Бонни никак не могла забыть о записке матери: только о ней и думала с самой ее смерти. За что она просила прощения?
Отец не смог сразу приехать – пришлось ждать рейса с нефтяной вышки в Северном море, поэтому, когда тело мамы увезли, она позвонила своей лучшей подруге Сельме. Та оглядела пустой дом с обоями в магнолиях, коричневым ковровым покрытием и скудной меблировкой – и настояла на том, чтобы Бонни несколько дней пожила у нее. У Сельмы было тесно, но Бонни не жаловалась: в окружении большой шумной семьи подруги ей стало гораздо легче. Если она когда-нибудь выйдет замуж, у нее будет такой же дом, полный шума, и смеха, и жизни…
Она часто думала про мать, гадая, специально ли та отключила кислород, устав от такой жизни и желая положить ей конец. Судя по записке, так оно и было, но может, мать просила прощения за что-то другое? Бонни всегда казалось, что мать хранит какой-то секрет. Такой огромный, что он пожирал ее изнутри. От него она и заболела. Похороны прошли тихо. Присутствовали только ее отец, она сама, Сельма и сиделка, заботившаяся о матери. По церкви разносилось эхо. Не было ни поминок, ни настоящего прощания. Мать умерла так же, как жила, и от этого Бонни было грустно.
– Что случилось с мамиными родителями? И почему мама не поддерживала отношений с братьями и сестрами? – спросила она тем вечером, когда они с отцом ужинали перед телевизором рыбой с жареной картошкой, держа на коленях подносы. Она и не помнила, когда они в последний раз ели всей семьей за обеденным столом, как у Сельмы. Оба все еще были в черном, и у отца костюм трещал на плечах, а сама Бонни надела те же брюки, что носила на работу. Она помнила тетю и дядю, которые иногда приезжали к ним откуда-то издалека, но это было давным-давно, до маминой болезни.
– Твоя мать порвала со своей семьей. Они не одобряли наш брак… считали меня неподходящим для нее. Слишком простым и грубым. Ее родители уже умерли.
Бонни задумалась, не надо ли связаться с оставшимися родными матери, сообщить им, но потом решила этого не делать. Мама порвала с ними не без причины, и неправильно было бы пойти против ее желания.
– Обидно, что мы так и не смогли помочь маме, – сказала она. – Мне всегда казалось, что ее болезнь не столько физическая, сколько психологическая.
Лицо отца помрачнело, а глаза потухли.
– Я пытался, много лет. Уж поверь, – сказал он, гоняя по тарелке кусок рыбы.
– Тебе следовало чаще бывать дома, – резко возразила она, – а не пропадать все время на своей вышке.
Отец повернулся к ней. Под глазами у него залегли темные круги; на шее краснели царапины от бритвы.
– А как бы тогда я вас содержал?
– Ты мог найти работу поближе.
– На вышках платили гораздо лучше, чем тут. Твоя мать никогда не работала, а платить-то надо было… за дом, за уборщицу, за сиделку…
– Я хорошо зарабатываю. Я бы с удовольствием тебе помогла.
– Я не хотел, чтобы ты помогала. Кларисса была моей ответственностью, Бон-Бон.
Бонни поняла, что дело было не в деньгах. Отцу хотелось вырваться. Хотелось свободы. И она не могла его за это винить. Жить в доме с больной невыносимо. Бонни сняла с колен поднос и поставила на пол, так и не притронувшись к ужину.
– Мы продадим дом?
Она знала, что не захочет тут остаться. За прошедшие годы дом превратился для нее в тюрьму. Он был просторным, для большой семьи, со светлыми комнатами и садом – прекрасное место, чтобы там бегали дети, чтобы поставить батут, чтобы выпускать порезвиться собаку…
Отец откашлялся и нацепил на вилку кусочек картошки, но есть не стал.
– Думаю, да. Возьмешь себе часть денег и купишь квартиру. Начнешь с чистого листа.
С чистого листа… Сельма звала ее вместе поехать в отпуск. Раньше она никуда не могла отлучиться из-за мамы.
– Сельма предлагает в апреле полететь на Тенерифе. В теплые края.
Прежде чем мама заболела, отпуск в их семье означал неделю в доме на колесах в Девоне.
– Представляешь, я ни разу не была за границей. Даже на самолете никогда не летала.
Отец опустил глаза в тарелку, и она заметила, как дрогнул мускул у него на щеке. В гостиной было темно, лишь светил торшер в углу, и на стенах лежали тени. Бонни хотелось сбежать к Сельме, в ее чудесную семью, а не сидеть тут, за ужином, отдающим картоном, в доме, где все напоминало о матери и ее болезни, о долгих отсутствиях отца. Продать дом будет правильно. Она представила, как другая семья въезжает сюда, обрывает со стен обои с магнолиями и выкидывает уродливые деревянные кухонные шкафчики. Внезапно ей захотелось для дома такого обновления. Он заслуживал лучшего.
– Пойду возьму пива. Тебе принести? – Отец отложил вилку и поднялся, держа в руках поднос. Он не съел рыбу с картошкой и наполовину. Наклонившись, потянулся за подносом Бонни.
– Нет, спасибо. – Она посмотрела, как он идет через комнату, ловко неся оба подноса, все еще сильный и широкоплечий в свои шестьдесят пять. Наверное, ему скоро на пенсию… Жаль, что мама состарилась прежде него, хотя была на три года младше.
Когда отец вернулся в комнату, банка с пивом была уже открыта, и он прилично из нее отпил. Бонни поняла, что отец взволнован.
– Что такое? – спросила она.
Продавленный диван осел под его весом. Может, он собирается сказать ей, что у него есть другая женщина? А то и другой ребенок? Целая другая семья?
– Записка, которую оставила твоя мать. Она…
Он прочистил горло и сделал еще глоток пива. Бонни ждала. Что он пытается ей сказать?
– Она извинялась потому что… потому что ты… ну… даже не знаю, как это сказать, Бон-Бон, но ты у нас приемная.
Такого Бонни точно не ожидала услышать.
– Что?!
– У Клариссы были проблемы по женской части. Ей сказали, еще до знакомства со мной, что детей у нее никогда не будет. И это превратилось в настоящее наваждение. Понимаешь?
Бонни не понимала. Ей было почти тридцать, и она даже не думала о детях, считая, что для этого еще полно времени. Вгляделась в лицо отца: словно вылепленный подбородок, темные глаза, загорелая кожа… Она нисколько не походила на него, но всегда считала, что пошла в Клариссу. Джек Фейрборн никогда не был особенно заботливым родителем – сейчас Бонни это поняла. Она знала, что отец ее любит, называет Бон-Бон и относится к ей по-доброму, но он всегда держался как-то отстраненно. Мать же, наоборот, затапливала ее своей любовью, пока не заболела.
– Я думаю, в письме, которое ты нашла, говорилось именно об этом. – Его голос звучал глухо, но слез Бонни не заметила. Отец не плакал, когда она позвонила ему сообщить новость, не плакал, когда несколько дней спустя вернулся с Северного моря, не плакал, когда она водила его в похоронную контору посмотреть на тело матери.
Он положил свою большую шершавую ладонь ей на лоб.
– Прости, что мы тебе не рассказали. Но ты должна знать, что, будь ты нашей плотью и кровью, мы и то не могли бы любить тебя сильнее.
У нее в горле встал ком.
– А ты знаешь… почему меня отдали на усыновление? Сколько мне тогда было?
– Ты была младенцем – это все, что мне известно. Не старше нескольких дней. – Отец потянулся поставить пустую банку на журнальный стол. – Думаю, твои родители просто были еще слишком юными. Подростковая беременность.
Ее родители, ее настоящие родители, где-то существовали. У нее могла быть совсем другая жизнь… Не то чтобы эта была такая уж плохая – Бонни любила Джека и Клариссу, и они делали для нее всё что могли. Ее мать была не виновата, что заболела. Да и в любом случае, ухаживая за матерью все эти годы, Бонни научилась быть независимой, и хотя временами чувствовала себя несчастной и одинокой, как-то справлялась с этим. А теперь… теперь все тревоги о том, что она могла унаследовать от мамы ее странную болезнь, а у отца – его отчужденность, разом испарились. Внезапно жизнь открылась перед Бонни бесконечным разнообразием возможностей и дорог, которыми можно было пойти.
Хриплый голос отца вернул ее к реальности:
– Знаю, тебе надо это обдумать. И еще раз – прости. Для меня ты всегда была родной дочерью и останешься ею.
Бонни сморгнула слезы. Он делал для нее все что мог – что каждый отец постарался бы сделать. Она наклонилась и обняла его.
– Спасибо, пап.
Сельма могла понять, почему Бонни злится.
– Они скрывали это от тебя почти тридцать лет! – воскликнула она, когда Бонни рассказала ей.
Они сидели у Сельмы в спальне, которая нисколько не изменилась с тех пор, как подруги были школьницами. Сельма, несмотря на все ее разговоры о независимости, съезжать не спешила. Несколько раз в неделю она оставалась ночевать у своего парня, и этого было для нее достаточно. Работа младшего врача подразумевала маленькую зарплату и долгие дежурства, но она всегда шутила, что у нее нет причин уезжать, потому что родители ей нравятся. Правда, Бонни подозревала, что дело скорее в бесплатном жилье и вкусных обедах, которые готовила ее мама.
– А ты собираешься искать настоящих родителей?
– Не знаю. Я думала об этом, но еще, наверное, слишком рано… Мама только что умерла.
Сельма плюхнулась на кровать рядом с Бонни.
– Но ты пока могла бы зарегистрироваться в Национальном агентстве по усыновлению… Я видела по телевизору: если хочешь связаться с биологическими родителями, надо зарегистрироваться. И если они тоже зарегистрированы, это будет означать, что они хотят встретиться. Вас свяжут друг с другом.
– Я пока не готова.
– Но ведь регистрация ни к чему не обязывает, правильно?
…Бонни размышляла об этом всю дорогу до дома и еще несколько недель после. Ее отец опять улетел на далекую нефтяную вышку в Северном море, дом был выставлен на продажу, а из больницы приехали забрать мамину медицинскую постель, баллоны с кислородом и прочее оборудование, в котором она столько лет нуждалась. Бонни начала поиски квартиры и спросила Сельму, не захочет ли та пожить с ней. Она была на седьмом небе от радости, когда подруга согласилась.
– Только если это будет недалеко от моих родителей, – сказала Сельма. – Время от времени мне все-таки надо нормально есть.
Прошло три недели после смерти матери, когда Бонни ее нашла.
Она освобождала чердак от старых вещей, готовясь передавать дом новым владельцам (сделку уже оформляли), когда наткнулась на картонную коробку с надписью НЕ ОТКРЫВАТЬ ДО МОЕЙ СМЕРТИ на бумажной бирке. Сердце Бонни замерло, когда она сняла крышку; ее голова была как в тумане, и в ней что-то жужжало. Внутри оказалась стопка газет с датами от 1989-го, года, когда она родилась, до 1992-го, пожелтевших и обтрепавшихся по краям. Может, там есть информация о ее усыновлении, подумала она, доставая из коробки первую газету. А потом увидела заголовок – и охнула.
«ОБОЖАЕМАЯ ДОЧЬ ПОХИЩЕНА ИЗ КОЛЯСКИ. РАЗЫСКИВАЮТСЯ СВИДЕТЕЛИ».
С нарастающей тошнотой Бонни листала статьи, и головоломка постепенно складывалась перед ее глазами.
Она снова подумала о записке матери. Теперь та приобретала совсем другой смысл.
Я люблю тебя, Бонни. И всегда любила. Прости меня.