Кай уставился на картонку, протянутую солдатом в конце вагона. Края обтрепались в тех местах, где бумага была оторвана. Его последний сон закончился здесь, вонь грязи, дерьма и крови окутала Кая тошнотворным шлейфом. Крюки для мяса. Тела. Стены были испачканы внутренностями.

Но Мии уже не было.

Вагон содрогался, когда металл скрежетал о металл, но солдат был темным пятном, его огненные глаза не отрывались от Кая. Они манили его. Голова солдата покачивалась в такт движению поезда, но рука оставалась вытянутой. Он сжал потрепанную картонку в пальцах, словно собирал остатки сил исключительно для этой задачи. Кай еще раз окинул взглядом внешность мужчины – потрескавшиеся губы, заросший щетиной подбородок, заострившиеся от недоедания черты лица и нечесаные черные волосы, спадавшие на плечи. Они были похожи, Кай и солдат, хотя последний был ниже ростом, стройнее и не старше двадцати лет.

Взгляд Кая опустился на то, что держал солдат. Темнота поезда стирала краски, как отбеливатель стирает кровь, но ни с чем нельзя было спутать бледно-сиреневый цвет, обтрепанные уголки и складки, которые Кай сделал собственноручно, складывая и перекладывая свой самый дорогой подарок. Единственная частичка Элис, которая у него осталась.

Кай вырвал открытку из пальцев солдата, чувствуя, как леденеют его вены.

– Что это, черт возьми, такое?

Солдат молча смотрел на него в ответ. Кай доставал открытку из бумажника только для того, чтобы напомнить себе, каково это – принадлежать кому-то, жаждая призрачного прикосновения. Он не мог поступить иначе. Повинуясь привычке, он развернул обрывок открытки, пробежавшись глазами по каждой неровной черточке последнего подарка Элис.

«С днем рождения, Кай Донован».

В тот день, когда он присоединился к семье Элис и получил ее фамилию.

– Как она к тебе попала? – Кай казался таким кротким, таким неуверенным в себе. Ушел тот человек, который угрожал с улыбкой и уверенностью бога, ставшего плотью.

Тем не менее его вопрос не получил ответа, солдат был спокоен в своем смирении. В конце концов, это был сон. Сила тела Кая была здесь бесполезна.

Впервые с момента их встречи губы солдата дрогнули. Тень узнавания искривила его шелушащиеся губы, а подбородок приподнялся в жесте, который был одновременно и приветствием, и прощанием.

Поезд сорвался с рельсов, вокруг воцарилась чернота, и желудок Кая подскочил к горлу, когда он упал. Он ударился об землю, которая должна была быть твердой, но мягкая трава и теплый мех смягчили его внезапное падение. Когда он выпрямился, его хвост взметнулся вверх, чтобы сохранить равновесие, и Кай оказался на четырех лапах. Он был маленьким, всего лишь волчонком, с толстыми и нескоординированными конечностями. С пылкостью юности он направился через луг на запах своих сородичей.

В зарослях рогоза его ждала женщина. Черты ее лица были размыты, но Донован узнал ее длинные растрепанные черные волосы, разрез глаз и изгиб локтя, когда она уперла руку в бедро. Позади нее мужчина внимательно вглядывался в лес. Высокий, гибкий и широкоплечий, он был словно высечен из камня с острыми углами. Его темные волосы были не холодного оттенка, как у женщины, а теплого, как жареный кофе. Кай унаследовал мех женщины – такую же растрепанную гриву, как у мужчины в вагоне поезда. Ее глаза были такими же, как у солдата, и их огненный блеск передался Каю, чтобы однажды он смог заманить Сновидицу в ловушку одним-единственным обжигающим взглядом. Но Кай также обладал настороженностью и таким же недоверием к тому, что исходило из темных просветов между деревьями.

Это были его родители, и они ждали его.

Как бы сильно Кай ни напрягал лапы, они оставались на расстоянии, терпеливо ожидая, что он их догонит. Он заставлял себя двигаться быстрее, пока его передние лапы не взлетели вверх, а задние не удлинились. Он взмахнул руками – худенькими, безукоризненными детскими руками, – и когда его тело наконец зашагало, родители, словно призраки, скрылись в зарослях рогоза. Кай споткнулся и остановился, пробираясь сквозь изумрудные стебли, из-за своего небольшого роста. Раздражение переросло в досаду, которая переросла в нетерпение по мере того, как количество волокнистых лезвий становилось все больше и больше… пока наконец рогоз не раздвинулся и не показались два крупных волка, один черный как смоль, а другой темно-коричневый. Заметив своего сына, они побежали в лес, а мальчик следовал за ними по пятам.

Тогда Кай вспомнил об этом несоответствии. Он никогда не мог идти в ногу с ними. Всегда существовал разрыв, грызущая пропасть между тем, кем он себя считал, и тем, кем должен был быть. Его родители за него не решали, был ли он зачинщиком или обманщиком, мальчишкой или богом. Он был таким же, как они, и в то же время нет, всю свою жизнь он провел, задаваясь вопросом, не потерял ли он единственных людей, способных понять его противоречивую натуру. Ему и в голову не приходило, что у них вообще не было внутренних разногласий. Возможно, то, что они были волками в человеческом обличье, никогда их не пугало. Кай родился с чем-то другим внутри себя – наследием, которое превосходило расу и кровь.

Оглушительный треск пронзил небо. Упало тело, тяжелое и безвольное, а затем рядом с ним другое. Дыхание было прерывистым, языки вывалились, глаза широко открыты. Покрытая шерстью грудная клетка напрягалась, чтобы удержать бешено бьющееся сердце, легкие вздымались, чтобы вернуть в них жизнь, как будто воздух мог подействовать как амброзия.

Но Кай знал, что это невозможно.

Он никогда не смог бы идти с ними в ногу. Всегда существовала разобщенность, грызущая пропасть…

Теперь она отделяла жизнь от смерти. Ребенка от родителей. Человека от волка.

Сдавленный всхлип вырвался из горла Кая, когда он споткнулся о безжизненные тела двух волков. Под ними растеклась красная лужица, их жизненная сила окрасилась в цвет глаз его предков. Кровь потекла ручьем, насыщая землю железом.

Оскалив зубы, Кай сосредоточил свое внимание на источнике выстрелов – запах смерти стал невидимой ниточкой, ведущей прямо к убийцам его родителей. Ослепленный яростью, он бросился вниз по этому следу. Разъяренный бог разрушения, который прятался внутри Кая, рвался наружу, жаждущий мести. Полный горя рев разорвал воздух, когда он бросился на того, кто держал винтовку. Охотник пошатнулся, и Кай, оттолкнувшись от его наклонного бедра, вцепился в его торс, одной рукой схватив за широкое плечо, а другой ударив мужчину по лицу. Пальцы впились в плоть, и Кай вонзил зубы в шею мужчины в отчаянной попытке добраться до яремной вены. Дикий, охваченный паникой, безумный, он грыз, и грыз, и грыз, словно это могло что-то исправить. Медь наполнила его рот, но это не помогло заглушить острый привкус печали, поэтому Кай впивался глубже, наполняя себя еще большим количеством крови, отчаянно пытаясь заглушить боль. Он не слышал, как мужчина звал на помощь, умоляя его пощадить. Если бы Кай хоть на секунду задумался, он бы увидел приближающегося человека.

Что-то твердое и плоское ударило Кая по затылку. Испытывая головокружение, он ослабил хватку, но не сдался. Приклад винтовки второго охотника снова обрушился на него, и на этот раз Кай почувствовал хруст между ушами. Его конечности ослабли, и он рухнул на лесную подстилку.

Зрение затуманилось, словно его глаза затянуло пленкой. Задыхаясь, Донован попытался поднять голову, но она была слишком тяжелой для ребенка – тяжелее самой жизни. Он ударился спиной об землю, что вызвало волну тошноты и пронизывающей до костей боли в позвоночнике. Он попытался пробиться сквозь туман, сосредоточившись на том, чтобы сжать кулаки. Теперь они стали больше, костяшки пальцев затвердели от бесконечных потасовок в подворотнях, ладони огрубели от многолетнего труда, руки натренировались в драках и сексе. Он снова стал мужчиной, но от него мало что осталось.

Сжав зубы, Кай заставил шею выдержать вес черепа. Он повел плечами, борясь с обмороком, и его взгляд постепенно сфокусировался на маленькой фигурке.

Он увидел себя – мальчика лет десяти, стоящего над двумя мертвыми волками.

Его родителями.

Лицо мальчика было все в синяках, волосы спутались и стали липкими от крови, стекавшей по шее и туловищу. Его взгляд был устремлен вдаль, а на земле уже лежало гниющее мясо. Мясо, которое когда-то было чем-то большим. Кем-то большим.

Мальчик тоже хотел стать мясом. Но его сердце продолжало биться, заставляя жизнь и дух течь по венам. Эта чертова опухоль у него в груди – пульсирующая злокачественная опухоль, неистово настаивающая на том, чтобы он жил.

Прерывистое дыхание Кая отдавалось в ушах, пульс бешено колотился, когда он корчился от неподвижности. Он был бесполезен, бессилен, груда боли и раздоров, опустошенных потерей. Раздавленный невидимой силой, которой не было названия, он сдался перед неизбежностью, открывшейся перед ним. Прошлое цеплялось за него, как рыболовный крючок, и оно могло разорвать его на куски.

Кай мог лишь беспомощно наблюдать, как мальчик, залитый кровью, повернулся, чтобы поприветствовать мужчину, которым ему предстояло стать.