Ночь после рассказа сторожа о странных и страшных делах, которые творились когда-то в этом месте, выдалась для Шварца бессонной. Он старался не ворочаться, лежал на спине и припоминал историю в малейших деталях.

Он видел, как пришел на цыпочках Васильев, с явным усилием стянул с себя модные узкие джинсы. По тому, как старательно он развешивал их на спинке кровати, Боря догадался, что джинсы влажные, – значит, Васильев плавал в озере. Интересно, на него такое же сильное впечатление произвела история об эликсире бессмертия? Не пытался ли он что-то отыскать в воде возле того берега, где неизвестный рыл яму?

Борис отдавал себе отчет, что рассказ об эликсире его околдовал. Теперь он не мог думать ни о чем другом, даже любимая тема запахов отошла на второй план. И его совсем не тянуло сунуть под мышки вату и узнать, чем пахнет одержимость.

Он размышлял о том, что цыгане – загадочный народ, они наверняка хранят много тайн. А что, если рецепт эликсира в самом деле существует? Конечно, ерунда все то, что касается призраков, воскрешения из мертвых и посмертной мести, но что, если в самом деле эликсир может спасать людей даже на самом краю жизни? Ведь это невероятный прорыв в медицине, и тот, кто совершит его…

Так, прикинем. Берется вода из озерных ключей, но наверняка можно придумать более рациональный способ принести ее, зачем брать эту воду в рот? А что касается трав, входящих в состав, – тут Боря решил, что сможет распознать их по запаху. Может, именно поэтому он так был одержим запахами в последние годы – чувствовал, что впереди его ждет важная цель? На худой конец, можно найти современный табор, пообщаться с ним, уговорить цыган открыть тайну.

Все эти варианты он многократно прокручивал в голове до рассвета, потом встал и начал собираться на пробежку. В тот самый миг из комнаты девочек донесся грохот, потом вскрик, и почему-то он сразу понял, что крикнула Рита. Боря бросился туда, подхватил девочку на руки, увидел залитое кровью лицо. Первая мысль была – он опоздал с волшебным эликсиром. Но Рита открыла глаза, начала ощупывать голову, и Шварц понял, что все обошлось.

Но пережитый ужас остался. Его невозможно было забыть, он душил, то и дело захлестывал с головой. Немного отвлекли только уроки ныряния, разговоры с Димкой и вход в «бобровую хатку» под водой. А потом Димка с командой уехал на соревнования, и мысли об эликсире навалились с новой силой. И тогда Борис отправился в кирпичный домик у ворот.

На этот раз на клумбе возился сам Иван Петрович, и делал он это с куда большим мастерством, чем его напарник. Удивительным образом белые и розовые маргаритки, еще вчера грубо смятые и поникшие, словно униженные, теперь снова распушились, подняли мохнатые головки. Боря поймал себя на особой симпатии к этим цветам в последнее время.

Он не решался заговорить, потому что не знал, что сказать, о чем спросить. Но Иван Петрович уже сам легко поднялся на ноги, отряхнул руки, провел ладонями по волосам, а потом запросто подмигнул Борису и указал подбородком на вход в сторожку.

Шварц вошел и обрадовался, что там нет напарника сторожа – застегнутый на все пуговицы человек со «стертым» лицом почему-то внушал ему страх. И даже не хотелось знать, чем он пахнет.

– Я так и думал, что ты придешь, – сказал сторож. – Борис, верно?

– Верно.

– Присаживайся, поболтаем. Твой приятель узнал, что хотел, на ус для своих целей намотал, галочку поставил – и все, переключился на новые занятия. А ты вот другой. Не дает тебе покоя мой рассказ, верно?

– Дима на соревнования уехал, – зачем-то уточнил Шварц и выложил на стол припасенные конфеты – мама учила не ходить в гости с пустыми руками.

– Да брось, ты все равно пришел бы ко мне один. Тебе, наверное, одиноко в этом лагере?

Боря смутился, понимая, что сторож намекает – да даже не намекает! – на его полноту, картавость и несуразность, результатом которых и стало одиночество.

– Сейчас чай будем пить, – деловито произнес старик. – За конфеты спасибо, люблю их, грешным делом… У тебя какой вопрос ко мне?

– Я хотел получше узнать насчет эликсира бессмертия, существует он на самом деле или нет, – скороговоркой выпалил Шварц и ощутил, как кровь приливает к лицу.

Наверняка у него сейчас снова полыхают эти уродливые пятна на лбу, на щеках, на подбородке и даже на носу.

– Откуда мне знать? Я же не цыган Бартош, – добродушно рассмеялся Иван Петрович, при этом ловко и быстро выставляя на стол плошку с сушками, сахарницу и круглобокий заварочный чайник. – Я травами никогда не интересовался, в мистику всякую не верю. Я лишь рассказал вам, о чем народ болтает в этих местах, а было это или нет… – Он развел руками, потом пальцем указал на стол. – Ну, налетай!

– Спасибо, не хочется, – помотал головой разочарованный Шварц. – Я просто подумал, что вы что-нибудь еще слышали о цыганском эликсире…

– Нет, не слышал.

Боря попятился к выходу.

– Зато кое-что видел! – хохотнул сторож – он явно пребывал в отличном настроении.

Боря тут же метнулся к столу, оседлал табуретку и с надеждой уставился на старика.

– Тридцать семь лет назад сюда вошли пехотные войска совместно с партизанами и танковой бригадой. Так нам удалось освободить часть пленных, в том числе и цыган. Но речь не о них. Немцы к тому времени успели смыться на самолетах. Многих посбивали, конечно, но на озере никого из них не осталось, кроме одного совсем юного офицерика. Лет девятнадцать ему было, попал под обстрел. Кто-то из своих успел отнести его в подвал корпуса. А может, он сам туда забился, хотя, честно говоря, на нем места живого не было. Но вот странность: раны как будто уже затягивались, и сам он был живой, в сознании, хотя должен был уже остывать. Я, помню, позвал одного своего дружка по отряду, который немного шпрехал по-ихнему, через него спросил парня, когда он получил ранение. Была мысль, что раньше, но тогда почему его не перевязали, не эвакуировали? Слабеньким голоском он пролепетал, что был ранен вчера, ближе к вечеру. Я совсем опешил. Ведь не может такого быть, чтобы кровотечение из таких страшных ран само собой остановилось! А он обеими ручонками к груди жестяную банку прижимает из-под каких-то заморских фруктов и вроде как понимает мое замешательство. Показывает жестами, как пил из этой банки, как брызгал на себя. И знай лопочет: «Эликсир, эликсир», – это слово я без перевода понял… Да ты пей!

Застигнутый врасплох Борис чересчур быстро поднес чашку к губам, так что большая часть чая пролилась на подбородок, грудь и живот. То, о чем он думал, мечтал, неожиданно получило такое мощное подкрепление! Если, конечно, сторож не врет. Но зачем ему врать?

– Я пью, спасибо. А что было дальше?

– Ты не пьешь, а одежонку свою поишь, – ухмыльнулся старик, но, похоже, такое внимание к рассказу было ему приятно, даже слабый румянец вылупился на бледных щеках. – Что дальше? Пытался немчура милость заслужить, тянул из последних силенок жестянку ко мне, лопотал, указывал на мою руку, а она в перевязке как раз была. Разозлился я тогда, выхватил у него жестянку и шарахнул ею об стену. Потом жалел об этом, ведь чем черт не шутит? Может, не ломило бы мою руку в каждый дождь, а здесь, у озера, так и вовсе без передыха.

Сторож вздернул до самого плеча левый рукав рубашки. Борис увидел розовые борозды, идущие во всех направлениях, глубокие белые рытвины там, где должны быть мышцы, и нервно сглотнул.

– А что дальше было с тем немцем?

Сторож равнодушно пожал плечами.

– Не знаю. Я о нем начальству доложил и забыл. Наверное, переправили его в госпиталь вместе с нашими бойцами, подлатали. В плену потосковал и отбыл к себе на родину.

На последних словах лицо сторожа вдруг потемнело, его хорошее настроение испарилось без следа. Шварц подумал, что у него снова разболелась рука, встал и вежливо поблагодарил за чай.

– Ерунда, – отмахнулся старик.

– А как вы думаете, здесь где-то в самом деле может быть зарыта бочка с эликсиром? – закинул пробный камень Борис. – Или все перерыли, когда строили наш лагерь?

Иван Петрович поморщился – видимо, утомился разговором.

– Откуда мне знать? Столько времени прошло, все тут изменилось. И я даже не уверен, что на том же месте лагерь стоит. Деревянные строения напрочь сгорели, каменные стены деревенские на свои нужды разобрали, озеро усохло. А потом, есть ведь еще и второе озеро.

– Второе? – удивился Шварц.

– Ну да. Наше озеро прозвали Пионерским, а вообще их два, они соединены оврагом, и идет он ровненьким таким полукругом. Поговаривали, что вся эта система – рукотворная, в ритуальных целях была создана каким-то древним народом. Называли местные жители все это вместе Очки, так и говорили: «я живу у первого Очка», «а я на втором Очке рыбачу». Второе озеро фашисты использовали, но возле него не жили, а сейчас там все заросло и заболотилось, так что искать, мне кажется, смысла нет.

– Понимаю, – ответил Борис. – А вы не могли бы нарисовать мне план?

Сторож высоко взметнул широкие черные брови.

– Какой еще тебе план?

– Ну как тут было, когда наши войска вошли, остатки зданий и ограждений. И, может, еще что-нибудь интересное припомните. Я бы еще раз зашел к вам.

Тон у Шварца стал почти молящий. Сторож добродушно рассмеялся.

– Ладно, заходи. Сделаю, планы местности мне в войну рисовать приходилось. Может, вместе проверим кое-какие любопытные места. Умеешь ты, парень, заразить азартом!

– Спасибо.

Мальчик попятился к двери.

– Эй, Борис! – окликнул его сторож, когда он уже переступал порог.

– Что?

– А ты немецкий язык, случайно, не знаешь?

– Знаю. В школе учу и сам дополнительно занимаюсь, стихи заучиваю наизусть.

Ему хотелось рассказать, какие непростые отношения у него с этим языком, как он ненавидит отрывистую немецкую речь, просыпается иногда в холодном поту, а в ушах у него звучат немецкие слова, как будто он идет в колонне бок о бок с тем, кто в последний раз несет на руках младенца, будущего Бориного отца. Но вместе с тем он восторгался красотой языка и великими немецкими поэтами.

Тут загудел у ворот вернувшийся автобус со спортсменами. Иван Петрович сорвал с гвоздика у входа ключ от ворот и побежал отпирать, даже отпихнул слегка Шварца со своего пути.

Следующий день выдался суматошным, все с раннего утра готовились к родительской субботе. Пионеров нещадно погнали на уборку территории, так что впору было позавидовать тем, кто был занят в приветственном концерте. Борис несколько раз подбегал к сторожке, но видел одно и то же: Иван Петрович и его сменщик вовсю трудятся, намывают до блеска ворота, подметают плиточную дорожку, ведущую от ворот к корпусам, и выносят мусор. Разочарованный, он плелся обратно, налетал на кого-нибудь из руководства лагеря и, как результат, получал очередное задание.

Вечером во время линейки, когда уже был спущен на ночь флаг, к пионерам обратился сам Самурай, причем его мрачный вид заранее не предвещал ничего доброго.

– Ребята, пионеры! – заговорил он, привставая на цыпочки и складывая руки за спиной. – Вы знаете, что вчера команда нашего отряда одержала достойную победу. Я вместе с вами очень горжусь победителями и горжусь каждым из вас. Да-да, не удивляйтесь. Каждый за первую половину смены в нашем лагере одержал хоть небольшую, но победу в чем-нибудь. Но есть вещи, за которые мне стыдно. За эти две недели я убедился, что даже лучшие пионеры могут попасть под власть темных суеверий, бабьих страхов, глупых баек, которые до революции рассказывали для того, чтобы держать подростков в повиновении.

За Бориной спиной две девочки взахлеб обсуждали историю о Мертвом таборе, причем с такими жуткими подробностями, какие сторож точно не сообщал. Но вдруг замолчали и прислушались, догадавшись, к чему клонит начальник лагеря.

– Но еще больше мне будет стыдно за вас завтра, когда приедут ваши родители, если и на них вместо рассказа об отдыхе и полезных делах будут выплеснуты все эти мерзкие историйки. Поэтому советую тем, кто боится не пойми чего, заранее упаковать вещи и завтра попросить маму или папу забрать его домой. Препятствовать никто не станет. Но все же сперва рекомендую очень серьезно подумать о том, сможет ли такой человек впоследствии именоваться пионером и готовиться к вступлению в комсомол.

Он еще что-то говорил, но Шварц снова начал думать об эликсире бессмертия. Интересно, что стало с тем молодым фашистом, жив ли он теперь? Как жаль, что не существует никакой возможности узнать…

Когда после линейки все шли в столовую, его нагнал Васильев. Он хлопнул Шварца по плечу и весело сказал (он вообще пребывал весь день в отличном настроении):

– Можно было сказать короче: «Ежели какая-нибудь редиска проболтается родителям о странных лагерных делах, то пусть лучше канает с предками домой, иначе утопим в сортире!»

Боря от души расхохотался, а про себя подумал, что Самурай и впрямь не совсем прав. Необъяснимые события в самом деле происходили, и нельзя было все свести к суевериям и страхам.

– Ну и ладно! Главное, чтобы родители привезли то, что я им по телефону заказал, – добавил Димка, понизив голос, и Борис понял, что речь идет о приготовлении к розыгрышу.

А он и думать о нем забыл. Как часто забывал о том, что ему не по душе.

На другой день сразу после завтрака приехал автобус, привез родителей, которые не захотели добираться своим ходом. Боря вместе со всеми рванул к воротам, которые как раз отпирал на полную Иван Петрович, одетый по такому случаю торжественно, в белоснежную рубашку и наглаженные темные брюки.

Едва автобус остановился, как из него выпрыгнула Борина мама. Она сразу увидела сына, качнулась и хотела было схватиться за сердце, но помешали две раздутые сумки в руках. Шварц подскочил к ней, взял сумки и чмокнул в обе щеки. А следом спрыгнул с подножки отец, тоже нагруженный, с немного сконфуженным видом. Освобожденная от груза мама тут же бросилась не столько обнимать, сколько с ужасом ощупывать сына.

– Боря! Что они с тобой сделали, сыночка мой?! Они тебя били?! Ну, скажи маме, били?! Отнимали еду?!

– Соня, Соня! – предостерегающе загудел отец – на них уже испуганно обернулись несколько других мам.

Общими усилиями удалось увести мать от ворот, за трибуну перед спортивной площадкой.

– Мам, все в полном порядке, не переживай, – бодро заверил ее Борис. – Просто я бегаю каждое утро, тренируюсь.

– Они заставили тебя тренироваться, не дают спать по ночам?! Миша, я ведь тебе говорила, нужно было через Фиму добиться освобождения от физических нагрузок! Нашего сына тут буквально истязали!

– Да не, мам, я сам! – попытался перекричать ее Боря. – Решил заняться собой. А когда вернусь в город, в бассейн запишусь, да не просто плескаться, а к тренеру!

– Ох, Борюсик, – убито выдохнула мама. – Какой бассейн? Кости не плавают!

– Возражаю!.. – начал отец, но словил от супруги такой взгляд, что тут же прихлопнул рот ладонью.

Но, кажется, мать немного успокоилась, а отец же тайком показал сыну большой палец. Борис повел их сперва смотреть лагерь, а потом на берег, где можно было посидеть на траве или на специально установленных вдоль озера скамейках.

По пути к корпусу они встретили Димку, которого с двух сторон держали за руки мужчина и женщина, оба моложавые, веселые, модно одетые. На завтраке Васильев не был, его родители приехали на машине едва ли не самыми первыми. Сейчас, видимо, они шли на спортивное поле играть в волейбол – в программе был заявлен товарищеский матч. Почему-то Шварц смутился и сделал вид, что не заметил товарища, но Димка вдруг радостно заорал:

– Мам, пап, это Борис, мой друг, я вам о нем рассказывал!

Боря от изумления лишился дара речи, но говорить ничего и не требовалось. Родители враз перезнакомились между собой, обменялись рукопожатиями и своими впечатлениями о лагере, после чего разошлись в разные стороны. Борина мама не обратила на встречу особого внимания, ее слишком заботил изменившийся облик сына, зато отец разволновался, потрепал сына по плечу, глаза его за очками засверкали. Боря вдруг почувствовал себя самым счастливым парнем на свете.

Однако скандал в пионерлагере «Олимпиец» все же разразился. Нежданно-негаданно приехали родители той девочки, которая после истории с черными занавесками все еще лежала в лазарете. Нежданно – потому что им пытались дозвониться по телефону, не смогли и решили, что семья уехала в отпуск. Девочка Таня не то чтобы плохо себя чувствовала, она выходила на прогулки и вместе со всеми ела в столовой. Но иногда вдруг по непонятной причине у нее подскакивала температура и появлялась сыпь на лице и теле, и происходило это всякий раз, когда медсестра, которой тоже пришлось на время переселиться в лазарет, заговаривала о возвращении в комнату.

Бедняжка не присутствовала на вчерашней линейке, не знала позицию Самурая по этому вопросу, да и пионеркой еще не была. Поэтому она без колебаний выложила родителям, что случилось в ее комнате и как сильно она теперь боится умереть – черные занавески ведь появились на окне именно над ее кроватью, а это верная примета! И вскоре разгневанный отец понесся на всех парах в сторону главного корпуса.

По пути он налетел на старшую пионервожатую, преградил ей путь и заорал на весь лагерь:

– Мы доверили вам ребенка, а здесь творится что-то чудовищное! У нашей дочери слабое сердце, она могла умереть от ужаса! Тот мужик мог похитить нашего ребенка! Мы немедленно забираем Танечку домой!

Его крики услышали другие семьи, вытрясли правду из своих детей, получили разъяснения у родителей бедной Тани. К толпе вышел Самурай и своим солидным голосом объяснил, что да, был некоторый шум, кто-то из деревни решил от нечего делать попугать детей, шутника уже ищет милиция. Сейчас все в порядке, охрана усилена, бояться нечего.

К счастью, на берегу Пионерского озера скандал не был слышен. В какой-то момент Боря вызвался отнести в комнату сумки, чтобы под жарким солнцем не испортилось то, что напекла и нажарила мама, но на самом деле он пошел в лазарет – хотел оставить все Танечке, немного порадовать ее. По пути он услышал громкие крики и решил как можно дольше удерживать родителей у озера. Ему совсем не хотелось быть принудительно эвакуированным домой, как случилось с парочкой ребят, помимо Тани, из второго и третьего отрядов. Большинство родителей Самураю удалось успокоить.

На прощание отец с чувством пожал сыну руку и сказал:

– Береги дружбу с тем парнем.

Боря с готовностью кивнул.

Потом он попытался хоть немного утешить маму, которая смотрела на него сквозь пелену слез так, словно видела в последний раз. Борис, конечно, знал ее привычку слегка (да даже не слегка) переигрывать – до замужества мать мечтала стать актрисой. Но в этот раз она выглядела в самом деле подавленной, несколько раз спросила, не хочет ли он прямо сегодня вернуться домой. Боря не хотел, но все же спросил отца:

– Почему мама так огорчилась? Я же жив и здоров…

– Ну сам знаешь, наша мама довольна, только когда недовольна, – глубокомысленно подметил отец.

На этом они расстались. Шварц долго махал вслед автобусу. На самом деле он надеялся, что стоящий наготове с ключами Иван Петрович заговорит с ним, но этого не случилось.

По пути к корпусу Боря встретил Васильева. Тот с самым беззаботным видом нес в одной руке авоську с яблоками и апельсинами, венчала натюрморт зеленая гроздь бананов, которой предстояло еще примерно неделю доходить на подоконнике, а во второй тащил кассетник, из которого хоть на малой громкости, но все равно неистово ревел Высоцкий:

А еще подбородком он прижимал к груди тканевую сумку.

На ходу Димка подмигнул Борису:

– Не подвели предки, все привезли!

Шварц в ответ кивнул ему с вымученной улыбкой, но и только. Димка, кажется, обиделся, и до корпуса они дошли молча. Боря расстроился, но потом решил: раз они с Димкой друзья, и тот сам сегодня это подтвердил, то должны быть честны друг с другом.

Лично ему совсем не нравится идея с розыгрышем, но он, конечно, будет участвовать, раз обещал.

После родительского дня события словно сорвались с привязи и понеслись вскачь, наверстывая временную приостановку.

Уехала домой вожатая из четвертого отряда. Перед этим она ночью ходила на озеро с молодым работником кухни и легко согласилась на его предложение поплавать в парной после жаркого дня воде. Работник вскоре вылез и стал обсыхать на досках пристани, а она продолжала резвиться, воображая себя не иначе как юной прекрасной русалкой, пока в какой-то момент не ощутила, как чья-то рука скользнула по ее позвоночнику, а потом больно ущипнула за бок. Девушка заорала, начала суматошно молотить руками, гребя к берегу, но неведомые пальцы сомкнулись на ее лодыжках, увлекая в черную глубину. Парень поспешил ей на помощь. Позже он уверял, что в самом деле еле отбил бедняжку от чего-то, что не давало ей всплыть на поверхность, но был это человек или она за что-то зацепилась в воде, сказать не мог – не было времени разбираться.

Рыдающую девушку доставили в лазарет. Ее вопли хорошо были слышны в первом и втором корпусах. Она не пострадала, но улики, синяк на боку и опоясывающие почти черные отметины на ногах, были налицо. Самурай тут же разрешил ей уехать и велел завхозу доставить уже бывшую вожатую домой еще до подъема.

После этого у него состоялся долгий разговор с рабочим кухни, тот впоследствии из кабинета начальника лагеря буквально выпал, красный от возмущения. Не уволился, но приобрел привычку смотреть на все разочарованным взором и бормотать о несправедливости мира, в котором человек вместо благодарности получает на свою голову ушат подозрений и грязных намеков.

Конечно, о случившемся, как ни держали это в тайне, быстро узнали все обитатели лагеря.

Второй случай произошел тоже ночью, с самим Витей Штаны-на-лямках, к великому его восторгу. Ровно в полночь он на спор с парой приятелей и по велению организма потрусил по дорожке от своего корпуса к лагерному сортиру. Войдя, он на всякий случай проверил все кабинки, нырнул в последнюю и заперся в ней. Поначалу все шло нормально, и он уже застегивал свои знаменитые штаны, когда из соседней кабинки донесся тихий плач. Витя замер и прильнул ухом к тонкой перегородке, решив, что какой-то октябренок повторил его подвиг, но слишком испугался, чтобы самостоятельно вернуться в отряд. Витя уже хотел выступить героем, окликнуть малыша и проводить его, когда вдруг услышал слабый, какой-то потусторонний голос незнакомого мальчика:

– Не плачь, не плачь, Митюша. Постарайся снова уснуть.

– Я не могу спать, мне слишком хочется кушать, – ответил ему другой голос, совсем детский, прерывистый от слез. – Не осталось ли у тебя еще кусочка хлебушка, Володя?

– Нет. Ты же знаешь, что я все отдал тебе еще вчера утром, – печально отозвался первый голос. – Но зато у нас есть вода – помнишь, я набрал ее ночью, когда шел дождь, высунул руку с чашкой в окно? Попей, Митя, и тебе станет легче.

– Нет, не станет, не станет! – зарыдал ребенок. – Я хочу есть, ты понимаешь? Есть!

– Скоро нас освободят и накормят, – пообещал ему старший.

– Кто нас освободит? Наши все уехали, мы видели это в окно! Сели на самосвалы и укатили, забыв про нас!

– Зато приехали другие! – вдруг воскликнул старший. – Я слышу шум машины у ворот!

– И правда, правда, Володя! Я тоже слышу! – возликовал младший мальчик. – Давай скорее позовем их, чтобы они выпустили нас и накормили!.. Ну почему ты не зовешь, почему?!

– Давай немного подождем, Митюша, – ласково и печально сказал второй. – Они сами нас найдут.

– Но я не могу ждать! Ты гадкий, ты хочешь, чтобы я умер! Немедленно заберись на окно и позови их!

– Они не поймут мой язык, Митя. Это фашисты, Митя… Это фашисты.

Больше они не говорили. Младший все еще плакал, но звук как будто отдалялся, а потом смолк совсем. Спустя пять минут Витя смог пошевелиться, а еще через пять выскочил с громким криком из кабинки, быстрее пули домчался до корпуса и начал барабанить в дверь комнаты вожатых. Так и не застегнутые лямки он во избежание конфуза придерживал подбородком. Когда обе девушки, накинув халаты, выскочили в холл, он постарался рассказать им о случившемся, но у него вышло только:

– Мальчики! Плачущие! Ой, мамочка! Там, в кабинке! Я слышал! Сам! Во, штаны! Я бежал! Помогите!

Пока он выкрикивал по отдельности слова и дергал лямки штанов, рискуя оторвать их напрочь, в холле собрался весь третий отряд. Из главного корпуса уже в привычном порядке спешил народ. Впереди всех вышагивал Самурай, за ним неслась медсестра с чемоданчиком наготове. Начальник лагеря, зная увлечение пацана всем необычным, был сперва не слишком склонен верить ему, но медсестра подтвердила, что мальчик пережил сильное потрясение, сам себя фантазиями так не напугаешь. Обследовать лагерь и устраивать очередной шмон в корпусах в этом случае не имело смысла.