Имон возвышается над воротами. Он выглядит настоящим красавчиком: загорелый, в голубой блузе художника со следом алой киновари на манжете. Сегодня в их группе был особенно удачный урок: надо было попробовать запечатлеть на холсте бледные цвета заката – но Джанет, хоть и рада его компании, предпочла бы остаться одна.
– Значит, увидимся завтра, – говорит она, стоя по другую сторону ограды.
– Да-да. На ужине у Оливера. Будет весело. – Он улыбается, и морщинки веерами расходятся в стороны от его ярко-голубых глаз.
Как и она, Имон вдовеет уже несколько лет. Это в первую очередь и связало их, когда они прошлой весной поступили в класс живописи для взрослых. Это, да еще то, что оба были экспатами – Имон приехал из графства Корк в Ирландии. Остальные в группе поддразнивали их: мол, Имон к ней неравнодушен. Джанет он нравится, да и со смерти мужа, Джима, прошло уже четыре года, но она все еще не готова. Они с Джимом были вместе с тех пор, как обоим исполнилось восемнадцать. Она ни разу не спала ни с кем другим. Мысль о том, что другой мужчина увидит ее тело, все эти бугры и впадины, которые она ненавидит и которые Джим любил, потому что любил ее, вызывает у Джанет дрожь. Имон привлекательный, наверняка у него в жизни была куча женщин. Она его разочарует. Пусть он лучше наслаждается фантазиями, чем столкнется с суровой реальностью.
Его лицо падает, когда он видит, что она уже в который раз не пригласит его войти. Она никогда не приглашает, хотя обычно он провожает ее после занятий домой. Имон живет поблизости, в соседней деревне, до которой чуть больше километра. В свои шестьдесят пять он по-прежнему подтянутый и спортивный – очевидно, благодаря любви к пешей ходьбе, к которой пристрастился, переехав после пятидесяти во Францию.
– Ладно… тогда пока.
Джанет кивает ему, разворачиваясь к дому; обеими руками она прижимает к груди соломенную корзинку с кистями и красками, словно защищаясь от чего-то. Зайдя в дверь, испускает вздох облегчения и какое-то время стоит, прислонившись к стене спиной, с колотящимся сердцем. Это ее убежище. Крошечный коттедж: простенькая кухня с очагом и гостиная на первом этаже, две маленькие спальни и ванная на втором. Ей повезло продать дом в Чу-Нортоне гораздо дороже, чем она когда-то за него заплатила, и благодаря страховке Джима и накоплениям она при некоторой бережливости сможет жить безбедно еще много лет.
Джанет заваривает себе ромашковый чай, идет в гостиную, усаживается на диване и звонит Таше на домашний номер.
– Алло, – отвечает мягкий голос, принадлежащий, конечно же, Элис. Без малейшего отзвука деревенского говорка, как у Таши и самой Джанет.
– Привет, дорогая, это мама. Что ты делаешь у Таши?
– Сижу с детьми, забыла? Она в Венеции на всю неделю.
– О, я думала, они едут в следующую субботу…
Элис смеется, но по-доброму. Обе дочери годами дразнили Джанет за ее забывчивость. С тех пор как она вышла на пенсию, ей нет необходимости следить за календарем. Интересно, как Таша проводит время в Венеции? Она всегда была домоседкой, а Элис, наоборот, космополитом. Внешне ее дочери, может, и похожи, но внутри они совсем разные. Она невольно задумывается о том, какой выросла бы Холли, будь она с ними.
– Всё в порядке, мам?
Джанет отвлекается от мыслей о Холли, чтобы снова не провалиться в темный колодец «если бы». Несмотря на прошедшие годы, эти мысли способны свести ее с ума. Холли всегда в ее памяти, но еще острее ее отсутствие ощущается на годовщины…
Джанет опускает чашку на клетчатую подушку, лежащую на коленях, придерживая ее одной рукой.
– Да-да, все хорошо.
Она старается придать голосу жизнерадостности, чтобы Элис не встревожилась. Конечно, она переехала во Францию по собственной воле, но все равно скучает по дочерям и внучкам и по Джиму. Вот к чему в конечном итоге свелась ее жизнь, еще недавно такая занятая и осмысленная, – к сидению в одиночестве в каменном коттедже в чужой деревне вдали от родных. Она сама от себя не ожидала, что в таком возрасте вдруг снимется с места. Джанет Харпер, бывшая секретарша в адвокатской конторе и поклонница вязания, всю жизнь прожившая в Уэст-Кантри с одним мужчиной, была не из тех, кто поступает необдуманно. Славилась своей разумностью и постоянством. Считалась той, кто семь раз отмерит, прежде чем отрезать, просчитает все возможные последствия и лишь потом примет решение.
– Я просто решила поболтать с Ташей. Мы уже пару дней не говорили. – У них была общая группа в ватсапе, на троих, но они все равно созванивались по телефону или по фейстайму пару раз в месяц. – Хотела поговорить до того, как она уедет.
– С ней все будет в порядке, мам. Им это на пользу. Проведут время вдвоем, немного отдохнут.
Джанет немедленно ощущает укол вины. Она должна была быть рядом, помогать. Когда она уезжала из Англии четыре года назад, Таша еще не была беременна – в противном случае Джанет ни за что не оставила бы ее. Переезд во Францию был спонтанной реакций на смерть Джима, ведь они мечтали перебраться туда вместе. Она уехала, потому что хотела снять с дочерей груз ответственности за нее. Пусть живут собственными жизнями и не волнуются за мать. Ей хотелось оказаться там, где ее никто не знает. Побыть инкогнито. Теперь она опасалась, что совершила грандиозную ошибку.
– И как у вас дела? Как Элси и Флосси? Кайл справляется с ролью отца?
– Они чудесные. – Голос Элис смягчился. – Кайлу очень нравится. Он был бы прекрасным отцом…
На мгновение Джанет кажется, что Элис может передумать насчет ребенка. Любопытно, как к этому относится Кайл. Джанет переехала во Францию вскоре после того, как они с Кайлом познакомились, и потому недостаточно его знает. Элис говорила, что они обсудили вопрос с детьми до свадьбы, и оба согласились, что не хотят их заводить, чего Джанет совсем не понимала. Элис всегда была такой заботливой, такой хорошей старшей сестрой для Таши, а потом и для Холли, пока…
Она моргает и старается сосредоточиться на том, что говорит Элис. Старшая дочь рассказывает, что они ходили с девочками на пруд кормить уток и что она забыла, какое красивое место Чу-Нортон. Она не жила там с тех пор, как в восемнадцать уехала в Оксфорд. Джанет порадовалась бы, вернись Элис обратно, но та, конечно, ни за что не вернется. Она хочет покорить весь мир – в деревне ей слишком тесно. К тому же и сама Джанет там больше не живет – все меняется, люди идут вперед. Придется с этим смириться.
– Девочки уже легли, – говорит Элис. – А то перезвонили бы тебе по фейстайму, чтобы ты на них посмотрела.
– Что у вас на ужин?
– Кайл поехать купить что-нибудь. – Элис ненадолго замолкает. – Кажется, наверху что-то скрипит… Я подумала, это он пришел, но нет. Наверное, просто незнакомый дом, вот и мерещатся звуки… Думаю, так.
– Да. Дом старый.
– Наш дом в Лондоне тоже старый. Но там есть соседи. Я и забыла, какая тут глушь…
– Вовсе не глушь. Особенно по сравнению с деревней, где я живу сейчас.
Элис цокает языком:
– Да уж. Я бы так не смогла, мам. Без обид.
– Я и не обижаюсь. Такая жизнь и правда не для тебя. – Иногда Джанет сама не может понять, почему ей захотелось забиться в тихий уголок вдали от всех, кого она любит.
– Мне нравится Лондон, с его шумом и суетой. Этот пруд на заднем дворе – он какой-то жуткий… Это же в нем утонул Фред Уотсон, когда мы были подростками?
Фред Уотсон был местным фермером. Они с Джимом были с ним знакомы лишь шапочно, но его смерть потрясла всю деревню.
– Да, в нем.
Пруд на заднем дворе у Таши и Арона в это время года наверняка затянут туманом, деревья стоят голые, земля скована льдом. Правда, Ташу это никогда не смущало. Ей вообще нравилось все мрачное, готическое. Джанет помнит, как она в детстве обожала играть на кладбище, как любила Хеллоуин еще до рождения близняшек. Ей же жутко и вспомнить, какая кошмарная музыка доносилась из ее комнаты, особенно после ссор с Ароном.
– Наверное, я глупая, – говорит Элис, сильно удивляя Джанет, – но несколько раз, когда я выглядывала из окна спальни девочек, я… нет, это правда глупость.
Джанет слышит в голосе дочери тревогу.
– Что такое?
– Просто… сама не знаю. У меня такое ощущение, что за нами следят.
– Кто-то крутится поблизости? Ты что-то заметила?
– Да нет, никого нет. Просто такое чувство… Говорю же, ужасная глупость.
– Думаю, ты просто забыла, что из себя представляет Чу-Нортон, – отвечает Джанет. Она наклоняется, чтобы поставить чашку на журнальный стол. В комнате уже почти темно: надо задернуть занавески и зажечь лампу. – Повсюду деревья. В деревне абсолютно безопасно. А ты живешь в Лондоне, гнезде преступности!
– Знаю, но в Лондоне людно. Рядом всегда полно народу. – Дочь делает паузу, и Джанет чувствует, что она хочет сказать что-то еще. Элис не страдает от избытка воображения – это привилегия Таши. – О, в любом случае Кайл уже пришел, принес рыбу с картошкой… Мне пора. Люблю тебя.
– Ладно. Наслаждайтесь ужином. Я тоже тебя люблю, – говорит Джанет, завершая звонок.
Она остается сидеть в полутьме, и ее рука сама тянется к цепочке на шее, где висит медальон с единственной фотографией, на которой три ее дочери сняты вместе…