Боря Шварц на дискотеку не собирался, хотя чувство ритма у него было приличное. Для себя он решил, что разок сходит, конечно, посмотрит – вон как парни в его комнате взбаламучены приближением вечера, – соберет новые интересные запахи… Но это ближе к концу смены. А пока он лучше потренируется лишний раз, пробежится туда-сюда вдоль озера. Все так увлечены, что никто, включая вожатого Игоря, не станет цепляться к нему из-за этого. Да, береговая зона – под запретом для пионеров, но замок на калитке так и не появился. Или появился, но его тут же по новой сбили и припрятали вольнолюбивые вожатые.

Вода стояла неподвижно и словно поглощала звуки музыки, набегавшие волнами от первого и второго корпусов. Дискотека устраивалась на территории старших, чтобы младших можно было оттуда партиями отправлять по кроватям. Шварц постоял, вглядываясь в озерную гладь и не решаясь нарушить эту тишину грохотом своих подошв. Озеро привычно отражало небо, к вечеру очень густо покрывшееся, как холст трудолюбивого художника, розовыми и желтыми мазками облаков – предвестниками ветреной погоды. «Интересно, какое оно на самом деле, это озеро? – размышлял Борис. – Невозможно узнать, ведь в нем всегда отражается небо».

Потом он побежал и при беге старался вообще не смотреть на озеро, не отвлекаться. А оно словно играло с ним, подкидывало странные видения. Боковым зрением парень то замечал темную фигуру, наполовину высунувшуюся из воды, то вдруг что-то ослепительно сверкало, хотя солнце было плотно замазано облаками.

Что-то зачавкало под ногами, и Борис сразу остановился. Он и так уже выбежал за незримую границу лагеря, но пути дальше не было. Вдоль озера тянулась заболоченная гряда, не топкая, но грязная, а выше начинался такой дряхлый и непроходимый лес, что даже мысли не возникало сунуться в него. Рабочие схалтурили и не провели ограду до самого озера. А может, решили, что так будет только хуже – кто-нибудь непременно захочет форсировать преграду по воде, заберется в озеро, а там и до беды недалеко.

Шварц дал себе ровно минуту отдыха, потом потрусил в обратном направлении. Опять вернулись звуки музыки и показался вытянутый угловатый силуэт пристани. Оранжевая с черной полосой лодка смирно стояла на привязи, не покачивалась. Боря пробежал мимо нее, краем глаза заметил какую-то парочку, сидящую на досках, но вглядываться не стал, даже специально отвернул голову.

Он бежал, отмечая взглядом разросшийся куст волчеягодника у самой воды, за которым снова начиналась топь. Он рос метров через десять, но огибать его ради этих метров не имело смысла. Боря решил, что на этот раз не будет отдыхать, развернется и в том же темпе вернется к калитке.

Но, как только это решил, он замер на месте, привлеченный подозрительным шумом. Шварц прислушался и быстро сообразил, что за кустом кто-то энергично орудует лопатой. И это было странно, потому что в таком месте ни клумбу не разобьешь, ни дополнительную купальню не оборудуешь. Правда, им говорили, что болота будут постепенно осушать, но Борис не был уверен, что такие работы ведутся поздно вечером и при помощи лопаты. Копающий совершенно не пытался делать свою работу тихо, чтобы не выдать себя. Он даже напевал что-то, и голос у него был одновременно гнусавый и пронзительный, Боря аж поморщился.

Он хотел было уже развернуться и продолжить тренировку, но подумал: уж не связано ли это как-то с появлением безголовой медсестры и в целом с проникновением чужаков на территорию лагеря? Версия нуждалась в проверке.

Шварц, почти наполовину втиснувшись в куст, смог рассмотреть тщедушного недомерка с выпирающими лопатками. Из одежды на нем были только шорты до колена. Фигура – как у подростка, но вот интонации сиплого голоса – вполне взрослые, не говоря уж о словах, которыми он разнообразил свое мычание. Боря снова скривился – матерных слов он не переносил на дух в прямом смысле этого слова. Он и сейчас ощутил вонь, но это скорее были не игры его обоняния, а реальные запахи потного тела, натруженного железа и потревоженной на закате земли.

Парень – не из сотрудников лагеря, это точно. И не новый сторож, прибывший как раз вчера на подмогу Ивану Петровичу, здоровенный сутулый дядька. Борис колебался: стоит ли ему обойти кусты и спросить напрямую, что незнакомец тут делает, или лучше сходить в сторожку и уточнить у Ивана Петровича, кто и зачем роет яму на берегу? Хотя, если разобраться, Шварц и сам тут находился не совсем законно…

Размышляя, Боря неловко переступил с ноги на ногу, потерял равновесие и завалился прямиком на куст. Ветки злобно затрещали, но спружинили, удержали его. Человек, уже по колено стоящий в вырытой продолговатой траншее, насторожился и замер. Он сильно вытянул вперед тонкую длинную шею. Маленькая голова на ней напоминала толкушку для картофеля, только усеянную белесыми перьями торчащих волос. Все силы Бориса уходили на то, чтобы не провалиться дальше в куст. Вернуться в вертикальное положение он даже не пытался – слишком много шума бы вышло.

Наверное, так продолжалось целую минуту: Шварц покачивался на ветках и старался расслабиться, а худой парень с лопатой стоял неподвижно, только шеей поводил, точно перископом. Выражение его маленького, с кулачок, лица могло напугать кого угодно – столько в нем было пугливой взвинченности, недоброго азарта.

Наконец он сделал осторожный шаг вперед, потом еще один и еще, и Боря подумал, что нужно в темпе выбираться и делать ноги, потому что с этим человеком по-мирному точно не договоришься. Но неожиданно парень в шортах застыл на месте, а потом, не выпуская из рук лопату, развернулся, шагнул к озеру, поднял лопату над головой и, как копье, отправил ее в воду. А следом с небольшого разбега прыгнул сам и сразу скрылся.

Шварц тут же начал энергичную борьбу за свое освобождение, но глаз при этом не отрывал от озера. Прошла минута, он уже стоял у кромки воды. Человек все не выныривал. Еще через пару минут стало ясно, что он больше не покажется, и Боря позволил себе присесть на корточки, сполоснуть исцарапанные руки и поплескать на шею. Суетиться и звать на помощь он не собирался – не утопился же незнакомец, в самом-то деле, от одного страха быть замеченным. Значит, за этим стоит некая хитрость.

Ждать Шварцу надоело, и он вернулся к пристани. Однако шел приставным шагом и за озером непрестанно наблюдал, даже дальний берег держал в поле зрения. У пристани присел на корточки и внимательно осмотрел все ее опоры, не поднимаются ли вверх пузырьки. Человек вполне мог сидеть на дне и дышать через тростинку или трубочку, но ему нужно было держаться за что-то, иначе давно бы всплыл. Но нет, ничего такого Борис не заметил. Он выждал еще минут пять, сходил посмотрел на заготовку ямы, ничего интересного не обнаружил. И после этого в задумчивости побрел прочь и через калитку вышел к своему первому корпусу.

Тут он первым делом увидел Васильева, стоящего напротив главного входа в какой-то неопределенной позе – то ли зайти собирается, то ли вот-вот сорвется с места и убежит прочь. Шварц без колебания направился к нему, собираясь рассказать о странном происшествии на берегу.

Друзьями они с Димкой так и не стали, да и вряд ли такое могло случиться – слишком мало у них было общего. Васильев был, что называется, неформальным лидером, в любом месте всегда оказывался в центре внимания. Он невероятным образом ухитрялся отлично учиться, в школе быть активистом и совмещать это все со спортивными достижениями. Димкина кипучая энергия не позволяла ему полностью отдаться чему-то одному. Вот и сейчас он выглядел так, будто разрывается на части. Но лицо смущенное, щеки пылают – интересно, почему. По прикидкам Бориса, едва ли хоть одна девочка отказалась бы танцевать с Димкой. Разве что он начал с того, что пригласил на танец Светлану Васильевну.

Васильев, заметив Шварца, взметнул ладонь, с готовностью развернувшись к нему.

– А, привет! Идешь подрыгаться?

Он даже внимания не обратил, что одет Борис совсем не для танцев.

– Нет… Слушай, Димыч, ты можешь научить меня нырять?

Шварц рассчитывал, что такой вопрос выведет Васильева из подвешенного состояния, заставит переключиться. Он спросит, зачем это Боре, и тут уж он выложит все о сгинувшем в озере парне с лопатой. Они немедленно отправятся на то место, Димка нырнет и проверит Борины предположения. Но Васильев на такой хитроумный крючок не попался, тем же рассеянным тоном ответил:

– Да запросто. Ты на воде вообще держишься?

– Держусь. Немного плаваю. А вот нырять не получается – вода сразу выталкивает.

– Ты просто голову не подгибаешь должным образом. Давай завтра до подъема покажу, согласен? Ты после своей пробежки растолкай меня, и мы сразу пойдем. С утра водичка прохладная, конечно, но когда еще? Физкультурник у нас – тот еще перестраховщик, требует, чтобы во время купания все головы торчали на поверхности. Как будто в этих лоханках можно утонуть! Я тут одного парня пытался учить – так он меня теперь вообще в воду не пускает в купальное время. Да я и не рвусь особо… Слу-у-ушай, а ты вообще плаванием хотел бы заниматься?

Боря принялся обдумывать этот вопрос. Он понимал, что в городе бегать по утрам у него вряд ли получится, хоть он и живет недалеко от лесопарка. Мама наверняка устроит обычный переполох, или «шурум-бурум», как называет это папа. Будет бояться, что в лесу он подвернет ногу, свернет шею или нарвется на хулиганов, бандитов или алкоголиков. Еще заставит отца вставать на рассвете, составлять ему компанию. И бедный папа согласится, конечно, – чтобы потом на велосипеде добираться полчаса через тот же лесопарк до своего института и там вкалывать до вечера. Нет, такой вариант точно не годился. Но ведь форму нужно будет как-то поддерживать, и плавание для этого подходило лучше всего.

– Хотел бы, – твердо ответил Шварц.

Дима во время его раздумий, привстав на цыпочки, пытался рассмотреть сквозь длинное узкое окно холла, что происходит внутри на дискотеке. Он встрепенулся.

– Чего хотел бы?.. А, да, плавание. Так вот, я знаю классного тренера – сам у него начинал, еще когда в садик ходил. У него разные группы, подростков тоже набирает. Гоняет их знатно, но никто не жалуется, дядька он хороший. Я тебе дам номер его телефона.

– Думаешь, он меня возьмет? – почему-то разволновался и заранее огорчился Шварц. – Может, скажет, что сложение у меня неподходящее…

Он развел руками – мол, сам видишь, какой я, – но Димка только отмахнулся.

– Возьмет. Хотя для подстраховки давай лучше я ему позвоню, потом тебе. Он целеустремленных любит, а ты в первые дни, как бегать начал, в комнату зеленым приползал. Но не сдался же, верно?.. Во-о-от! Это то, что он уважает. Всегда повторяет, что возьмет безруких, безногих…

Тут Васильев затих и превратился в слух. На дискотеке забойная музыка наконец сменилась негромким нежным вальсом.

– Безголовых, – подсказал Шварц.

– Что?.. А, ну да, таких тоже, лишь бы у человека внутри железный стержень был. А у тебя со стержнем все в порядке. Так что, по рукам?

– По рукам, – согласился Борис, и они обменялись крепким рукопожатием.

Потом Дима сказал:

– Слушай, я в корпус на минутку забегу – дело есть. Ты спать не идешь еще?.. Тогда подожди, я тебе кое-что расскажу, а потом, может, сходим кое-куда. – И бросился по ступенькам к входу.

Шварцу вдруг тоже захотелось подойти, в боковое окно посмотреть, что там происходит, пришла ли на танцы Рита, куда так рвался Васильев… но он поборол в себе это желание.

И вдруг поразился тому, что уже почти забыл о происшествии на берегу, оно стало казаться совсем незначительным. Но нет, так нельзя, нужно было обязательно кого-нибудь предупредить, что на территорию лагеря проник чужой.

Васильев уже сбегал к нему по ступенькам, и вид у него был еще более обескураженный, чем прежде. Длинная челка упала на лицо, и Димка с остервенением дернул ее, затолкал за ухо и заговорил:

– Дождался? Хорошо. Слушай, какая у нас ерунда приключилась. Я сам недавно узнал – после ужина разговаривал с тренером. Он сказал, что завтра спортивный день у нас срывается, потому что не приедут эти… из «Буревестника». Вся подготовка насмарку!

Шварц попытался проникнуться Димкиным разочарованием, но ему это не слишком удалось, если честно. Васильеву, как почти профессиональному спортсмену, было поручено подготовиться к первому этапу соревнований между лагерями Ленобласти. Всю смену лагерные команды должны были ездить друг к другу в гости на спортивные дни, чтобы к концу смены две сильнейшие команды сразились здесь, в «Олимпийце». Боря знал, что Васильев проделал огромную работу, взял в команду всех, кто имеет хоть какое-то отношение к спорту. Сам Шварц был задействован в перетягивании каната и еще в других силовых состязаниях. Он просто не смог отказать Димке, хотя было очень большое желание.

Боря попытался изобразить заинтересованность и недовольство и посильнее наморщил лоб.

– А что случилось? Почему не приедут? Может, на карантине?

– Не, какой карантин… Это все из-за этой ерундистики с безголовой медсестрой, – сказал Димка и закатил глаза.

– Не понял…

– А что тут понимать? Расползлись слухи, что у нас по лагерю призраки со шприцами по ночам шастают. Девчонки из «Буревестника», которые в команде, наотрез отказались ехать сюда – страшно им, видите ли! Будто их кто-то на ночь тут оставлять собирался! Их руководство созвонилось с нашим, и всю схему поменяли. Теперь, похоже, мы к ним поедем, но это игра на чужом поле, невыигрышный вариант, сам понимаешь.

– Жаль, что так получилось, – сказал Шварц вполне искренне.

– Ага, жаль. И все из-за Игоря. – Имя вожатого Васильев буквально выплюнул. – Наверняка тот розыгрыш он и устроил.

Борис усомнился, покачал головой.

– А как бы он это смог провернуть? Ведь типов было двое.

– Да ерунда. Мог попросить кого-нибудь из друзей, подготовить все заранее. Я слышал, что в «Артеке» примерно так же запугивают ребят, чтобы они никуда не бегали по ночам и у вожатых головы за них не болели. Там даже своя особая страшилка есть про маньяка. О нем приехавшим рассказывают едва ли не с порога. Вот и на нас решили опробовать такую схему, а что вышло? «Буревестники», гады, все в свою пользу обернули! Нет, я такое спускать не собираюсь!

– А что ты хочешь сделать? – заинтересовался Боря.

Он снова начисто забыл о том важном, о чем необходимо было хоть кого-нибудь предупредить.

– Ну есть один планчик. Надо нашего Игорька самого хорошенько пугнуть, да так, чтобы запросился из лагеря, а заодно и сознался во всем.

– Думаешь, получится? – засомневался Шварц с долей надежды – он и сам мечтал отомстить за Ритин страх.

Ответа не последовало.

– Я сейчас, – сказал Васильев и умчался в корпус.

На этот раз ждать его пришлось минут десять. За это время Боря твердо сказал себе, что нужно сходить к воротам и предупредить сторожа Ивана Петровича насчет чужака с лопатой. А что касается Димкиной задумки, то она точно не лишена смысла.

Вернулся порозовевший и явно потерявший нить их беседы Васильев.

– Мне нужно сходить к сторожевому домику. Составишь компанию? – спросил его Шварц.

Димка просиял, активно закивал.

– Само собой, это же моя идея! А ты поддерживаешь, да?

Борис растерялся от некоторой абсурдности их разговора, но на всякий случай кивнул. Больше нельзя было терять время.

По пути все понемногу разъяснилось, когда Димка сказал:

– Конечно, можно самим придумать страшилку и воплотить ее в жизнь, но я сегодня слышал, как сторож рассказывал мелкоте пару историй из того времени, когда отсюда эвакуировался детский дом во время войны. Даже у меня мурашки по спине побежали. Вроде и не страшно, а… Не знаю, как сказать. – Он зябко поежился. – Но те истории нам не подойдут. К тому же они правдивые – такого лучше не касаться, согласен?

– Ага, – кивнул Борис. – А может, сторож все рассказал и больше ничего не знает?

– Зна-а-ает, еще как знает. Среди малышни был один пацанчик, Витя Филин… ну в штанах таких потешных, знаешь его?

Шварц снова кивнул. Филина знал весь лагерь, если не по имени, то в лицо и по прозвищу Штаны-на-лямках. Смешной, белобрысый, с широко распахнутым ртом и круглыми от возбуждения глазами, Витя мелькал тут и там, вечно чем-то ужасно озадаченный. Вид у него был такой, словно он только что услышал невероятное известие, от которого его выгоревшие до белизны волосы слегка приподнялись, утянув вверх светлые короткие брови. Он даже на линейке появлялся в своих знаменитых штанах в желто-зеленую клетку, слишком свободных ему в поясе. Две лямки сзади застегивались на одну пуговицу, постоянно сваливались со щуплых плеч, и Витя сильно рисковал однажды на бегу оставить штаны позади. Но это, похоже, его мало волновало.

– Так вот, он эти истории и вытянул из Ивана Петровича. Витек просто помешан на всяких страшилках – вот кому в нашем лагере лафа! Он и парочка его дружков все умоляли еще рассказать и даже пытались взять старичка на слабо. Говорят такие: «Да вы наверняка больше ничего и не знаете!» Тогда сторож Витька́ одним пальцем за лямку поймал, подтянул к себе поближе и отвечает: «Я, дружочек, такие истории про это место знаю, что, расскажи их кто тебе, ты свои знатные штанцы точно испортишь. Быль они или выдумка, точно не скажу, а ты с командой приходи сюда на следующий год, тогда услышишь». Филин потом носился по лагерю очень огорченный и задумчивый.

– Обиделся из-за намека про штаны?

– Не-а. Просто уверен, что сторож обманет, не доживет до следующего года и страшные истории с собой в могилу унесет. Ну а мы-то постарше, нам он расскажет, если в самом деле знает что-то, верно?

– Да… Только слушай, Дим, прежде чем начнешь вытягивать из Ивана Петровича истории, я ему кое-что сообщу, ладно?

Васильев покосился на Шварца слегка удивленно, пожал плечами и кивнул. Боря хотел уточнить, что просто нет смысла пересказывать сейчас то, что он хочет сказать сторожу, но вдруг уловил краем глаза, как из-за стенда с лагерным расписанием высунулась какая-то фигура и тут же снова скрылась. До его ушей долетел торопливый шепоток. Взгляды в затылок он тоже ощущал, аж мурашки по спине пробегали. Но некогда было останавливаться и выяснять, что происходит, – Димка уверенно шагал вперед, к домику из красного кирпича.

У ворот «Олимпийца» трудился второй сторож, худой, сутулый, взятый на работу по рекомендации Ивана Петровича. Он подравнивал клумбу около ворот, которую с утра задел колесами уазик, раз в два дня привозивший из города продукты. Одет был сторож как на выход, в черную рубашку с длинными рукавами, застегнутую под самое горло – наверняка еще не привык к местному комариному засилью. На подходящих к домику ребят он даже не взглянул, наоборот, поспешил отвернуться. Но Боря успел заметить его лицо, какое-то пугающе серое, похожее на карандашный набросок, который много раз стирали, размазали да и бросили.

Дверь в домик сторожей была распахнута настежь, и с порога видно было, как Иван Петрович сидит на своей кровати и штопает носок, натянув его на лампочку. У Бори впервые появился шанс хорошенько рассмотреть лагерного стража. Раньше тот казался ему обычным стариком – наверное, из-за совершенно белых волос, аккуратно зачесанных назад. Теперь же он разглядел, что у сторожа узкое волевое лицо и пронзительные глаза, очень светлые, чуть подсиненные, как вода в бассейне, и на удивление черные густые брови, придающие его лицу нечто зловещее. Ему было примерно лет шестьдесят, но увядание мало коснулось лица, разве что оставило глубокие вертикальные складки от глаз к подбородку. На скулах играл здоровый румянец, за приоткрытыми от усердия губами посверкивали крупные белые зубы, и зрение пока не подводило – он без очков ловко орудовал иглой. Зря Витя опасался, что сторож не дотянет до следующего года.

– Заходите, молодежь, – сказал Иван Петрович, хотя глаз от своей работы не отрывал. – Разве отбоя не было еще?

– Сегодня отбой позднее из-за дискотеки, Иван Петрович, – очень вежливо сообщил ему Васильев, переступая с ноги на ногу. – А у нас к вам небольшой вопрос, если вы не против. Даже два. – И он выжидательно глянул на Бориса – выкладывай, мол, что там у тебя.

– Я недавно бегал вдоль берега, – торопливо заговорил Шварц. – Ну, тренировался. И в конце пляжа, за кустом, видел какого-то парня. Или мужчину, точно не разглядел. Он копал неподалеку от берега. Заметил, что я наблюдаю за ним, и сперва лопату швырнул в озеро, потом сам прыгнул. И все, больше не всплывал, хотя я долго следил за водой.

К середине своего рассказа Борис ощутил, как жар заливает его лицо. Он знал эту свою особенность и то, как некрасиво у него краснеют разом лоб, подбородок и даже кончик носа. Он краснел, когда понимал, что некстати открыл рот, а сейчас вдруг эта история показалась ему неуместной, напрасно рассказанной. Как-то очень странно смотрел на него сторож, с раздраженным прищуром, и как будто подозревал, что Борис зачем-то разыгрывает его. А даже если старик сейчас помчится на берег разбираться, то на Борю обозлится Димка, имеющий на Ивана Петровича свои планы.

Сторож молча выслушал до конца, потом сухо спросил:

– Зрение у тебя плохое, наверное? Или ты в очках его видел?

– Я хорошо вижу, – совсем растерялся Боря. – Но лицо его не разглядел – кусты мешали. Только понял, что он не из лагеря.

Как и ожидалось, сторож пружинисто подскочил на ноги и пошагал, обогнув ребят, к двери. Правда, не попросил их очистить помещение. Когда проходил мимо, Борис ощутил запах полыни, перца и гари – запах многолетнего одиночества и бесплодных надежд. В окно он видел, как Иван Петрович приблизился к своему напарнику, о чем-то коротко переговорил с ним, указал в сторону озера, и тот рысью припустил в указанном направлении. Сам Иван Петрович вернулся в домик и сердито сказал:

– Не первый случай уже. Деревенские это либо дачники. Лезут и лезут сюда, словно тут им медом намазано.

– А я не понял, куда делся тот, с лопатой? Утопился, что ли? – спросил Васильев.

Сторож только рукой на него махнул.

– Да не. Там берега отлогие, усыхает озеро-то, отступает. Затаился где-нибудь у берега, переждал и сделал ноги. А если вернулся назад, тогда мой напарник сейчас его хорошенько прищучит. Я этих ребятишек серьезно предупреждал, чтобы не смели соваться сюда… Ладно, это ваше дело ко мне было? Спасибо за своевременный сигнал, молодцы!

– Это не все, – спохватился Васильев. – Мы хотели расспросить вас, Иван Петрович. Вы же много интересного знаете об этом месте и о том, что здесь в разные времена происходило. Вы ребятам рассказывали, я слышал.

– Разнесли уже по всему лагерю мои истории, да? – скривил губы в невеселой улыбке сторож. – Хотел как лучше, объяснить им, откуда разные страшилки берутся и почему не нужно верить в них, а выходит, только себе хуже сделал. Будет мне теперь от Сергей Сергеича…

Клекот, отдаленно похожий на смех, вырвался из его худого горла с острым кадыком.

– Так этого ничего не было? – подал голос Боря.

– Почему не было? В этих местах много чего было. Но и небылиц всяких полно. Как теперь понять, что правда, а что нет? Я, еще когда партизанил в этих местах, разного наслушался, и потом, когда в свою деревню вернулся, тоже.

– А вы могли бы рассказать? – попросил Дима с радостной надеждой в голосе.

– Зачем вам? – насупил брови сторож. – Товарищей по ночам пугать?

– Нет, что вы…

Васильев, видимо, только сейчас смекнул, что нельзя говорить сторожу о задумке хорошенько шугануть вожатого, это не сработает. Он пытался на ходу изобрести другое объяснение.

– Борис собирает материалы об этом месте, хочет написать статью в «Пионерскую правду» о том, как тут бои проходили. Ну и заодно упомянуть всякие интересные легенды.

Он незаметно ткнул товарища кулаком в бок, и Шварц поспешно закивал. Сторож смерил Бориса прохладным взглядом.

– Вот как?.. Но я уже сказал, что сам не знаю, что там правда, а что выдумка. Все равно рассказывать?

– Да, – подтвердил Дима, и лицо у него стало как у ребенка перед новогодней елкой.

– К столу тогда подсаживайтесь.

Они опустились на широкие приземистые табуретки. Борис оказался спиной к окну, и снова ему почудились шепотки и шорохи, доносящиеся с улицы. Потом что-то глухо стукнуло, будто деревяшка упала на утоптанную землю, и кто-то ойкнул.

Но сторож, погруженный в воспоминания, внимания на это не обратил. Выждал немного, а потом заговорил своим выразительным и звучным голосом:

– До войны тут был детский дом, и это самая что ни на есть правда. Корпуса бедолагам возвели хорошие, добротные, место благоустроили. Деревенские многие здесь трудились – работали на кухне или убирали территорию. Потом сюда пришли фашисты и сразу организовали в корпусах… даже не штаб, а что-то непонятное. Конечно, укрепили это место, рядом построили аэродром – словом, устроились с комфортом. В одном из корпусов сделали тюрьму, доставляли туда заключенных из концлагерей. Однажды из Германии прибыли штатские люди уже в возрасте, вроде бы ученые. Говорили, что они проводят опыты по замораживанию людей, превращают их в ледяные глыбы, а потом пробуют оживить. Это им нужно было, чтобы спасать собственных летчиков, упавших в ледяные волны, а в перспективе – для поисков следов древних ариев на полюсах. Зимой к ногам человека привешивали железную цепь с якорем, да так и бросали его в прорубь, чтобы потом отогреть и оживить через несколько дней. И вроде даже получалось у них что-то…

– «Бледное» утопление, – тихо произнес Димка. – Организм словно сводит спазмом, вода не попадает в легкие, а все процессы замедляются. И в самом деле, были случаи, когда таких людей доставали через пару часов и приводили в чувство.

– Ну пара часов – это слишком мало, этим ученым нужен был солидный результат. Они стали экспериментировать на людях разных возрастов, даже устраивали облавы по деревням. Только жители дожидаться не стали, давно перебрались в непроходимые части леса. Сумели поймать только цыганский табор, кочевавший, на свою беду, по этой территории. Главой табора был цыганский барон Бартош, мудрый человек, решивший во что бы то ни стало спасти своих людей. И начал он мастерски морочить ученым головы. Рассказал, что в двух окрестных озерах, соединенных между собой оврагом, течет особая вода, правда, нужно суметь раздобыть ее. А сделать это можно, если нырнуть и отыскать на дне самый холодный ключ. Цыганские юноши якобы набирали эту воду в рот и раз за разом ныряли, пока не наполнялся сосуд нужного объема. Здесь же, вокруг двух озер, росли цветы и растения, из которых готовили на ключевой воде эликсир бессмертия. Выпив его, даже смертельно больной или раненый человек встает на ноги и живет потом… ну не вечно, но очень-очень долго. Если человек боится быть убитым, то пьет эликсир заранее и на несколько дней становится неуязвимым. Этим эликсиром можно воскресить мертвеца, но не позднее чем через час после смерти. А если полить останки человека, даже его кости, то от них восстает призрак, отправляется искать своего убийцу и успокаивается, только покончив с ним. А уж если кто погубит целый табор, а затем другой польет останки цыган этим эликсиром, тогда случится беда. Мертвый табор не знает пощады, никому из рода убийц не избежать злой участи. Будут изничтожены даже те, кто родился после совершенного злодеяния.

Боря поежился, ему вдруг показалось, что в просторной комнате стало не по-летнему холодно. Димка оглянулся на него сияющими от возбуждения глазами и исподволь показал большой палец.

– И нацистские ученые всерьез проглотили наживку, – неспешно продолжал Иван Петрович. – Очень им захотелось получить этот волшебный эликсир. Бартош объявил, что цыгане, приняв христианскую веру, давно отказались от создания напитка бессмертия, но рецепт все же хранят, передают из рода в род. Поэтому ни один цыган не был использован в бесчеловечных опытах до весны, когда уже можно было нырять в озеро и набирать из ключей ту самую необыкновенную воду. Конечно, Бартош понимал, что это легенда (если не сам ее придумал), и всячески тянул время. Ученым пришлось долго ждать, пока расцветет нужный цветок и созреет нужная ягода. И они постепенно теряли терпение. Тогда Бартош сказал, что попытается сварить эликсир, который наверняка не будет совершенным, поскольку не все растения ему удалось приготовить нужным образом. Но поставил условие: фашисты отпустят всех цыганок с детьми, если напиток хоть немного, но сработает. Те согласились. Бартош самолично приготовил эликсир и велел одному немцу выстрелить ему в грудь, прямо в сердце. Тот выстрелил, прежде чем ученые вмешались и запретили ему. И вот тут случилось странное: Бартош, чье сердце было пробито, поднес к губам чашу с эликсиром и сделал большой глоток. Ни одна капля крови не вылилась из его развороченной груди, а сам он вдруг пустился в бешеный пляс, увлекая и других цыган и брызгая на них эликсиром. И только через час он упал замертво. Эсэсовцы были так впечатлены, что, по слухам, отпустили некоторых, как и обещали. Позже они пытались доработать эликсир, но это им не удалось, и оставшаяся часть табора была уничтожена в ходе этих экспериментов. Но только сразу поползли слухи, что все, кого коснулась хоть капля эликсира, полностью умереть не смогли. Бартош заранее отомстил убийцам, и в этом и заключался его план. Фашистов стали будить среди ночи цыганские песни и стоны гитар за стенами корпуса. К озеру теперь не смел сунуться после заката ни один немец после того, как несколько человек увидели такую картину: из глубины выходят замороженные мертвецы, таща за собой свои цепи. Это происходило потому, что капли эликсира попали и в озеро. Отныне там никто не мог умереть насовсем. В общем, к тому времени, как наши войска разбомбили это место, многие фрицы уже сделали отсюда ноги, и ученые – в первую очередь.

– Это на самом деле было? – полушепотом спросил Васильев, когда стало ясно, что сторож все сказал и снова занялся штопкой.

На вопрос тот только ухмыльнулся:

– А мне откуда знать? Деревенские рассказывали, что после войны в этих краях мало кто надолго задерживался – слишком боялись Мертвого табора да ледяных мертвецов из озера… Болтали, что Бартош не добавил в эликсир один компонент, ягоду, потому что не желал, чтобы фашисты получили столь мощное исцеляющее снадобье. Но он держал ягоду за щекой, когда пил его, поэтому и прожил с пробитым сердцем целый час. Говорили еще, что среди молодых цыган нашелся один предатель, и немцам все же удалось заполучить заветную формулу. И что здесь на берегу озера они зарыли железную бочку с полученным эликсиром бессмертия, потому что не успели вывезти его – наши первым делом разбомбили аэродром. Потому-то и копают здесь местные. Да и не только местные.

– А, так вот что они ищут? – ухмыльнулся во весь рот Димка.

Боре показалось, что сторож обиделся. Глаза его потемнели, приобрели стальной лиловый блеск.

– Смейся, смейся, пионер. Тебе и положено смеяться. А вот спроси, отчего тут, пока ваш лагерь строили, столько рабочих сменилось. Не выдерживали, тикали отсюда так, что только пятки сверкали. Оттого и в лагере столько недоработок, хотя рапортовали о сдаче, как водится, в срок.

– Чего же они боялись?

– А того же, что и местные. По весне слышали в лесу плач скрипки да цыганские песни и видели столбы дыма. Приходили туда утром, находили остатки костра, следы босых ног и конских копыт. Только следы те никуда не вели.

– Спасибо вам за рассказ, – поблагодарил Шварц и опять услышал за окном шевеление и шепот, только на этот раз куда громче.

Он не выдержал, подошел к окну, высунулся по пояс и успел заметить мелькающие пятки трех пацанят из третьего отряда и яркие штаны их предводителя.

Сторож тоже встал, словно подводя итог их беседе.

– Ну, заходите еще в гости, пионеры, может, еще что вспомню. А сейчас айда по корпусам! Отбой давно уже был.

И они вышли в свежесть белой ночи, слегка ошарашенные и притихшие. Боря ощущал, как волоски на его руках и затылке до сих пор стоят дыбом.