Инквизиторы окружают нас, словно затягивающаяся петля, и мы выстраиваемся за прелатом. Она отпирает одну из дверей в атриуме, которые раньше были заперты, и ведет нас к лестнице. Мы спускаемся всё ниже и ниже по спирали; на мгновение мне кажется, что мы окажемся в том самом подвале, где нас с Сайфой пытали ядом зеленого дракона. Но мы спускаемся еще глубже, пока стены лестничного колодца не исчезают, и перед нами, окутанный дымкой, открывается подземный мегаполис. Он сияет звездами сквозь лабиринт мостов и подвесных дорожек, прикрепленных к сводчатому потолку этой исполинской пещеры.

Мы на самой вершине Андеркраста.

— Вечно забываю, насколько он огромный, — шепчет Сайфа.

— Я тоже. — Мама приводила меня сюда давным-давно, всего один раз. Она тогда проводила какое-то исследование Источника, когда еще была Хранительницей Земли. Отсюда сверху Источник не разглядеть. Весь город Андеркраст встроен в сталактиты, свисающие под Верхним городом, и прилепился к уступам на стенах, которые нависают над бездонной пропастью. Далеко-далеко внизу, где-то в этом золотистом мареве Эфиросвета, находится легендарный Источник. Последний родник Эфиросвета в мире. Единственное, что дает нам шанс на борьбу.

Сайфа замирает у перил моста, по которому мы идем, но лишь на секунду. — Трудно поверить, что люди предпочитают жить здесь. — Её взгляд скользит к Хоровину и его группе.

— Здесь, внизу, не слышно колоколов, — говорю я. — В этом есть свое спокойствие.

— Верно, но это похоже на капитуляцию. Там, наверху — последний клочок нашей земли.

Сказано как истинным Рыцарем Милосердия.

Мы проходим один перекресток, затем другой, и сворачиваем на пандус. Я пытаюсь сообразить, где мы находимся относительно города наверху, но отсюда это понять невозможно. Прелат с тяжелым лязгом открывает металлические ворота в дальнем конце.

Следующий лестничный пролет освещен так плохо, что нам приходится держаться за стены, чтобы не упасть. Мы снова входим в скальное основание, на котором стоит Верхний город. Я слышу, как суппликанты позади меня спотыкаются. Ругательства. Но никто не останавливается.

Пока мы поднимаемся, камень стен кажется моим пальцам каким-то мягким. Я представляю, как ногти погружаются в него, ища опору. Во тьме проносится рябь, словно сквозняк, которого здесь быть не может. Нет, не во тьме — это происходит прямо под моей кожей.

Я вздрагиваю, в голове гудит. Зрение на секунду становится неестественно острым, но тут дверь впереди открывается, и всё возвращается в норму.

Я чувствую на себе взгляд Лукана, но не смею оглянуться, боясь привлечь внимание инквизитора. И я не смею коснуться грудины, где мой шрам горит так, будто его подожгли.

Мы оказываемся в огромном помещении, похожем на подземелье. Во тьму уходит множество проходов, почти все они перегорожены решетками. Справа — массивная дверь, старое дерево которой укреплено железными полосами. Потолок здесь такой низкий, что высоким суппликантам, вроде Лукана, приходится пригибаться. А воздух…

Воздух густой от гнили.

Суппликантов вокруг меня тошнит. Один парень с волнистыми каштановыми волосами, которого я пару раз видела в библиотеке, покачнулся, оперся о стену, и его завтрак оказался на полу. Инквизиторы бесцеремонно хватают его за локти и утаскивают прочь, волоча через всю комнату.

— Я не… Я просто… — Остальные слова суппликанта обрываются хлопком тяжелой двери.

Не показывай слабости. Инквизиторы знают, что среди нас есть проклятый, и они на взводе. Они сделают что угодно, чтобы его вычислить.

— Кажется, я знаю, где мы, — шепчет Сайфа. Я смотрю на неё. — Ямы разделки.

Челюсть у меня слегка отвисает. Это объясняет вонь, это странное пограничное ощущение от этих комнат — уже не Верхний город, но еще не Андеркраст — и то пугающее чувство, что я испытала по дороге.

Убитых драконов приносят в ямы разделки. Согласно учению Крида, их нельзя оставлять гнить на поверхности, потому что они могут привлечь падальщиков — других драконов. Более того, Крид утверждает, что при разложении они выделяют Эфиротень, что может вызвать вспышку Скверны прямо в Вингуарде.

В ямах разделки туши убитых драконов расчленяют. Считается, что когда туша разобрана на части, Эфиротень становится менее мощной. Менее концентрированной, у неё меньше шансов навредить Вингуарду или Источнику под защитой толстой земной коры. Драконов разбирают до тех пор, пока Эфиротень не станет минимальной, и их можно будет оставить гнить в этих проходах, которые выглядят как оживший ночной кошмар.

Хотя мама, конечно, со всем этим не согласна.

— Вас распределят по двое в комнату, инструкции вы получите от наших рыцарей, — произносит прелат, и её голос остер, как кинжал Милосердия.

Мы все начинаем оглядываться, прикидывая, с кем нас поставят в пару. Я вцепляюсь в руку Сайфы.

— Ваша работа будет тщательно изучена и оценена. Помните: всё, что вы сейчас будете делать — во славу Вингуарда, Крида и тех, кто отдает свои жизни на бастионах, храня наш покой.

Никто не смеет проронить ни слова, плечи у всех напряжены.

Прелат указывает на тяжелую дверь, в которую только что утащили парня. — Работайте усердно. Не давайте нам повода увести вас за эту дверь и подвергнуть более суровому испытанию, чтобы убедиться, что ваше сердце не смягчилось по отношению к дракону из-за проклятия.

Лишние предупреждения не требуются. Прелат начинает выкрикивать имена, распределяя людей по парам. Хоровин идет с Ровином, еще одним парнем из Андеркраста. Синдел с Бенджем. Нелли — та суппликантка, что сцепилась с Синдел в первый вечер, — с Дейзи, которую я знаю лишь шапочно, еще одной девчонкой из Верхнего города.

Список продолжается, суппликанты выходят вперед; в их глазах — страх, но челюсти решительно сжаты. Пока прелат читает, из коридоров появляются Рыцари Милосердия в полном облачении. Глаза Сайфы расширяются, пальцы судорожно сжимают мою ладонь. Она смотрит на них так, будто не выросла, видя эти плащи цвета драконьей крови и кожаные доспехи с серебряными пластинами, которые трещат от пламени, искрят молниями или переливаются почти радужным серебром — в зависимости от того, какие сигилы вытравлены на внутренней стороне.

Рыцари разводят пары по коридорам, идущим в случайных направлениях. Мысль о том, что мы больше не под присмотром инквизиторов, почему-то приносит облегчение.

— Изола Таз, — выкрикивает прелат.

Я выпрямляюсь, делаю ровный выдох, чтобы успокоиться, и бросаю последний взгляд на Сайфу; та едва заметно кивает. Я выхожу вперед. И хотя я не вижу глаз прелата под тенью капюшона, я чувствую её пронзительный взор. От этого ощущения по коже пробегает мороз, словно при первых зимних заморозках.

— Лукан Дариус, — называет она следующее имя.

Лукан подходит ко мне легким, уверенным шагом. Лицо спокойное, взгляд отстраненный, словно он где-то очень далеко. Я раньше не замечала, насколько сильно меняются его манера поведения и мимика, когда мы остаемся наедине в Трибунале. Вот Лукан, которого я знаю лучше всего: приемный сын викария, бесстрастный и покорный слуга Крида.

Наши глаза встречаются, и я быстро отворачиваюсь. Из всех людей меня поставили в пару именно с ним. Здесь явно не обошлось без руки викария. Но… может, это и не худший вариант? Предложение Лукана о союзе с нами по-прежнему висит в воздухе. Это может стать отличной возможностью проверить его слова на деле и официально закрепить очевидный выбор.

Рыцарь выступает вперед и ведет нас за собой. Путь по коридору кажется бесконечно долгим и невероятно клаустрофобным; я заставляю себя дышать ровно. Кажется, мы прошли два или три городских квартала, когда наконец останавливаемся перед дверью.

Комната, в которую мы заходим, оказывается еще хуже прохода.

Перед нами — голова зеленого дракона. Та самая, которую я узнаю. Тварь, напавшая на Вингуард в тот день, когда мы с Сайфой пробрались к Стене. Она гниет, чешуя едва держится на жиже, которая когда-то была плотью и мышцами. Шея бесцеремонно отрублена. Сухожилия и кости торчат под странными углами. Я не могу сдержать дрожь, пробегающую по спине, когда понимаю, что его глаза теперь — лишь пустые, сочащиеся красным дыры.

След запекшейся крови тянется от дракона к колоссальному желобу, выступающему высоко из стены. Судя по несмываемым пятнам у его отверстия, я догадываюсь, что он соединен с городом — удобный способ для Рыцарей Милосердия наверху сбрасывать куски драконов в толщу скалы, подальше от неба и Источника.

— Ваши инструменты. — Рыцарь Милосердия небрежно указывает на стену слева от нас.

Я смотрю на стену и на развешанные на ней инструменты. В животе всё переворачивается: я точно знаю, что нас сейчас заставят делать.

Глава 26

На стене передо мной висят всевозможные пилы, толстые металлические иглы, долота, молотки и клещи. Туши драконов быстро обрабатывают на поверхности — ровно настолько, чтобы куски пролезли в желоба. Видимо, здесь их разделывают окончательно, чтобы довершить работу по рассеиванию Эфиротени.

— Разделайте череп на куски достаточно мелкие, чтобы он целиком влез в тот бочонок. — Рыцарь Милосердия указывает на сосуд справа от двери, который явно слишком мал. Чтобы всё вошло, нам придется превратить череп в кашу… — Я вернусь через час, чтобы оценить ваш прогресс и убедиться, что ни один из вас не выказывает особой восприимчивости к Эфиротени.

«Проклят», — вот что он имеет в виду. Вот ради чего мы на самом деле здесь. Ткнуть нас носом в гору Эфиротени и посмотреть, не начнет ли кто-нибудь превращаться.

— Наденьте это, — говорит он, указывая на две пары перчаток; на вид они такие длинные, что достанут до локтей. Они лежат на паре таких же высоких сапог из толстой кожи, рядом с тяжелыми кожаными фартуками, висящими на стене. Всё красное, под цвет облачений Рыцарей Милосердия, но цвет неровный — и меня тянет вырвать, когда я осознаю, сколько драконьей крови впитывалось в них год за годом без нормальной стирки.

Что ж, по крайней мере, если мы прокляты, то умрем не в драконьих потрохах. Я начинаю понимать: в Трибунале всё строится на маленьких победах.

С этими словами рыцарь уходит, и дверь закрывается за ним с зловещим стуком. По спине бегут мурашки от отчетливого звука поворачивающегося снаружи ключа.

Лукан ничего не говорит. Он просто смотрит на голову дракона, сжав губы в жесткую линию.

Я подхожу к стене, натягиваю сапоги и перчатки, затем накидываю на шею фартук и завязываю его. Всё мне великовато, но я предпочту лишнее пространство в ботинках сдавленным пальцам. Затем я поворачиваюсь к инструментам. Рядом с ними висит базовая анатомическая схема дракона. В нижнем правом углу стоит печать Милосердия — пронзающий клинок, обвитый драконом.

— Что тебе подать первым? — Я выбираю пилу для костей. Когда Лукан не отвечает сразу, я оглядываюсь. Он всё еще пялится на голову дракона, слегка ссутулившись. Жиза. Я подхожу и протягиваю ему молот. — Надо начинать.

Его взгляд переползает на молот, затем на мое лицо. Лукан бледен как полотно, на лбу выступила испарина, будто он вот-вот свалится в обморок. Я подавляю вздох. Мне не хотелось искать с ним ничего общего, но если он ненавидит это так же сильно, как я…

— Они вернутся раньше, чем мы успеем опомниться, — говорю я тише. Чего я не произношу вслух, так это того, что он и так прекрасно понимает: им нужны результаты, и их отсутствие — серьезный риск.

— Верно. — Он забирает у меня молот, его челюсти сжимаются.

— Вон там схема. Отмечены мягкие места и точки разлома. — Я указываю рукой, а сама иду прямо к голове.

Зрелище поистине омерзительное. Желчь подступает к горлу, когда я наклоняюсь ближе. От такой близости к голове дракона — даже очень, очень мертвого — спазм перехватывает дыхание. Врожденный страх борется с отвращением, пока моя пила погружается в хлюпающую гнилую плоть. Чешуя отделяется легко, мясо под ней уже ни за что не держится.

— У тебя… отлично получается. — Лукан до сих пор не шевельнулся.

— Почти половину сознательной жизни я провела под опекой Крида.

— Как и я. Поэтому я знаю, что этому они тебя не учили.

Следовало ожидать, что эта дежурная отмазка с ним не прокатит. Выпрямившись, я раздумываю, могу ли сказать ему правду. Если он хочет быть союзником, это хорошая проверка. — Моя мама.

На его лице отражается понимание.

— Она изучает драконов так же пристально, как и Скверну. Она считает, что драконы не являются причиной Скверны, — я эхом повторяю её слова.

— Изучение чего-либо, связанного с Эфиротенью, запрещено, если оно не служит интересам Крида или Милосердия. — В его голосе нет убежденности, будто он просто цитирует догматы по привычке.

я бросаю на него скучающий взгляд, который, надеюсь, дает понять: рядом со мной он может перестать подражать викарию. — Собираешься её сдать?

— Нет, — легко отвечает он, отводя взгляд, будто ему стыдно, что он вообще это упомянул. Напряжение в моих плечах немного спадает. Я хотела съязвить, но в этом вопросе была крупица искреннего страха. Он проходит проверку — пока держит слово.

— Она и так в опале: изгнана из гильдии, поддержка исследований отозвана. Думаю, она настрадалась достаточно. — Потеряла свою счастливую семью, если на то пошло… — В любом случае, давай сосредоточимся на деле.

Он подходит, натягивает свои сапоги и перчатки, затем встает рядом со мной. Перехватив молот поудобнее, он наносит удар по куску шейных позвонков, всё еще прикрепленных к голове. Я едва успеваю увернуться от летящей жижи. — Мне жаль, что они так с ней поступили.

Я замираю с пилой в руках, глядя на кусок кости, который яростно пилю, а не на него. Лукан косится в мою сторону — я вижу это боковым зрением, — но не поворачиваюсь. Не хочу, чтобы он видел мое лицо; он может прочитать в нем слишком много.

«Мне было проще не любить тебя, когда я считала тебя подпевалой Крида», — хочется сказать мне.