В последнюю неделю мая, в погожий, почти летний день, Бонни наконец приехала в Чу-Нортон. Тот оказался очаровательным – как она себе и представляла: с домиками из котсуолдского камня и маленькими магазинчиками, он разительно отличался от ее прежнего квартала в пригородах Бирмингема. Ей удалось с помощью отца наскрести на депозит, чтобы снять себе квартиру с одной спальней, а потом повезло найти работу – следить за домом и собакой пожилых супругов, уехавших на полгода в Новую Зеландию к сыну и новорожденному внуку. Дом представлял собой старую мельницу на озере, и от него было всего пятнадцать минут ходьбы до центра городка. А собакой оказался славный пятилетний кокапу по кличке Бисквит, в которого она влюбилась с первого взгляда. Кто знает, что будет спустя полгода? Может, она вернется в Бирмингем и поселится с Сельмой, как они и планировали…
В феврале, когда отец признался ей в своих подозрениях, что приемная малышка, которую он в шестинедельном возрасте оставил с Клариссой, улетая на вахту, – настоящая Бонни – умерла и похоронена в дальнем конце сада, все, что она, по собственному убеждению, знала о себе и своих родителях в одночасье изменилось.
Бонни сидела там, в их до боли знакомой, скудно обставленной кухне, и отец рассказывал ей, как коробка с ее содержимым подтвердила подозрения, которые возникли у него после сделанного в лихорадке признания Клариссы, – и каждое слово разбивало ей сердце.
– Она обожала ребенка и была потрясающей матерью, – говорил отец; глаза у него покраснели, а лицо сморщилось. – Я потом пытался разобраться, что произошло, и, думаю, это был синдром внезапной младенческой смерти. Но после всего, через что она прошла, чтобы заполучить столь желанного младенца, боль и несправедливость его гибели свели ее с ума. Думаю, она поехала в Чу-Нортон побыть с родными, пока я отсутствовал, а там ей подвернулась возможность украсть ребенка из коляски возле магазина. Украсть тебя.
– Но когда ты вернулся с вышки и увидел меня, другого ребенка, которого она выдавала за Бонни, ты ни о чем не догадался?
Отец покачал головой.
– Это было три месяца спустя. Дети так быстро меняются! А потом, у тебя и глаза, и волосы того же цвета, что у Бонни… Нет, разницу я заметил только в Клариссе.
– Не будь Бонни приемной, ты бы сразу все понял, могу поспорить, – упрекнула она с горечью.
– Нет. Неправда. Вспомни: я пробыл с ней всего шесть недель перед тем, как уехать на вахту. У нас не было времени как следует привыкнуть друг к другу. По-настоящему я полюбил тебя. Тебя я учил ездить на велосипеде, водить машину… – Он потянулся к ней через стол и взял за руку. – Когда твоя мама попыталась сказать мне правду, я так перепугался, что тебя могут забрать, что убедил себя: это неправда. Ты понимаешь? Я не хотел тебя потерять.
Она отдернула руку.
– Но ты солгал мне, папа. Сначала не сказал, что я приемная, а потом это – все это…
Он повесил голову.
– Мне жаль. Очень, очень жаль. Кларисса не хотела, чтобы ты знала об усыновлении, хоть я и был не против. Мы спорили об этом, но решение все-таки принимала она. Она ведь была с тобой постоянно. Поэтому я в конце концов согласился с ней.
Бонни все еще была зла на отца, хотя и любила его. Она уже потеряла одного из родителей и не хотела терять другого, поэтому в следующие месяцы они жили в молчаливом согласии. А потом она рассказала ему про свой план.
И вот теперь она была здесь. В городке, где родилась. Откуда ее похитили. Бонни изучила все газетные вырезки так подробно, что ей казалось, она почти помнит произошедшее, хоть это и невозможно.
Она опечалилась, узнав, что ее родной отец умер, а мать после его смерти переехала во Францию. Старшая сестра, Элис, жила в Лондоне – она стала знаменитым ученым. Но другая осталась в Чу-Нортоне. Наташа.
А еще, устраиваясь на Олд-Милл, Бонни поняла, что боится. Боится встретиться с этими незнакомками. Что, если они ей не поверят? Или отвергнут ее? Что, если она все не так поняла и на самом деле не является Холли Харпер? Вдруг она разрушит чью-то жизнь?
Бонни решила, что для начала лучше будет подождать и посмотреть.
Сначала жить на Олд-Милл ей очень нравилось. Дом был красивый и элегантный: с винтовой лестницей, арочными окнами и большими каминами. Супруги Колби, Конни и Рег, обставили его с большим вкусом: там царил уют, стены украшали семейные фотографии, мягкие диваны и кресла покрывали клетчатые пледы (правда, на них быстро собиралась собачья шерсть).
Однако спустя неделю Бонни поняла, что не может сидеть там безвылазно, и решила поискать работу, чтобы постепенно внедриться в местное общество.
Но первым делом ей следовало поговорить с женщиной, которая могла знать, что творилось в голове у Клариссы Фейрборн в тот октябрьский день в 1989-м. Отец дал Бонни имя и телефон сестры Клариссы, с которой та не общалась много лет.
– Я давным-давно ее не видел, – объяснил он. – Когда ты была маленькая, она приезжала в гости; не знаю, помнишь ты или нет, но потом твоя мать оборвала с ней все контакты. С ней и вообще со всеми. Зато в молодости они были очень близки. Может, она уже и не живет в Чу-Нортоне, но если да, то здесь ее последний известный мне адрес и телефон.
Бонни смутно помнила приезд тетки, ее подарок – лимонные леденцы – и мальчика, своего двоюродного брата. Тогда была какая-то ссора… но воспоминание о ней почти стерлось.
Бонни взяла тот листок, сознавая, что ей придется набраться мужества и позвонить.
И вот она решила, что день настал.
Бонни села на диван в опрятной гостиной Холби, посадила собаку на колени, вдохнула непривычный запах чужого дома. Взяла свой мобильный и набрала номер тетки. Через два гудка на звонок ответила какая-то женщина.
– Алло! – весело произнесла она, еще не зная, что Бонни готовится перевернуть ее жизнь.
– О, здравствуйте. – Сердце Бонни стучало так громко, что она боялась, как бы его не услышали на другом конце. – Это Вивьен Причард?