Пила вибрирует в руке, наткнувшись на особенно твердый участок кости, и застревает намертво. Я дергаю за рукоять, пытаясь её вызволить.

— Помочь? — Лукан выпрямляется после своего последнего удара.

— Сама справлюсь.

Он указывает на кость выше моей пилы. — Здесь самая толстая часть. Дай я…

— Я сказала: сама. — Я бросаю на него твердый взгляд.

— Да в чем твоя проблема? — Лукан всё равно обходит массивную голову. — Почему ты до сих пор отталкиваешь меня, когда я просто пытаюсь помочь?

— А зачем тебе вообще мне помогать? Ты так и не дал внятного ответа. — Я кряхчу, не поднимая глаз, и пытаюсь с силой пропихнуть пилу сквозь костяной нарост.

— Я же сказал: ты мне нравишься.

Я намеренно игнорирую это. — Это ради твоего отца?

— Этот человек мне не отец, — говорит он с такой яростью, что я вздрагиваю, даже зная его историю чуть лучше. — Сколько раз мне повторять: я буду делать то, что должен, но я никогда не стану причинять тебе вред специально.

— Я… — Все мои противоречивые мысли разом замолкают. Аккуратный список «за» и «против», который мы составили с Сайфой — коту под хвост. — Что бы я себе ни внушала, я не могу отделаться от мысли, что просто не могу тебе доверять! — Я толкаю пилу вперед, и она выскакивает на волю. От неожиданности я выпускаю рукоять, и пила скользит по полу, улетая в самый дальний угол комнаты. Но вместо того чтобы бежать за ней, я поднимаю на него глаза. Мы оба замерли. — Я не могу перестать думать, что ты один из них.

— Из них? — Его голос низкий и тихий, он хмурится.

Я осознаю, что с тем же успехом могла иметь в виду и проклятых, и приверженцев Крида.

— Один из безмозглых подпевал викария. — Я отворачиваюсь. — Не стоило мне этого говорить.

Лукан делает шаг ближе. Я пытаюсь обойти его, направляясь за пилой. Он перехватывает меня за локоть, удерживая. Не настолько сильно, чтобы заставить остаться, — ровно настолько, чтобы попросить об этом. Стоя лицом к лицу, я поражаюсь тому, насколько он выше меня. Я почти чувствую мощь его мышц — которые не могу игнорировать с тех пор, как Сайфа так метко на них указала, — напряженных от желания притянуть меня ближе. Впервые он кажется мне кем-то, кто мог бы защитить меня, если бы мне это понадобилось. Не потому, что он из Крида или умеет пользоваться сигилами. Даже не потому, что у него есть власть в Вингуарде как у сына викария… а потому, что у него может быть воля к этому.

Это опасная фантазия, которую я пытаюсь придушить в ту же секунду, как она вспыхивает в моем мозгу.

— Какая разница, был бы я одним из «них»? Разве ты, как Возрожденная Валора, не доверяешь куратам? — Взгляд Лукана блуждает по моему лицу — лоб, губы, — будто он ищет хоть тень лжи.

Я тяжело сглатываю и выдавливаю: — Конечно, доверяю.

Он слегка прищуривается, уголки его губ дергаются, но я не могу понять — от веселья или от неодобрения. — На этот раз скажи так, будто сама в это веришь.

— Что? — мои слова звучат едва громче шепота.

— На остальных это может и сработает, но не на мне. Я вижу тебя, Изола. Даже те части, которые ты предпочла бы скрыть. — Его взгляд не колеблется. Словно он читает меня как свиток и как раз дошел до самого интересного места.

— Это угроза? — Мое тело в напряжении. Дыхание участилось. Никогда прежде меня так не изучали.

— Если бы это была угроза, у тебя бы уже были проблемы. — Лукан хмурится, в его глазах вспыхивает боль. — Ты можешь мне доверять. Пожалуйста, доверься мне.

— Я хочу, — шепчу я. — Ты понятия не имеешь, как это тяжело — быть Возрожденной Валорой. Нечасто люди выстраиваются в очередь, чтобы дружить со мной по правильным причинам. Я думала, ты, как сын викария, поймешь это. Может, даже поймешь меня.

— Я понимаю.

— Тогда ты знаешь, почему мне было так больно, когда я доверилась тебе, а ты выдал меня человеку, которого я ненавижу больше всех на свете. Я знаю, что это было мелочно и неважно. Знаю, что веду себя по-детски. Но какая-то часть моего разума знает, как лучше, а другая — просто боится. — Мои слова хрупки, как и я сама в этот момент, и Лукан принимает их так же бережно, как его рука лежит на мне. — Слушай, я… — Слова застревают в горле, и я силой выталкиваю их. — Я хочу снова тебе верить. Я к этому иду.

Он кивает и отпускает меня.

Я иду туда, где упала пила, поднимая облачка пыли своими огромными кожаными сапогами, и гадаю — когда в последний раз чья-то нога ступала на этот конкретный обломок камня. Что угодно, лишь бы убежать от мешанины мыслей и чувств, связанных с Луканом. От страха довериться кому-то, когда велика вероятность, что тебя разочаруют. Или, что еще хуже, что мне будет не всё равно, если я разочарую его.

Я так сосредоточена на всём этом, что не осознаю происходящего, пока оно не обрушивается на нас.

Я замечаю резкий перепад температуры лишь тогда, когда холод прошивает меня насквозь. Тошнотворный запах гнили бьет в нос — но это не запах драконьей плоти. Это запах цветов и земли. Камня, рассыпающегося от времени. Гниль, одновременно сладкая и едкая. Легкое жжение при каждом вдохе. Это разительно отличается от кислоты зеленого дракона. Этот запах ярче. Он обжигает нос и заставляет кожу зудеть. Запах, который я в последний раз чувствовала по ветру, стоя на Стене вместе с Сайфой.

Я смотрю вверх, и ужас хватает меня за горло. Тонкая струйка ржавой дымки змеится по потолку. Я отшатываюсь.

— Изола? — голос Лукана полон тревоги.

Развернувшись, я встречаюсь с ним взглядом. — Скверна.

Глава 27

Я бегу обратно к Лукану, пока он пытается сформулировать следующий вопрос. Схватив его за запястье, я бросаюсь к двери. Я уже собираюсь закричать, позвать на помощь, но он сбрасывает перчатку и голой ладонью зажимает мне рот.

Я высвобождаюсь и свирепо смотрю на него. — Ты что творишь?

— А вдруг это часть испытания?

— Ты с ума сошел? Они не станут подвергать нас воздействию Скверны только для того, чтобы проверить, не прокляты ли мы.

На его глаза набегает тень, он опускает подбородок, и взгляд становится предельно серьезным. Я качаю головой. — Нет, — шепчу я. — Этого не… Не может быть.

— Ты знаешь, на что способен викарий. Разделка дракона перед спуском в желоб должна была предотвратить появление Скверны. — Лукан говорит с такой уверенностью, что мне остается только одно: он знает что-то, чего не знаю я. — И если мы позовем на помощь, я не сомневаюсь — они используют это против нас. Заявят, что мы «излишне чувствительны» к Эфиротени.

— Да любой человек «излишне чувствителен» к сраной смерти! Какого драконьим пламенем выжженного ада мы должны делать? — Даже если я не кричу, зовя на помощь, голос всё равно срывается на визг. — Просто сдохнуть?

— Даже если это не тест, ты же знаешь — они не откроют дверь. Они не рискнут выпустить Скверну наружу.

Разочарование и отчаяние разливаются по телу, в коленях пропадает сила, и я чуть не оседаю на пол. Они дадут нам здесь сдохнуть, если решат, что открытие двери поможет Скверне распространиться дальше. Я смотрю на него снизу вверх и гадаю: неужели это лицо — последнее, что я вижу в жизни? Неужели это всё? Мои последние минуты пройдут в комнате, забитой гнилью и заразой, в компании парня, насчет которого я даже не уверена, нравится он мне или нет?

Он сбрасывает вторую перчатку и хватает меня за плечи, крепко сжимая их. — Ты разобралась с автоматонами — разберешься и с этим. Смерть еще не готова нас забрать. Ты вытащишь нас отсюда, Изола, а я буду помогать и делать всё, что ты скажешь.

— Я не…

— Изола Таз. Ты вытащишь нас отсюда. — В том, как он произносит моё имя, есть что-то знакомое, и я осознаю: он ведь всегда так меня называл. Изола. Не Возрожденная Валора. Для него я всегда была просто Изолой.

Он говорит мне спасти нас. Не мне — вымуштрованной любимице викария. Не мне — Возрожденной Валоре с её легендарными силами, которые то ли есть, то ли нет. А Изоле. Девочке, которую учил не только Крид, но и мать. И отец. Той, которая может.

Черт возьми. Почему это на меня действует? Почему от его слов о том, что он мне доверяет, мой мозг внезапно начинает искать выход из безнадежной ситуации?

Я пригибаюсь ниже и быстро заговариваю: — У нас есть минут десять, максимум, прежде чем дымка Скверны окончательно заменит воздух в этой комнате. Раньше этого наши легкие начнут гореть. Кожа зазудит и начнет слезать пластами. Мы сойдем с ума, пока будем гнить изнутри, и превратимся в безмозглые движущиеся оболочки еще до того, как будем полностью поглощены.

«И это если предположить, что никто из нас не проклят», — не добавляю я, считая это лишним и бесполезным.

— Отличное резюме ужасной смерти. Теперь — как нам это остановить?

— Ну, если бы я знала, как это сделать, наш мир был бы уже спасен.

— Самое время выяснить, как спасти мир, — бросает он слишком легко для человека, стоящего на пороге почти верной гибели.

Я сверлю его взглядом. Он лишь улыбается, мол: «Продолжай». И… я продолжаю. Я смотрю на комнату не глазами Крида, а с тем пониманием Скверны, которому меня всегда учила мама.

Для толпы Скверна — это гниющая зараза, чума самой земли. И это не ложь… но и не вся правда.

«Думай о Скверне как о побочном продукте пустоты», — говаривала мама. Места, где Эфиросвет был выпит досуха, создают перекос в сторону Эфиротени. Так рождается Скверна. В этом смысле она похожа на гниль. Она проявляется там, где есть смерть — где ушла жизнь. Как только чаши весов нашего мира потеряли равновесие, вернуть их в прежнее состояние стало невозможно. Вот почему Скверна не знает преград. Она продолжает питаться жизнью, пока не останется ничего. То есть — сейчас она питается нами с Луканом.

Значит, мне нужно сделать три вещи:

Магически вернуть комнате равновесие.

Защитить нас с Луканом, пока я буду это делать.

Не. Сдохнуть.

Мой разум лихорадочно перебирает всё, что я знаю — всё, чему меня учили мама, отец и, как бы мне ни тошно было это признавать, викарий. И когда я смотрю в полные надежды глаза Лукана, меня озаряет, словно солнце, пробившееся сквозь тучи.

— Кажется, я знаю, как нам выжить. Но ты должен делать в точности то, что я скажу.

Глава 28

— Говори. — Никаких колебаний.

— Тебе нужно залезть в желоб.

Он косится на отверстие. — Ради всего Милосердия, зачем нам туда лезть? — Его брови взлетают чуть ли не к линии роста волос.

— Что там было насчет «сделаю всё, что скажешь»? — Я упираю руки в бока. — Либо ты веришь, что я нас вытащу, либо нет.

— Ладно, справедливо. — На мой пыл он отвечает мимолетной ухмылкой.

Я действую: хватаю пригоршню драконьей крови, от мягкого хлюпанья склизкой жижи меня начинает подташнивать. Гнилая плоть уже обугливается в присутствии Скверны. Нет времени раздумывать, что это значит.

Лукан уже рядом. — Ты уверена? — Он давится словами, едва сдерживая рвотный позыв.

— Ни на йоту. — Сгорбившись, я рисую внутренностями дракона символ на фартуке, прямо над грудиной: круг с квадратом и вертикальной линией. Лукан настороженно наблюдает; интересно, знает ли он, что делает этот сигил. Наверняка он был и в том желтом драконе-автоматоне. — Мне нужно будет, чтобы ты меня исцелял. — Представляю, как это будет больно… чертовски больно.

— Хорошо. — Он оттягивает ворот, и я вижу знакомый край сигила, въевшегося в его кожу. Мне нужно раздобыть то, чем он это сделал. — Я готов.

Поправив рубашку, чтобы прикрыть нижнюю часть лица, я зачерпываю перчаткой еще порцию драконьих потрохов и выпрямляюсь. Легкие тут же обжигает, глаза слезятся: Скверна делает воздух над нами всё гуще. Но я сохраняю фокус.

Кровью и кишками я рисую квадрат вокруг отверстия желоба, едва дотягиваясь до верха.

— Твои художественные изыскания оставляют желать лучшего. — За его словами следует кашель. Скверна добирается и до него.

Я игнорирую его и рисую квадрат у себя на торсе, затем веду кровавую линию от одного запястья к противоположной ступне, рассекая квадрат на два треугольника. Сглатываю желчь, подступившую к горлу. Затем провожу вторую линию — от другой руки к другой ноге. Очень надеюсь, что после этого мне наконец-то выдадут новую одежду…

— Всё. — Я хриплю и кашляю. — Залезай.

— Изола… — Мое имя звучит в его устах отчаянно. Кажется, он понял, что я задумала.

— Только не надо сейчас сантиментов. Времени нет.

Он забирается внутрь и протягивает мне руку; я хватаюсь за неё, помогая себе подняться к отверстию. Он кряхтит и отодвигается назад, освобождая место, пока мы оба полностью не оказываемся в желобе. Здесь Скверна настолько плотная, что глаза нещадно слезятся; я часто моргаю, отчаянно пытаясь найти линии, которые начертила на ободке.

Я испытываю такое облегчение, что едва не плачу, когда вижу их. Мои пальцы касаются меток, пока я закрепляюсь, ухватившись за верхние углы. Вытягиваю ногу из-под себя, упираясь правой ступней в правый нижний угол; давление удерживает меня в распорке.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Смотрю на Лукана. — Готов?

— Страшно признаться, но да. — Его глаза полны тревоги.

Нельзя терять ни секунды. Нет времени на сомнения или мысленную подготовку к тому, что будет дальше. Я выставляю левую ногу в левый угол. Линии, начерченные на моем теле, соединяются с символом снаружи, образуя законченный сигил доспеха.

В тот миг, когда контуры смыкаются, происходит захватывающий дух всплеск Эфиросвета. Мое тело окутывает призрачное золотое сияние, которое слабо мерцает на фоне густой багровой Скверны.

— Изола! Ты не можешь превратить себя в человека-сигил, это же…

— Наш лучший шанс, — хриплю я между вдохами, пригвождая его взглядом. В этом крошечном желобе мы слишком близко. Настолько, что я чувствую его паническое дыхание. — Сигил доспеха защитит нас здесь — он не даст Скверне просочиться внутрь. А другой тянет Эфиросвет из Источника. Я использую его, чтобы выровнять Эфир в комнате, привести Эфиросвет и Эфиротень к равновесию и, надеюсь, развеять Скверну.