Когда я прихожу, Элис лежит в постели. Ее уже перевели в палату; я вижу сестру через открытые двери, но останавливаюсь, прежде чем войти. Что, черт подери, я ей скажу? Впервые в жизни я не знаю, что сказать собственной сестре. У нее повязка на голове, и она лежит, откинувшись на подушки, с закрытыми глазами. Лицо такое бледное, что почти не отличается от наволочки, рыжие волосы обрамляют его, как нимб, – она напоминает женщину с картины Россетти. Палата небольшая, с четырьмя кроватями, три из которых занимают женщины разных возрастов.

Я так и стою у двери, когда из палаты выходит молоденькая медсестра. При виде меня она улыбается:

– Вы пришли к Элис?

– Да. Я ее сестра.

– У нее все хорошо – с учетом произошедшего. Не беспокойтесь насчет синяка под глазом: его вызвала кровь, просочившаяся сквозь мягкие ткани после травмы головы.

У меня такое чувство, будто сердце крепко сжала чья-то ледяная рука.

– Спасибо, – отвечаю я медсестре, тронутая тем, что она попыталась меня успокоить. Наверное, выгляжу я такой же обескураженной, какой чувствую себя.

Делаю глубокий вдох и вхожу в палату. Сажусь на неудобный голубой стульчик возле постели Элис. На противоположной кровати лежит другая женщина, моложе меня; рядом сидит пожилой мужчина и вслух читает ей роман Стивена Кинга. Я предполагаю – надеюсь! – что кто-то уже сообщил Элис про Кайла. Не хочу быть той, кто принесет ей страшную весть. И одновременно виню себя за такой эгоизм. Может, ей лучше узнать обо всем от меня. Может…

Веки Элис, дрогнув, приподнимаются.

– Ого, у нас тут Ташатрон… – Она пытается улыбнуться, но я вижу у нее на щеках слезы. Голос у Элис хриплый и глухой.

– Как ты? – спрашиваю, сглотнув ком в горле. Один ее глаз – сплошь багровый синяк. – Понимаю, дурацкий вопрос…

– Такое чувство… – Ее голос дает трещину, и Элис приподнимает голову над подушкой.

– Не надо, не шевелись.

Она ложится назад.

– Я… не могу поверить, что его нет.

Я смаргиваю слезы.

– Боже, мне так жаль, Элис! Ужасно, ужасно жаль…

– До меня никак толком не дойдет…

Я беру ее руку и замечаю, что к другой тянется трубка капельницы.

– Неудивительно. Ты до сих пор в шоке.

Мысль о том, что кто-то сделал это с моей сестрой, что кто-то причинил ей боль, убил Кайла, будит во мне одновременно отчаяние и ярость. Она кажется такой хрупкой в больничной постели, с перебинтованной головой и этой капельницей, что мне хочется схватить ее в объятия. Раньше я никогда ничего такого не ощущала.

– Девочки! – восклицает сестра с лицом, искаженным от страха. – С ними все хорошо? Боже, скажи, что они в порядке!

– Ш-ш-ш! Они в порядке. Они всё проспали.

– Слава богу! – Элис заметно расслабляется, хотя на лице у нее до сих пор написаны ужас и скорбь. – Жаль, что я совсем ничего не помню… – У нее немного заплетается язык – наверное, от седативных. – Помню только, что мы лежали в кровати, и тут вдруг этот шум… откуда-то снизу… и Кайл, он… он… – Она опять плачет.

Я ласково сжимаю ее пальцы.

– Не надо об этом говорить.

– …он пошел вниз посмотреть, что происходит. И никак не возвращался, поэтому я вылезла из постели и тоже спустилась. Но он уже… он лежал там, на ковре… О господи! – Элис всхлипывает, и я встаю со стула, чтобы обнять ее, стараясь не потревожить при этом капельницу.

– Ох, Элис, – говорю, тоже начиная плакать. Невыносимо видеть ее страдающей. Несколько минут она рыдает у меня на плече, а я глажу ее по волосам, в точности как Элси и Флосси, когда они расстроятся. От нее пахнет больницей, чем-то резким, медицинским; марля повязки покалывает мне щеку. Наконец всхлипы затихают, и Элис отстраняется от меня.

– У тебя же есть платок?

– Конечно. – Достаю из сумки упаковку бумажных платков и протягиваю ей. Она сморкается и, взяв себя в руки, старается сесть повыше. – Готова ко всему, да? Конечно, ты же теперь мамочка…

Элис пытается улыбаться, но это дается ей с трудом.

– Мне столько обезболивающих вкололи!

Ее рука тянется к заплывшему глазу, но не прикасается к нему. Моя сестра всегда была такой сильной, надежной, уверенной… Редко я видела ее уязвимой. Даже когда мы были детьми. Хотя однажды, вскоре после того, как она выпустилась из Оксфорда с докторской степенью и получила первую работу в биохимической компании, Элис позвонила мне в слезах и сказала, что просто не может больше находиться среди этих «шовинистских свинюков», которые всячески ее принижают и не прислушиваются к ее словам. «Эта наука – какое-то мужское царство, – говорила она тогда. – Даже не знаю, для меня ли оно». Но, наверное, потом что-то переменилось, потому что внезапно она стремительно пошла вверх, получая награды и все более престижные должности. Позднее Элис объяснила мне, что ей пришлось стать гораздо жестче, чуть ли не облачиться в броню, чтобы сделать карьеру. Я восхищалась ею за это. Она не позволила страху помешать себе. И вот теперь ей снова придется учиться быть сильной…

– Так что произошло после того, как ты обнаружила Кайла? – осторожно спрашиваю я, чувствуя, что ей необходимо договорить.

– Все… все случилось очень быстро. Я увидела Кайла, как он там лежит, но не успела среагировать, потому что почувствовала удар по затылку, и кто-то сильно меня толкнул, а дальше я помню только боль и… больше ничего… – Элис прикасается к затылку и, поморщившись, опускает руку обратно на колени. – Все случилось очень быстро, – повторяет она еще раз тоненьким голоском. Ее пальцы теребят край одеяла. У меня сердце леденеет от страха при мысли о том, что мои девочки были в доме одновременно с убийцей. – Я ничего не успела подумать. И Кайл тоже. И мы выпили, Таш, Кайл больше, чем я, но я все думаю – не повлияло ли и это тоже…

Сколько Элис могла выпить? Я стараюсь не показать своего недовольства – ведь она пила, когда должна была присматривать за девочками. Я тоже не против выпить вечерком, но Элис с Кайлом ведь не привыкли сидеть с двумя детьми…

– Полиция узнает, кто это сделал, – говорю, стараясь звучать более уверенно, чем чувствую себя на самом деле. Наверное, это была попытка грабежа…

И тут впервые у меня в голове мелькает мысль о том, что могли у нас украсть. В доме нет ничего по-настоящему ценного, если не считать электрооборудования, но оно все застраховано. Нет, единственная ценность – мои дети, которые сейчас в безопасности у Вив, и моя сестра, сидящая напротив на больничной кровати. А Кайл…

Печаль в глазах Элис сменяется гневом.

– Мне хочется растерзать того, кто сделал это с Кайлом. С мужчиной всей моей жизни… О боже мой, Таша! Как я буду жить без него?

По ее щекам опять текут слезы, а я не знаю, что ей сказать. Что говорить – ведь ничего уже не исправить… Несколько секунд мы обе молчим, держась за руки, а потом Элис спрашивает:

– Мама уже знает?

– Я пыталась ей дозвониться, но она не отвечает. Оставила сообщение с просьбой перезвонить как можно скорее.

– А ты не принесла мою сумку? Или мой телефон?

Я качаю головой.

– Извини, нет. Наверное, они в доме. Там сейчас работает полиция.

Элис смотрит так, будто хочет мне что-то сказать, но потом, болезненно сморщившись, закрывает глаза.

– Чувствую себя отвратительно, – бормочет она сквозь зубы. – Никогда в жизни у меня так не раскалывалась голова.

– Позвать кого-нибудь?

– Не надо. – Нос у нее красный от слез, глаза в сетке сосудов, но остальное лицо неестественно бледное. – Побудь со мной, – шепчет сестра, не открывая веки, и у меня разбивается сердце, когда она добавляет: – С тобой я чувствую себя в безопасности.

* * *

Я еще раз пытаюсь дозвониться до мамы по дороге домой из больницы, но линия сразу переключается на автоответчик. Беспокойство впервые дает о себе знать: обычно мы созваниваемся хотя бы раз в неделю, и она постоянно постит смешные мемы в нашу группу «Три мушкетера». Мы стали гораздо ближе с тех пор, как умер отец. Его смерть наложилась на горе от потери Холли, и некоторое время я беспокоилась о мамином психическом здоровье, но в мае она приезжала нас навестить и выглядела совершенно нормальной: счастливой, более оживленной. Она призналась, что начинает любить свою новую жизнь во Франции. Планировала вернуться в ноябре на третий день рождения близняшек…

К дому Вив я подъезжаю почти в восемь часов. Моя свекровь на кухне, моет посуду, когда я вхожу.

– Привет, утенок, – говорит она, выпрямляясь над раковиной. – Арон наверху, с девочками. Флосси немного расстроилась после купания. Думаю, они обе устали.

Я бегу наверх, в маленькую комнатку, которую Вив обустроила для внуков. Настенный светильник из «ИКЕА» в форме цветка отбрасывает мягкий розовый свет на потолок; Арон лежит на нижнем ярусе с закрытыми глазами, обнимая обеими руками Элси и Флосси, которые сладко спят, прижавшись к нему с боков. У меня щемит сердце, и я осторожно опускаюсь на колени рядом с ними. Арон сразу же открывает глаза.

– Все хорошо? – шепчу я.

Он строит гримасу.

– Они все время спрашивали про тетю Элис и дядю Кайла. Пришлось сказать им про Кайла, Таш. Мне очень жаль. Знаю, мы хотели сделать это вместе, но я не мог дальше от них скрывать.

Ощущаю укол разочарования:

– И что ты сказал?

Он осторожно вытаскивает руку из-под головки Флосси, и та во сне подвигается ближе к сестре. Арон кивает головой в сторону двери, и, поцеловав обеих близняшек в их теплые нежные щечки, я иду за ним в запасную спальню, где нам сегодня предстоит ночевать.

Он берет меня за руку, и я сажусь рядом с ним на постель.

– Я просто сказал, что произошел несчастный случай и Кайла с Элис увезли в госпиталь. А потом сказал, что Кайл умер. Они стали расспрашивать про небеса, и я ответил, что он теперь с ангелами.

Я опять начинаю плакать. Я-то верю в жизнь после смерти, а вот Арон – нет.

– Спасибо, что ответил так.

Я сжимаю его пальцы, и он обнимает меня одной рукой.

– Я не говорил про убийцу или про взлом. Не хотел, чтобы они знали. Надо, чтобы дома они чувствовали себя в безопасности.

– Согласна.

Я шмыгаю носом и вытираю глаза тыльной стороной ладони. Принцесса София прыгает мне на колени и тычется мордочкой в лицо: я чувствую на подбородке успокаивающее прикосновение ее усиков.

– Вот ты где, – говорю, гладя ее по спине, обрадованная, что с кошкой всё в порядке. – Надеюсь, Фредди Меркьюри тебя не обижал.

Мы спускаемся вниз; я – с кошкой на руках. Увидев нас, Вив командует садиться за стол и попробовать ее лазанью. Принцесса София вырывается из моих рук и убегает. Пес, лежащий, растянувшись под столом, даже глазом не ведет в ее сторону.

– Вам надо поесть, чтобы были силы, – настаивает Вив, накладывая гигантские порции в наши тарелки.

– Вив, ну что ты, зачем! – Даже не знаю, откуда она взяла время и энергию, чтобы готовить.

– Я просто разморозила ту, что сделала сто лет назад. Никаких проблем.

Закончив раскладывать еду, она удобно устраивается на стуле. Мой пищевод перехвачен спазмом; вообще я люблю пасту – только вчера вечером мы в венецианском ресторане ели карбонару, – но у меня совсем нет аппетита. Я думаю про Элис в больнице, разбитую и больную. Думаю про маму в ее маленьком коттедже во французской глуши и задаюсь вопросом, почему она мне до сих пор не перезвонила. Думаю про Холли – тридцать лет назад это был последний вечер, который мы провели с ней. Но я не хочу задеть Вив, поэтому делаю усилие и проглатываю кусочек лазаньи.

– Как твоя сестра? – спрашивает Вив, гоняя вилкой по тарелке кубик моркови.

Я пытаюсь отогнать воспоминание об Элис, рыдающей на моем плече.

– Физически – неплохо, хоть у нее распух один глаз и голова в повязках. Могло быть и гораздо хуже. Но вот психологически…

Вив сочувственно кивает.

– Конечно. Пережить такой ужас!

– Мама сказала, пока мы ходили за машиной, тут побывали двое полицейских, – говорит Арон, тряся над своей порцией солонку.

Я выпрямляюсь. При виде любых представителей властей меня от нервов начинает трясти, хотя я знаю, что эти просто хотели поговорить с нами и постараться помочь. Однажды меня арестовали – мне тогда было девятнадцать – за то, что я напилась и хулиганила. Дело было в Бристоле, и меня посадили в камеру, чтобы я «малость протрезвела». Наверное, я тогда проходила через свою «бунтовскую» фазу. Мы с Ароном временно расстались, а Элис жила свою лучшую жизнь в Оксфорде. Мне казалось, я всех разочаровала. И это превратилось в самосбывающееся пророчество – пока я не выбралась наконец из болота жалости к себе и не наладила свою жизнь.

– О, понятно… Жаль, что мы с ними разминулись. Что они сказали, Вив?

Прежде чем ответить, она глотает лазанью.

– Ничего особенного. Обещали вернуться утром. Я так думаю, на этой неделе вы на работу не пойдете?

Мы оба взяли часть своего ежегодного отпуска, чтобы поехать в Венецию, и для наших работодателей по-прежнему находимся там.

Арон отпивает воды.

– Я, наверное, выйду в четверг. Что? – спрашивает он, заметив выражение на моем лице. – Какой смысл расходовать отпуск понапрасну?

Я так далеко не заглядываю.

– Элис нуждается во мне, – отвечаю мужу. – Поэтому я пока не знаю, как поступлю.

– Тим все равно в курсе, что я вернулся.

Тим – это начальник Арона.

Я хмурю брови.

– Каким образом?

– Я заглянул в гараж на обратном пути. У нас не хватает людей с тех пор, как уволился Алек.

Я уже собираюсь ответить, когда слышу шум у двери. Поворачиваюсь и вижу, что Флосси стоит на пороге, прижимая к животу тряпичного зайца – подарок Элис и Кайла.

– Дорогая! – Я вскакиваю с места и бросаюсь к ней. Щеки у нее раскраснелись, будто она плакала. – Что случилось?

Флосси прижимается ко мне, обхватывая пухлыми ручками за шею.

– Мне страшно.

Сердце у меня падает.

– Все хорошо, – утешаю я дочь. – Мы все здесь.

– Я боялась, что вы не вернетесь.

Я бросаю на Арона встревоженный взгляд.

– Иди-ка сюда, – говорю, подхватывая ее на руки. – И пойдем с тобой в кроватку. Если хочешь, можешь сегодня поспать со мной.

Арон откладывает нож и вилку и тоже собирается встать, но я качаю головой.

– Доедай. Всё в порядке. Я побуду с ней.

Когда мы устраиваемся на двуспальной кровати, Флосси, сонная, поворачивается ко мне.

– Я вчера слышала «бах!». Такой громкий «бах!».

Я леденею.

– Я от него проснулась. А дальше… – ее губка дрожит, – дальше я так испугалась, и было темно, и я не хотела вылезать из кроватки, чтобы дядя Кайл не рассердился…

– Дядя Кайл ни за что не рассердился бы, дорогая.

– Он рассердился, когда Элси его обрызгала.

Я знаю, какими невыносимыми они могут быть, когда их купают.

– Он не нарочно.

– Мне жалко дядю Кайла.

– Знаю. Мне тоже. – Я притягиваю ее к себе. – Постарайся заснуть.

– Но почему был тот «бах!»? Из-за него дядя Кайл умер?

Неужели она слышала, как на Кайла напали?

– Наверное, тебе показалось, что «бах!» громкий, потому что была ночь, – отвечаю я.

Она возится под одеялом рядом со мной; потом я чувствую, как ее тельце расслабляется, а дыхание становится ровным. Но обратно вниз не иду. Лежу, глядя в потолок, прижимая к себе дочку, и мысленно проклинаю себя за то, что оставила их. Я пошла против своих инстинктов, поддавшись на уговоры Элис и Арона, – и посмотрите, куда это меня завело…

Что еще мои дочери слышали прошлой ночью?