устафа, восседая на своём синем троне, неотрывно смотрел на волшебное кольцо. Он почти ничего не делал с тех пор, как Боб и Нотта отправились в путь, и от этого его глаза начали болезненно слезиться. На коленях у него лежала книга о львах, и когда правитель с синими бакенбардами не вглядывался в кольцо, он с тоской разглядывал изображение Трусливого Льва.

В углу шатра, в большой клетке, сгрудились двадцать Унов, которых Нотта сумел отправить в Мадж во время битвы, а в потолке виднелись двадцать голубых заплат — следы их падения. Сначала Мустафа пришёл в ярость и приказал бросить этих Пернатых Глупцов львам. Но Микстаппа, восхищённая яркостью и цветом их перьев, упросила сохранить им жизни, чтобы у неё всегда был свежий материал для украшения тюрбанов.

Тогда Уны, видя, что Мустафа почти так же зол и вспыльчив, как они сами, пообещали научить его всем своим премудростям. И с каждым днем Мустафа становился всё мрачнее и невыносимее.

Панапи бесшумно передвигался на цыпочках, затаив дыхание, потому что каждый раз, когда Нотта совершал что-то, отчего кольцо Мустафы чернело, правитель Маджа набрасывался на своего верховного камергера и безжалостно тряс его.

— Он сбегает, негодяй! — в первый раз взревел Мустафа (это было, когда Нотта отказался предать своего верного четвероногого друга).

— На помощь! Ай-ай! Разве ваше величество думает, что, дёргая меня за бороду, остановите его? Отстаньте! Снимите кольцо, — захлёбывался несчастный Панапи, — в моих бакенбардах нет никакой магии!

Поняв, что это правда, Мустафа сорвал кольцо с пальца, и мы уже знаем, какие ужасные последствия это имело для Боба и Нотты. С тех пор он стал ещё бдительнее и даже во время еды держал большой палец перед глазами, чтобы не упустить ни одного движения клоуна.

Пока Мустафа стоял на страже, придворные ювелиры день и ночь трудились над золотым ошейником, усыпанным сапфирами, а мастера по клинкам с утра до вечера ковали массивную золотую цепь — ведь Мустафа поклялся, что как только Трусливый Лев окажется в Мадже, он ни за что не выпустит его из королевства.

Таззиваллер, который по-прежнему оставался смотрителем львов, время от времени заглядывал в шатёр и мысленно благодарил судьбу за то, что больше не является верховным камергером Маджа.

— Когда этот Трусливый Лев действительно появится, вот тогда я и вернусь на должность, — бормотал себе под нос хитрец. — А пока пусть Панни терпит вспышки гнева его величества!