Боря Шварц сам пожелал ехать в лагерь, о чем заранее предупредил родителей, чтобы они успели морально подготовиться и добыть путевку. С последним проблем не было – в институте, где работал отец, ему каждый год предлагали путевку в пионерлагерь, причем в любой в области, на выбор. Отец не отказывался, но в тот же день отдавал ее кому-нибудь из знакомых.

Боря за свои четырнадцать лет в лагере ни разу не побывал и бывать еще месяц назад не собирался, а теперь, укладывая в кармашек просторного чемодана рулоны пластыря, пузырьки с йодом и с зеленкой, а также хрустящую упаковку с бинтом, он иронично рассуждал сам с собой: «Интересно, будут бить или все ограничится издевками, как обычно?»

Родители стояли над душой, разделяли его тревоги и привычно отводили душу в препирательствах друг с другом. Мать по списку проверяла взятые лекарства, а отец был категорически против даже простой зеленки.

– И зачем ему, скажи на милость, вся эта ерундистика? – вздымая руки к потолку и выдвигая до предела покрытый рыжеватой щетиной подбородок, воскликнул отец. – Соня, ты что, не понимаешь, что только пугаешь ребенка? Да ты заранее настраиваешь нашего сына на нечто ужасное! И потом, там не дикий лес, есть доктор и медсестра, медчасть, наконец.

– Ой, будто ты не знаешь нашего сына! – закричала в ответ мама – говорить тихо она не умела. – Он отвлечется, задумается и истечет кровью, прежде чем доктор вообще узнает о нем!.. Борюсик, сыночка, ну зачем тебе сдался этот босяцкий лагерь? У тебя, слава богу, полно родни в хороших теплых местах, они все ждут нас в гости. И как ты им прикажешь объяснить, почему мы не едем?

– Поезжайте сами, без меня, – неосмотрительно брякнул Боря.

Мать схватилась за голову.

– Чтобы мы с отцом поехали без тебя?! Да нас там сочтут двумя безумцами, которые засунули единственного сына в какое-то дикое место на целый месяц! Я даже не буду знать, жив ты пока или уже нет!

– Соня, что ты говоришь?! – перешел на крик теперь и отец. – Как можно было ляпнуть такое?!

– А как можно было принести домой эту поганую путевку? Приличное место лагерем не назовут! Через месяц мы не узнаем собственного сына!.. Если вообще…

Тут мать закрыла ладонями лицо и стала содрогаться всем телом. Затем деловито оттолкнула Борю и начала сама заново укладывать вещи в чемодан. Руки ее ходили ходуном, она украдкой целовала каждую накрахмаленную футболку и продолжала наставлять сына:

– Борюсик, умоляю, будут бить – кричи! Во всю силу кричи – хулиганы всегда боятся шума. Но не отбивайся, заклинаю тебя, сыночка! Хулиганов этим только раззадоришь, а вдобавок повредишь руки.

– Зачем ему руки, мать? – захохотал отец и устало уронил свои собственные. – Он разве у нас пианист? Или шахматист?

– Ой, Миша, не бей по живому, имей сострадание, оставь мне хотя бы надежду. Боря – умный мальчик, и если еще решит стать пианистом, то быстро догонит и перегонит всех этих лауреатов, так что руки ему еще пригодятся. Я так и скажу начальнику лагеря по телефону: «За руки моего сына вы отвечаете головой!»

Борис улыбнулся, не забыв предварительно отвернуться. Мамуля так печется о его руках, самых, по его мнению, заурядных… Интересно, беспокоит ли ее так же нос сына, или она не стала бы возражать, чтобы его разок основательно расквасили? Вот сам Боря своим носом очень дорожил и собирался в случае конфликта защищать в первую очередь именно его.

Началось это, когда еще жив был Шмундик, пес породы болонка. Боря гулял с ним по району, наблюдал и удивлялся, что Шмундик от одних людей шарахается, хотя они просто проходят мимо, а к другим готов без промедления запрыгнуть на ручки и вылизать лицо. Но он всегда первым делом обнюхивает человека – получается, все дело в запахах? Фантазия Бориса разгулялась. Насколько проще жилось бы людям, если бы они научились черпать информацию из запахов! Могли бы убежать от опасного человека, к примеру, не связываться с тем, с кем не стоит связываться. Или человеческие носы к этому неспособны?

Чтобы прояснить этот вопрос, мальчик принялся тренировать обоняние. Начал с малого, с трех-пяти запахов в день. К примеру, книга, столешница, глиняная чашка, шерстяная кофта, листок домашнего цветка. Обнюхивал, пытался описать запах, классифицировать его по цвету и по шкале от «жарко» до «холодно». На прогулке экспериментировал, смешивал растертую землю с листьями, добавлял пару шерстинок Шмундика, пытался понять, как эти запахи друг друга дополняют. Нагружал свой нос постоянно, так что мамуля даже заподозрила у него хронический насморк. Пришлось объясниться.

– В древности врачи могли определить болезнь по запаху, – разглагольствовал Борис перед несколько ошарашенными родителями. – Запах появляется раньше всего, до остальных симптомов. Человек чувствовал себя совершенно здоровым, но врач, принюхавшись, мог точно сказать, через сколько месяцев или недель он умрет.

Отец привычно вздымал руки, мать сокрушенно качала головой и цокала языком. Они переглянулись, словно спрашивая друг у друга, при чем же здесь их сын.

– Ты хочешь быть доктором, Борюсик? – с осторожной надеждой уточнила мама. – Тогда мне стоит как можно скорее связаться с нашим дядей Фимой и все разузнать, ведь это, скажу я тебе, непростое дело.

– Я еще не решил, – уклонился Боря.

– Может, парфюмером? – выдвинул свою догадку отец.

Мальчик даже поморщился от такого предположения.

– Точно нет. Мне нравятся только натуральные запахи, а мамин флакончик с духами едва не прикончил мой нос.

– Чудесные духи, подарок твоего папы, – обиделась за флакончик мама.

В Бориной комнате под тахтой в старом чемодане хранилась его тайная коллекция. Родителям о ней точно знать не стоило, иначе увлечение сына озаботило бы их куда больше. Хотя ничего постыдного там не было, просто кусочки ваты в тщательно запечатанных пробирках (отец по просьбе сына добыл на работе) с зашифрованными надписями. Каждый раз, когда Боря садился смотреть фильм по телевизору или ходил в кино, он засовывал куски ваты себе под мышки – мать все поражалась, что вата из шкафчика в ванной тает, будто сахарная. Потом анализировал и убеждался, что просмотр детектива дает совсем другой запах, нежели легкомысленная комедия, фильм о войне ни за что не спутать с концертом ко Дню милиции, а аромат спортивного состязания не имеет ничего общего с индийским двухсерийным боевиком «Месть и закон», пересмотренным в кино семь раз. Одни запахи держатся дольше, другие оказались нестойкими.

И понемногу Боря начал чуять то, чего вроде и не должен был. Подходя к человеку, он умом понимал, что тот пахнет как все, разве что чуточку лучше или хуже, а между тем шварцевский нос уже выдавал полное досье на человека, переводя его на язык освоенных мальчиком запахов и аналогий с ними. Теперь он куда лучше понимал Шмундика.

Через два года объекты для изучения начали иссякать. В особой тетрадке накопился целый перечень того, что стоило обнюхать, но было Борису пока недоступно. Он не роптал, но переживал за дело. Очень хотелось побывать в больнице в разных отделениях, сохранить носом запахи тяжелобольных, а подмышками – свою реакцию на их страдания. Боря всерьез перебирал варианты: заболеть самому или под видом потенциального студента медвуза напроситься на экскурсию к легендарному дяде Фиме, возглавляющему отделение Боткинской больницы в Ленинграде?

В начале мая, возвращаясь из школы, он встретил Костю Воронова. Костян был сыном сотрудника института Бориного отца, а также закадычного друга, в гости к Шварцам старший Воронов всегда приходил вместе с сыном. С Борей они были одногодками и не то чтобы дружили, но точно были добрыми приятелями. Они обменивались книгами, если удавалось раздобыть что-нибудь дефицитное, обсуждали новые кинофильмы.

В эту встречу, чтобы нормально поболтать, они укрылись в парадной – солнце уже палило во всю мощь.

– Куда на лето собираешься? – под конец беседы, содержание которой Боря быстро забыл, спросил его Костян.

Шварц без особого энтузиазма ответил:

– На Украину, к маминой родне. А ты?

– В лагерь, как всегда, – куда более оживленно ответил Воронов. – В этот раз батя взял путевки сразу на три смены – из-за Олимпиады, думаю, потому что много иностранцев в Ленинград приедет. Наверное, боится, что я стану выменивать у них значки на жвачку. А я что? Я доволен.

Борис смотрел на приятеля в некотором замешательстве, стараясь не подпустить в свой взгляд неуместное сочувствие. От матери он знал, что пионерский лагерь – место потенциально опасное, там «мальчику из приличного семейства» приходится несладко. Чего же Костян так радуется?

– А что там, в лагере? – решил Боря прояснить этот вопрос.

– А ты не был, что ли?.. Ну, чувак, там здорово. Подальше от родителей, свобода, своя компашка. Конечно, много начальства – воспиталки, вожатые, – но зато, как они уснут, начинается житуха! Можно в комнате страшилки рассказывать, девчонок пугать или вообще по лагерю шастать. Мы с пацанами даже купаться ходили, а днем за территорию смывались. – Тут Воронов вдруг резко оборвал свою речь, поскучнел лицом и сказал: – Но вообще-то тебе, Борян, я в лагерь ехать не советую. Нечего тебе там делать.

– Почему это? – тут же спросил Борис, который на дух не выносил запретительных советов.

– Ну-у-у… – протянул Костян, окинул взглядом фигуру Шварца и говорить напрямую постеснялся. – Понимаешь, ты не такой, как все. А таких в лагере не любят. Могут и «велосипедик» устроить – ночью ваты между пальцами ног напихают и подожгут. Ты уж лучше к родственникам…

Вечером того же дня, дождавшись отца с работы, Боря попросил достать ему путевку в пионерлагерь. Трусом Шварц не был, хотя и нарываться просто так не любил. Но он заранее предвкушал, сколько интересных запахов узнает и проанализирует в лагере, как бы ни сложилось там его пребывание. Ведь ложиться спать вечером с перспективой проснуться с пылающими ногами – это совсем не то, что смотреть страшный фильм по телевизору. Дело определенно того стоит.

Но была и другая причина: Боря очень хотел похудеть. Ему давно надоело выглядеть этаким увальнем, слоном в посудной лавке. А чего стоили уроки физкультуры, когда учитель в самом начале урока, чтобы поднять собственное неважнецкое с утра настроение, отправлял его на канат или прыгать через козла, а сам прикрывал рот рукой, заранее пряча усмешку! Он дожидался момента, когда измученный мальчик без сил слетал, обдирая руки и живот, с каната или заваливался на бок вместе с козлом, и объявлял как бы сочувственно:

– Да, Шварц, большой спорт не для тебя! – Потом выдерживал паузу (класс в предвкушении затаивал дыхание) и добавлял: – Впрочем, малый – тоже.

Одноклассники привычно умирали от хохота, а Борис до конца дня ощущал себя так, будто кости его превратились в желе, а ручку в подрагивающей руке приходилось даже придерживать подбородком.

Самое обидное то, что Шварц не был обжорой и вообще к еде относился равнодушно, мог начисто забыть о ней, увлекшись очередной теорией, связанной с обонянием. Но куда деваться, если у мамы начинается мигрень, когда он по неясной ей причине не доедает пятый пирожок? А отказавшись от супа, можно было легко оказаться в постели с градусником под мышкой. Когда-то выручал Шмундик, но потом его не стало.

Конечно, Борис мог бы спускать свой обед в унитаз, но… не мог. Бабушка, мамина мама, пережила блокаду Ленинграда. Хлеб она ела над газеткой, чтобы потом аккуратно ссыпать в рот все до последней крошки, да еще и пальцем проверяла, не осталось ли чего. Она часто повторяла внуку:

– Боренька, ни одна ложка супа и ни один, даже крохотный кусочек хлеба не должны пропасть зря. В войну от таких ложки и кусочка зависело, будет человек жить или нет.

Борис это накрепко запомнил и продуктами не разбрасывался. Другое дело – отдать их тому, кому нужнее, а именно – бездомным животным или птицам. Из дома он всегда выходил с набитыми карманами. Если случалось пойти куда-нибудь с родителями, то они очень удивлялись, почему, стоит им выйти из парадной, к их сыну тут же спешат со всех лап пушистые обитательницы подвалов и несутся от помоек псы всевозможных размеров и окрасов.

– Они чуют, что я хорошо отношусь к ним и никогда не обижу, – пояснял Боря родителям.

– Хм, не знал, что у птиц есть нюх, – нарочито удивлялся отец, стирая с лысины метки от реющей над их головами голубиной стаи.

Он-то все понимал и временами, собравшись с духом, даже пытался беседовать с женой насчет диеты сына. Бесполезно.

Теперь у Бориса появилась надежда. В лагере он будет спасен от мамулиных запеканок, пирогов, штруделей и шарлоток. Будет есть столько, сколько требует организм, остальное раздавать или оставлять на столе. А еще займется спортом и назад вернется другим человеком. Думая об этом, парень даже улыбался в предвкушении благодатных перемен.

И вот он уже стоял у автобуса, прикидывая в уме, достаточно ли ваты и пробирок прихватил и можно ли будет позвонить из лагеря, попросить отца подкинуть еще в родительскую субботу.

– В лагере есть телефон? – спросил он скорее сам себя, чем родителей.

– Разумеется, в кабинете начальника есть на всякий пожарный случай, – ответил отец.

Он явно не подумал над своим ответом, потому что мать громко застонала и обеими руками вцепилась в плечи сына.

– Боря, сыночка, ты вообще в курсе, что просто убиваешь сейчас свою маму?! Хотя бы пообещай, что немедленно позвонишь нам, если тебя станут обижать! И будешь сидеть в кабинете начальника лагеря, пока мы с отцом не примчимся за тобой!

– Забаррикадируешься там, – подсказал с улыбкой отец, но мать юмора не разделила.

– Умоляю, при любой опасности тут же обращайся к кому-нибудь из старших! Спрашивай совета, проси о помощи – им не нужны несчастные случаи. Помни, что одна голова хорошо…

– …а две – шизофрения, – подхватил отец. – Полезай, Борис, в автобус.

Боря благодарно чмокнул отца в щеку и вытерпел бесконечно долгое материнское объятие. Он последним поднялся по ступенькам в автобус и тут же за спиной хрупкой девушки, которая вслух пересчитывала пионеров, уронил на первое сиденье раздувшуюся от выпечки материнскую сумку. Пластырь со своей фамилией он оторвал загодя, еще по пути на точку сбора. Начало было положено.

Со своим решением бегать по утрам Шварц тоже затягивать не стал, хотя ему не удалось получить на это четкого разрешения от вожатых. Красивая девушка Светлана была слишком нерешительной, пахла первоцветами и растертыми в руках едва вылупившимися листочками липы. А вот вожатый Игорь Андреевич Боре совсем не понравился – от него разило мускусом, вымоченным веником и тем острым запахом, который появляется у кошки, если ее хорошенько разозлить или испугать. Шварц сразу решил, что во избежание конфликтов будет держаться подальше от этого вожатого.

На вторую ночь в лагере он проснулся раньше подъема и посмотрел на часы. Они показали половину пятого утра, солнце уже давно встало. Борис с удовлетворением понял, что выспался, а то в первую ночь его постоянно будил странный стук на улице.

Нет, Боря не боялся, он был уверен, что это вожатый решил хорошенько припугнуть их всех, чтобы не носились по ночам по лагерю. Сначала рассказал историю про медсестру со шприцем, а потом для закрепления эффекта выходил время от времени из своей комнаты покурить или еще что, а заодно стучал под окнами комнат.

Борис сполз с кровати и начал одеваться, стараясь не шуметь, но получалось плохо – деревянный пол нещадно скрипел под его весом. Он натянул тренировочные штаны и футболку, обулся… и вдруг заметил, что за его действиями внимательно наблюдает мальчик, сидящий в обнимку с собственными коленками на кровати через проход. Шварц знал только его имя – Антон – и то, что ему всего двенадцать, но почему-то во втором отряде для него не нашлось места. Антон был тихим, застенчивым и совершенно незаметным пацаном, но сейчас выглядел глубоко несчастным, едва не плачущим. По дому, что ли, заскучал?

Боря на цыпочках прошел мимо кровати Антона, шепнув:

– Чего сидишь? Спи давай!

И ощутил вдруг режущие ноздри едкие запахи муравьиной кислоты и гниющих фруктов. Еще вчера ничем подобным от мальчишки не пахло.

– Ты куда, в тубзик? – совсем тихо спросил Антон.

– Нет, я…

Тут только Боря сообразил, что пацан до смерти перепуган. Он быстро исправился:

– Ну да, туда.

– Меня подождешь? – мигом оживился Антон.

– Ага. Жду.

Мальчик скатился с кровати, сунул узкие ступни в кеды, вытащил откуда-то и натянул на себя хэбэшный свитер, который был ему почти до колен. Всем видом показал, что готов идти.

Вместе они спустились с каменного крыльца главного входа и поежились на утреннем ветерке. Антон шел вплотную к Борису, задевал его острым плечом и озирался украдкой. Теперь от него пахло мокрой шерстью и стоялой водой. Шварц скрипнул зубами в адрес вожатого с его страшными историями.

Когда они обогнули корпус и почти дошли до туалета, бедный пацан так и рванул в его недра на предельной скорости. Борис же застыл на месте. Хоть туалет и был новым, как и все в «Олимпийце», его запашок оскорблял деликатный шварцевский нюх. Он решил дождаться мальчишку на оптимальном расстоянии, проводить обратно до корпуса, а потом уже вернуться к своему плану.

Сначала он смотрел на окна корпуса, где спят девочки, но думал только об одной из них – о Рите Осиповой. Вспомнил, как неожиданно радостно ему было вчера почти в такое же время случайно столкнуться с ней. Хотелось снова заглянуть в ее глаза, которым он в первый же миг знакомства подобрал удачное определение «папоротник в янтаре», полюбоваться на длинную толстую светло-каштановую косу, на солнце почти красную. А как приятно пахло от нее сердцевиной белого гриба, натертым яблоком и первым снегом! И немного борщом, он заметил, что этот запах появляется, когда девочка огорчена или волнуется. Интересно, спит ли она сейчас? А вдруг смотрит в окно и думает, чего этот жирдяй сюда пялится? Боря поскорее отвернулся и стал глядеть в сторону главного корпуса.

Тут вышел из домика Антон с блаженной улыбкой на узком лице, сделал шаг в сторону Бориса… и вдруг дернулся назад, влепился спиной в стену туалета и забился так, будто тонет в ней. Рот его широко распахнулся, Антон негромко засипел. Он смотрел на что-то за спиной Бориса, и тот поспешил оглянуться. Он знал, конечно, подобный прикол, но уж точно не ждал его от этого шибздика, которому только что помог.

И Шварц увидел, как вдоль корпуса неспешно движется высокая безголовая фигура в белом халате. Халат расходился колоколом и доходил почти до земли. В одной руке, опущенной, что-то металлически поблескивало, вторая рука была приподнята на уровень груди. Размахнувшись, фигура что-то швырнула в сторону комнаты девочек, и раздалось негромкое звяканье мелких камушков о стекло и подоконник. Мгновение ничего не происходило, а потом послышались крики и чей-то тонкий надсадный визг. А фигура все так же неторопливо опустила руку вдоль тела и проследовала в сторону лагерного лазарета.

Боря хотел побежать следом. Безголовой фигуры он не особо-то испугался, сразу понял, что это розыгрыш. Но глянул на Антона и сообразил, чем нужно заняться в первую очередь – позаботиться о мальчике, который явно не в себе. Он вжимался в стену и таращил глаза туда, где уже никого не было.

Шварц без особого труда подхватил его тщедушное тельце и тяжело зашагал в сторону главного корпуса. Во время ознакомительной прогулки Светлана Васильевна специально показала им, где комнаты врача и медсестры на случай, если кому-нибудь понадобится ночью помощь. Тогда он еще подумал, что такое вряд ли случится. Медсестра выбежала ему навстречу – наверняка тоже услышала крики. Боря кратко ввел ее в курс дела, положил почти бесчувственного Антона на банкетку в холле, а потом поспешил к своему корпусу.

Там у главного входа на скамейке сидели рядком пять девочек, все растрепанные, впопыхах одетые. Рита пристроилась с самого края. Она пыталась плести косу, но пальцы дрожали, и прядки волос выскальзывали, путались. Боря, который до этого момента был полон кипучей энергии, растерялся, увидев ее такой, уронил руки вдоль тела и врос в землю.

Тут же к нему подскочил высокий чернобровый Серега Бердик. Его по понятным причинам дразнили Брежневым (не при вожатых, конечно). В первый день Сергей сильно донимал Бориса, и тот изнывал – даже не от подколок, а потому что от парня мерзко пахло палеными ногтями. Потом он вроде отстал, а теперь снова налетел. Толкнул в грудь, заорал:

– А покажи нам, Боисик, свои ботиночки! Живо задрал ножку! Ну?!

Шварц тупо смотрел на него и не шевелился.

– Это не он! – крикнула с места Рита. – Тот был выше.

– Да отвянь ты! Пусть ноги показывает! Уронить его, что ли, ребят?

Подошли другие пацаны с самыми мрачными лицами, но тут откуда-то выскочил Васильев и рявкнул:

– Так, отошли от него, в темпе! И вообще, угомонились все! Сюда Самурай чешет!

– А что ты его вечно защищаешь, Димон? – почти прорычал Бердик. – Шварца в спальне не было, когда все случилось.

Дима открыл было рот, потом закрыл и сделал нечто странное – присел на корточки и торопливо ощупал тренировочные штаны и кеды Бориса. Потом вскочил и выкинул руку вперед, так что ладонь мазнула по губам Бердика.

– Вот, убедись. Сухое все.

Борис ощущал себя как в абсурдном сне, даже помотал головой, отгоняя морок.

Тут из-за угла показался наспех одетый Самурай, за ним шли старшая пионервожатая в шелковом халате и еще куча народа. Были среди них сердитый Игорь и бледная от волнения Светлана.

– Все здесь? – гаркнул начальник лагеря. – Нет? Так, Раиса Евгеньевна, – это он обратился к старшей пионервожатой, – выведите всех из корпуса и постройте в шеренгу. Вы! – развернулся он к вожатым и воспитательнице первого отряда. – Приступайте к осмотру корпуса и проверке чемоданов.

Шварц понял из всего сказанного, что грядет большой шмон, и испугался за судьбу своих пробирок. Но больше всего пугала полная неопределенность. Он машинально встал на плиточную дорожку перед корпусом, где они всегда строились. Рядом занял место Васильев, и Борис сразу спросил его:

– Дим, что происходит?

– А ты вообще куда ходил-то? – ответил тот вопросом на вопрос.

– Да в тубзик – Антон боялся идти один. А вообще собирался на пробежку.

– Так ты не видел?..

– Эту якобы медсестру? Видел. Антон от страха отрубился, я отнес его в главный корпус.

– Ага, отлично, значит, свидетель есть, на тебя не повесят. А мы пытались преследовать это чучело в халате, выскочили за ним на берег. Только оно по воде прошлепало, за пирс заскочило и пропало, будто сквозь землю провалилось. Ну или сквозь воду.

– Погоди, не может быть! – разволновался Шварц. – Оно же в сторону лазарета пошло, никто его не преследовал. Я хотел, но Антон…

– Тут странность, – помрачнел, призадумался Васильев. – Фигура в белом халате появилась сразу с двух сторон корпуса, одновременно. Мы спали, потом услышали, как камушки бьются в окно, и тут же девчонки завопили. Мы бросились кто к девчонкам, кто к окнам. Некоторые повыскакивали и попытались преследовать чучело. Потом только разобрались, что было еще и другое. Бред какой-то, верно?

К ним бочком приблизилась Осипова. Она уже успокоилась немного, но все равно дрожала и ежилась, будто замерзла. Шварц пожалел, что не может сбегать за чем-нибудь теплым – один из кухонных работников сейчас охранял вход и посматривал на пионеров очень подозрительно.

– Шмон-то зачем? – спросил Борис в пространство.

– Ну ищут намек на подготовку к карнавалу, наверное. Но почему нас самых первых?..

– Тот человек был очень высокий, – наконец вступила в разговор Рита и сразу оживилась, порозовела. – То есть не очень, просто как взрослый мужчина. А самые высокие все – в нашем отряде.

– У него халат был стянут на макушке, поэтому он и казался высоким, – влез в разговор еще один парень, Юра Баранов, и тут же в возбуждении перебежал к другой группке, не дожидаясь ответа.

Рита решительно замотала головой.

– Нет. Я видела его походку – такой энергичный и широкий шаг может быть только у взрослого. И у молодого – старые ходят иначе.

Боре почему-то стало приятно, что она такая наблюдательная.

– Это не мог быть Игорь Андреевич? – шепотом спросил Шварц.

У Риты округлились глаза.

– Мог. Но кто тогда второй?

– Ты допускаешь, что там мог быть наш вожатый? – поразился Димка, его брови совсем уползли под растрепанную челку.

Рита как будто загляделась на него или задумалась, но потом сосредоточилась и кивнула.

– Я точно знаю, что историю про медсестру со шприцем Игорь сочинил прямо тогда, в комнате. Хотел испугать нас, чтобы мы угомонились и уснули, потом очень гордился собой. А Светочка его ругала за это.

– Ну история про медсестру уже стала всеобщим достоянием, ее теперь любой октябренок из пятого отряда перескажет, еще и с новыми деталями, – хохотнул Димка.

– С какими деталями? – тут же спросила Осипова.

– Ну в столовой я слышал вариант с черными занавесками, – ответил Васильев, не обратив внимания на то, что Боря слегка толкнул его в бок, мол, помалкивай. – Вроде как, когда какой-нибудь ребенок совсем слабел, возле его кровати вешали на окна черные занавески – наверное, в знак того, что можно качать хоть всю кровь, не жалко, и поторопиться с этим делом, пока живой.

Шварц лишь тяжело вздохнул. Димка Васильев, без сомнения, был отличным парнем, от него пахло теплым камнем, свежим хлебом, березовым соком и спокойным морем на закате. Он мечтал стать геологом, как его родители, бродить по дорогам, петь под гитару свои и чужие песни. И Боря был благодарен ему за своевременное заступничество, хотя к благодарности примешивалась изрядная доля сердитого стыда. Но, увы, Васильев был толстокожим. Сейчас, когда вокруг были ребята и все понимали, что стали жертвами дурного розыгрыша, Рита и не думала бояться, но потом, ночью, она обязательно вспомнит об этих занавесках или увидит их в неспокойном сне. Димка об этом не подумал.

Впрочем, и сейчас глаза ее расширились, в лице появилось что-то беспомощное, жалобное. Пахнуло свежесваренным борщом и растертой в ладонях черемухой. И тогда Борис понял, что должен отомстить за нее. Он по натуре не был злым парнем, не проникался ненавистью даже к тем, кто травил его за полноту, картавость и прочие странности поведения. Нет, таких он скорее жалел, особенно в последнее время, когда научился чувствовать их запахи, режущие нос. Но это были ровесники или ребята чуть постарше. А чтобы взрослый парень, студент, устраивал такое… Нет, это нельзя было спустить на тормозах. В тот миг Шварц решил, что отомстит Игорю его же оружием.