено.

– Что не так? – спросила психотерапевт с легкой улыбкой, которая приводила в бешенство.

– На самом деле я себя таким не считаю, – признался он.

– Тогда что, по-твоему, твоя партнерша находит в тебе?

Кай выгнул бровь, глядя на доктора:

– Черт возьми. Тут с пациентами не церемонятся.

Она пожала плечами, вертя ручку в пальцах:

– Я адаптирую свой подход к потребностям клиентов. Тебе по душе прямота. Никаких нежностей. Я могу приспособиться.

Плавно сев, Кай опустил ноги на пол и посмотрел вперед. И правда, что Мия в нем нашла? Спустя пять лет он потерял это из виду и поймал себя на том, что задается вопросом, не было ли это следствием каких-то обстоятельств. Они оба были изгоями, одиночество пробирало до костей, и она была в опасности. На этот раз угрозой был не Кай, а все остальные.

– Я думаю, со мной она чувствует себя в безопасности. – Кай заметил, как Крунич скрыла свое удивление. – Знаю, звучит дерьмово. Я последний человек, с которым кто-либо должен чувствовать себя в безопасности, но все не совсем так, как кажется.

Доктор Крунич скрестила ноги, с любопытством разглядывая его.

– Что ты имеешь в виду?

Кай поскреб ногтем мозоль на ладони.

– Костюмы и улыбка на лице не делают вас надежным человеком. Химчистка бесполезна, когда дело доходит до драки. Тебе нужен кто-то, кто прикроет твою спину… даже если он еще больший монстр, чем то, что пытается тебя сожрать.

– Ты считаешь себя таким монстром? – спросила она без промедления.

Кай медленно вдохнул:

– Я монстр, который знает, чего хотят люди.

– А чего хотела твоя девушка, когда влюбилась в тебя?

– Перестать притворяться. – Он вспомнил ту Мию, которую встретил в лесу Черной Лощины, ту одинокую студентку колледжа, раздавленную тяжестью общественных ожиданий. – Она просто хочет быть самой собой.

– И ты даешь ей это. – Это был не вопрос, а вывод. Голос доктора звучал почти самодовольно.

Возможно, Крунич снова оказалась права. Он был настолько погружен в свои чувства, что невозможно было не понять, что чувствуют люди. Даже если он не всегда понимал это, эти озарения помогали ему выживать. Кай не был лишен обаяния, и пока он не был одержим демонами и не истекал кровью в уличной канаве, он знал, как обращать на себя внимание. Это была эмпатия, которую он принимал как должное с подросткового возраста, и она помогала ему скрывать свои самые низменные побуждения. Он чувствовал, с какими придурками стоит подраться, чтобы его не выгнали из его любимых забегаловок. У него никогда не было проблем с сексом, потому что он знал, когда грубое слово заведет женщину, а когда оттолкнет. Он обратил на это внимание и приспособился.

– Ты считаешь себя хорошим человеком? – спросила Крунич, постукивая кончиком ручки по подбородку.

Кай фыркнул:

– Я не забочусь о том, чтобы быть хорошим человеком.

Она смотрела на него не мигая, с невозмутимым выражением лица.

– Репортер спрашивает нефтяного магната, считает ли он, что его компания полезна для окружающей среды. Нефтяной магнат отвечает, что он не защитник окружающей среды. Каково, м?

Кай застонал и заерзал в кресле, снова закидывая ноги на подлокотник.

– В чем суть?

– Ты увиливаешь, – категорично заявила она. – То, что ты хочешь быть хорошим человеком, не имеет отношения к моему вопросу. На самом деле у тебя должен быть ответ, чтобы сделать вывод, что тебе все равно. Итак, я спрошу еще раз: ты считаешь себя хорошим человеком?

Уставившись в стену, Кай скрежетал зубами, пока челюсть не заболела от напряжения. Он ненавидел то, как трудно было произнести это слово – это дурацкое односложное слово, из-за которого он чувствовал себя пьяным в стельку, забредшим на воскресный пикник.

– Нет.

Это прозвучало как недовольное бормотание, но доктор его услышала. Крунич кивнула, как будто заранее знала ответ, но черты ее лица смягчились, когда она сложила руки на коленях.

– На твой взгляд, ты заслуживаешь счастья?

Его взгляд упал на руку, небрежно лежащую на бедре. Этой рукой он причинил боль многим людям. Буквально на днях он избил человека, чтобы получить информацию, а затем угрожал ему, вынуждая покинуть страну. Он также хотел убить Петра – и убил бы, если бы не появление Зверева, усмирившего его вспыльчивый нрав. У его родича, по-видимому, было лицо такое же интересное, как рекламный щит на автобусной остановке, но от одного вида этого громилы волосы Кая вставали дыбом. Теперь ему придется отбиваться от чудовища, чтобы защитить Кэлан. Больше насилия. Больше крови. Казалось, он был обречен на это – подходил для этого. Сказать, что он сожалел о своих деяниях, было бы ложью, но все-таки он не гордился ими. Это была просто жизнь, и он делал то, что было необходимо, чтобы выжить. Он никогда не думал, что заслуживает всего того дерьма, которое обрушила на него вселенная, но и лучшего он тоже не заслуживал.

– Нет. – Признание было тихим, почти сдержанным. – Я хочу добра, – признался он, – но не думаю, что заслуживаю его. Не уверен, что его вообще кто-то заслуживает.

Терапевт склонила голову набок и спросила:

– Что ты хочешь этим сказать?

Кай скривил губы, почувствовав, как в груди закипает раздражение.

– Заслуживать – глупое слово. Чтобы заслужить что-то, должен быть какой-то… – он замолчал, подыскивая подходящую фразу, – космический баланс. Кто-то же должен решать, верно? Люди создают эти системы – мораль, этику, капитализм, что угодно, – и у каждой есть свои правила. Когда происходят хорошие вещи, люди думают, что это потому, что они следовали правилам. Они думают, что их вознаграждают.

Он издал хриплый смешок, затем повернулся в кресле, его ботинки с глухим стуком опустились на пол. Он всегда был таким – беспокойным и дерганым. Упершись локтями в колени, Донован уставился на пятнистое дерево между своих ног.

– Все это чушь собачья. Когда живешь за пределами всяких систем, понимаешь это. Людей ни за что не вознаграждают. Некоторые ведут себя так, словно родились с четырехлистным клевером в заднице, в то время как другие – скользящая спичка в мире, сделанном из кремня. Одни делают разумный выбор, другие – нет, и иногда даже хороший выбор поражает тебя до глубины души. Оглядываясь назад, можно сказать, что ты ничего не заслуживаешь. Ты получаешь то, что получаешь, и думать о том, справедливо это или нет, – пустая трата времени. – Кай поднял голову, сверля Крунич горящим взглядом. – Итак, док, когда вы спрашиваете меня, считаю ли я себя хорошим человеком, заслуживаю ли я хорошего, вы задаете неправильный вопрос. Я не хороший, и я не заслуживаю хорошего, но все это не имеет значения, потому что дело не в том, чего я заслуживаю. А в том, чего я хочу.

Он услышал, как участилось ее сердцебиение, зрачки расширились, дыхание участилось, и она отпрянула. Кай отвел взгляд; он не хотел ее пугать.

Она прочистила горло, быстро приходя в себя.

– В прошлый раз ты сказал, что ценишь свою независимость больше всего на свете. Что ты жаждешь, – она пролистала свои записи, – делать все, что захочешь. – Отпустив страницу, она подняла на него глаза. – А когда я спросила, можно ли тебе позволять делать все, что ты захочешь, что ты ответил?

Кай закатил глаза:

– Я сказал «нет».

Ее губы торжествующе изогнулись.

– И почему?

Он молчал, бесстрастное выражение его лица сменилось чем-то колючим.

Она продолжала:

– Я принимаю твою критику космических арбитров и согласна с тем, что существующие системы – это искусственные барьеры, которые служат одним людям и вредят большинству других. Но если ты так аморален, как утверждаешь, то разве ты не стал бы делать все, что пожелаешь, без колебаний? Почему ты считаешь, что твоя способность следовать своим желаниям должна регулироваться?

– Потому что…

– Потому что ты считаешь некоторые из своих желаний плохими? Разрушительными? Вредными? – Она прищелкнула языком. – Для меня это звучит как моральная оценка, Кай.

– У этого есть последствия, – выдавил он.

– Конечно! – Она взмахнула ручкой в воздухе. – Но тот, кто заботится только о своих желаниях, не позволит последствиям остановить его! Как ты думаешь, откуда у нас берутся серийные убийцы? Гангстеры? Руководители? Политики? – Она откинулась на спинку стула, ее плечи расслабились. – Зачем скрывать худшие стороны себя, если ты не заботишься о том, чтобы быть хорошим?

Кай сокрушенно опустил голову. На мгновение он подумал о том, чтобы передать Кэлан врагам и умыть руки. Обычно безопасность Мии стояла выше чьей-либо жизни, но он знал, что цена некоторых жертв все же слишком велика. Его детство оборвалось из-за убийства родителей, а со смертью Элис рухнула всякая надежда собрать себя по кусочкам. Последние пятнадцать лет он жил, руководствуясь чистым инстинктом – бездумным, реактивным, – но так больше не могло продолжаться. Мия потребовала, чтобы он посмотрел в зеркало, и то, что видел, приняло облик пятнадцатилетней девочки, у которой было слишком много секретов для ее худеньких плеч. Он не мог ее предать. Его отражение никогда бы его не простило, и Мия тоже.

– Отличная работа, – сухо поздравил он. – Вы убедили меня, что я не полный кусок дерьма.

Христина Крунич усмехнулась, словно наслаждаясь.

– Ты забыл, кто входит в число моих клиентов? Доверься мне. Ты не такой Большой Злой Волк, каким себя считаешь.

Губы Кая дрогнули, и он мрачно рассмеялся.

Она удивленно моргнула в ответ.

– Что?

– Ничего. – Он встал с кресла. – Думаю, на сегодня мы закончили.

Она щелкнула ручкой – нервный тик, как он заметил.

– Хорошо. Скоро увидимся. Полагаю, в то же время?

Кай кивнул, роясь в своем потрепанном бумажнике, и его взгляд упал на сиреневую поздравительную открытку. Он положил деньги рядом с вазой для конфет на край стола, затем схватил куртку.

– Увидимся, док.

Исчезая за дверью, он почувствовал, что она пытается разгадать смысл его смеха. Не важно, – подумал он.

Большой Злой Волк был призраком, от которого он никогда не откажется.