В статье «Некоторые заметки о хивинских туркменах и киргизах» Ш.М. Ибрагимов посвящает специальный, хотя и сравнительно краткий раздел судьбе русских пленников в Хивинском ханстве. Автором приведены всего три примера судеб таких пленных, которые в течение многих лет жили в ханстве и со временем фактически превратились в местных жителей, забыв собственный язык и веру. Правда, хотя все эти люди и получили со временем свободу и даже завели семьи, они тем не менее не слишком существенно отличались от рабов. Между тем в разных случаях судьбы русских пленников могли складываться совершенно по-разному, о чем свидетельствовали современники – русские и западные дипломаты и путешественники, побывавшие в Бухарском, Хивинском и Кокандском ханствах в XVII–XIX вв.

Русское государство сталкивалось с захватом пленных еще в Средневековье, в процессе взаимодействия с кочевниками евразийских степей, которые многократно совершали набеги на русские земли, захватывали пленников и обращали их в рабство, нередко продавая в Среднюю Азию и далее. Не исчезла проблема и после того, как Российское государство включило в свой состав многие кочевые регионы Евразии – владения бывшей Золотой Орды. Похищением русских подданных и продажей их в рабство еще и в XVIII–XIX вв. продолжали заниматься горцы Кавказа и кочевники Центральной Азии.

В течение ряда веков проблема русских пленников оставалась главным камнем преткновения в отношениях России со среднеазиатскими ханствами – Бухарским, Хивинским, Кокандским. Российские власти предпринимали усилия для освобождения соотечественников, что нередко служило поводом для открытых военных действий против ханств Средней Азии. В частности, нежелание хивинских ханов освобождать русских пленников стало предлогом для походов на Хиву зимой 1839–1840 гг. и в 1873 г. Тема освобождения русских невольников накануне таких походов и сразу после их окончания весьма широко поднималась в правовых актах, официальной переписке, прессе и научной литературе, при этом весьма подробно описывались мучения русских в среднеазиатском плену, подчеркивалась настоятельная необходимость их освобождения [К.А., 1873; Михайлов, 1873][461]. Существуют даже специальные исследования, посвященные судьбе русских пленников в Средней Азии [Веселовский, 1881; Перфильев, 2011]. Однако, насколько нам известно, фактические данные о положении русских невольников в среднеазиатских ханствах – об отношении к ним их владельцев, их обязанностях и возможностях – так и не стали предметом специального исследования. Равно как и причины, по которым среднеазиатские правители не желали давать свободу русским рабам.

Между тем сведений, позволяющих ответить на эти вопросы и, следовательно, лучше понять проблемы, связанные с пребыванием русских невольников в Средней Азии в XVIII–XIX вв. (т. е. в период, когда Российская империя начала активно действовать в этом регионе), вполне достаточно для проведения подобного анализа. Они содержатся прежде всего в записках российских и некоторых иностранных дипломатов и путешественников, посетивших ханства Средней Азии в рассматриваемый период и имевших возможность лично увидеть русских невольников, пообщаться с ними. Немалую ценность представляют собой и сведения самих бывших пленников, либо представленные ими в собственных записках, либо сообщенные лицам, специально собиравшим такую информацию. Ниже мы на основе анализа свидетельств дипломатов, путешественников и бывших невольников попытаемся дать общую характеристику положения русских пленников в ханствах Средней Азии.

В первую очередь следует рассмотреть вопрос о том, каким образом русские подданные попадали в неволю в среднеазиатские ханства. Существовало три основных источника рабства: захват пленников во время набегов на пограничные русские территории; захват торговцев и путешественников, проезжавших через владения среднеазиатских ханов; захват военнопленных.

Захват пленников при набегах на пограничные территории (а также осуществлявших промысел в Каспийском море рыбаков), пожалуй, был самым распространенным источником рабства на протяжении XVIII – первой половины XIX столетия. Естественно, занимались этим не сами жители среднеазиатских ханств, а кочевники, которые признавали себя ханскими подданными или просто торговали с ханствами, – казахи, туркмены, каракалпаки и проч. Как правило, большинство жертв таких набегов становились рабами в буквальном смысле, т. е. бесплатной рабочей силой там, где требовался тяжелый физический труд. По свидетельству английского разведчика Р. Шекспира, побывавшего в Хиве в 1840 г., средняя продолжительность жизни русских мужчин-рабов составляла 10,5 года, женщин – около 17 лет, впрочем упоминает он и случаи пребывания в рабстве более 60 лет [Шекспир, 2008, с. 133] (см. также: [Веселовский, 1881, с. 7]).

Вместе с тем нет оснований считать, что все они содержались в бесчеловечных условиях, на цепях и в ямах: русские дипломаты и путешественники отмечали, что встречали в Бухаре и Хиве русских рабов, которые свободно перемещались по городу, ходили на рынок и проч. Именно от таких людей они получали сведения о других пленниках в соответствующем среднеазиатском ханстве, их количестве, положении и т. д. Так, офицер русской службы М. Аитов, в 1839 г. сам поначалу оказавшийся в Хиве на положении пленника, несколько месяцев спустя был освобожден и имел возможность общения с русскими невольниками, от которых получал сведения не только о других пленных соотечественниках, но и о политической обстановке в Хивинском ханстве, сведения о ханских сановниках и проч. (см.: [Султангалиева, 2008, с. 17]).

Имелись примеры, когда русские пленные, обладавшие определенными профессиональными качествами, могли даже занимать официальные должности. Так, один из освободившихся пленников рассказал о судьбе некоего Егора Щукина, который благодаря своей грамотности и честности был назначен надсмотрщиком в хивинском караван-сарае [Юдин, 1896, с. 417]. Бежавший из хивинского плена астраханец Тихон Рязанов рассказывал, что его спутник по побегу Федор Грушин «служил у хана в чести и милости<…>; его и боялись, и слушались все – и правые, и виноватые» [Даль, 1839а, с. 75]. Саратовский купец Я.П. Жарков упоминает слугу хивинского мехтера (градоначальника) Алешу Битку, который выступал посредником между своим хозяином и местными торговцами при вручении ими взяток [Записки купца Жаркова… 2012, с. 605]. Тем не менее подобные случаи были скорее исключениями для этой категории русских пленников, и большинство из них в самом деле жили в тяжелых условиях, чему имеется достаточно подтверждений как самих бывших рабов, так и очевидцев [Веселовский, 1881, с. 5].

Немалую часть рабов русского происхождения (а также представителей других национальностей из числа подданных Российской империи) составляли лица, которых захватывали в плен при проезде через владения среднеазиатских ханов. Большей частью это были торговцы и караванщики, следовавшие в Среднюю Азию из России и обратно, в некоторых случаях – российские дипломаты или путешественники. Судьба рядовых караванщиков чаще всего была сходна с судьбой тех пленников, которых захватывали кочевники при набегах на русские пограничные поселения, т. е. их обращали в рабство и использовали на тяжелых работах. Крупные же торговцы, хозяева караванов, а также представители российских властей, попадавшие в плен, чаще всего захватывались с той же целью, с какой действуют и сегодняшние похитители людей – либо как заложники, в обмен на освобождение которых среднеазиатские правители пытались вытребовать какие-либо политические уступки от российской пограничной администрации, либо же просто как люди, за которых можно получить хороший выкуп.

Именно так в 1839 г. попал в плен к казахам, считавшимся подданными Хивы, вышеупомянутый поручик М. Аитов, которого затем передали хивинским властям, надеявшимся, что нахождение у них русского офицера заставит оренбургского военного губернатора В.А. Перовского отказаться от плана военного похода против Хивы. Стоит отметить, впрочем, что ожидания хивинцев не сбылись, поход все же состоялся, а самого Аитова ханские власти сочли целесообразным освободить и отпустить в Россию. Тем не менее, пока он находился на положении заложника, обращались с ним, по его собственным словам, весьма сурово: держали в подземном помещении без окон, постоянно допрашивали, угрожали смертью (см.: [Цыпляев, 1911, с. 240]).

Аналогичным образом в мае 1858 г. казахи, на этот раз – подданные Кокандского ханства, захватили в плен ученого Н.А. Северцова (позднее ставшего одним из выдающихся исследователей Средней Азии), экспедиция которого неосторожно удалилась от форта Перовский (бывшая крепость Ак-Мечеть, захваченная у Коканда в 1853 г.). Он пробыл в плену месяц, в дальнейшем подробно описав свои злоключения. За это время его, израненного во время нападения, неоднократно перевозили с места на место, не давая достаточно пищи и воды, также неоднократно допрашивали о военных силах русских и казахов на границе с ханством. Впрочем, все это делалось для того, чтобы заставить ученого выплатить за себя выкуп, что он и поспешил сделать, предложив за освобождение 200 золотых русских полуимпериалов. Однако с него стали требовать 500, отправили сначала в крепость Яны-Курган, затем – в Туркестан, где посадили под охрану в помещение, «весьма похожее на тюрьму и даже скверную тюрьму» [Северцов, 1860, с. 46, 57]. В течение некоторого времени его пытались склонить к принятию ислама, суля немедленное освобождение, а в случае отказа грозя отрубить голову. Тем временем бек Яны-Кургана отправил в форт Перовский сообщение о захвате русского пленника, требуя в обмен на его освобождение перестать вторгаться в кокандские владения, однако дав понять, что в большей степени рассчитывает на получение выкупа [Там же, с. 69–70]. Спасло Северцова только счастливое стечение обстоятельств: как раз во время его заточения в Туркестане город был осажден восставшими казахами, недовольными кокандскими поборами, и местный правитель вполне справедливо решил, что в таких условиях может оказаться легкой добычей для русских, если они вздумают освободить пленника военной силой. Поэтому уже в середине мая Северцов был освобожден из тюрьмы, правда, кокандцы вновь попытались использовать его как заложника, требуя от российской пограничной администрации пересмотреть границу, прекратить набеги, запретить перекочевку кокандских казахов в российские пределы и т. п. [Там же, с. 73–74]. Не добившись согласия ни от самого Северцова, ни от российских властей, кокандцы были вынуждены отпустить ученого, и уже 20 мая он покинул Коканд, причем с посланием для оренбургского генерал-губернатора А.А. Катенина, в котором кокандские власти предлагали условия мирного договора [Там же, с. 92–93]; тем самым кокандцы намеревались «сохранить лицо», так и не получив выкупа за своего пленника.

Наконец, третью группу русских невольников составляли военнопленные – солдаты, захваченные в плен во время боевых действий. Эта группа была совсем не многочисленной, поскольку захваты солдат, как правило, были единичными. Например, во время похода на Ак-Мечеть в 1853 г. кокандцы сумели взять в плен только двух российских пленников – казака и татарина-переводчика (которые, впрочем, были освобождены после захвата крепости) [Батыршин, 2012, с. 335]. Исключение составил, пожалуй, лишь один эпизод военного противостояния России и Хивы – печально известная экспедиция князя А. Бековича-Черкасского, который во главе крупного отряда по поручению Петра I двинулся в Хивинское ханство, но в 1717 г. был разбит, сам погиб, а многие его солдаты попали в плен. После разгрома отряда, по некоторым сведениям, в Хиве оказалось около 3000 пленных из отряда Бековича – «как русских, так калмык и иноземцов» [Гладышев, Муравин, 1851; Веселовский, 1881, с. 3].

Справедливости ради, впрочем, стоит отметить, что проблема обращения в рабство военнопленных существовала и в России, правда, государство достаточно активно старалось противодействовать ей, соблюдая нормы и принципы международного права (см., например: [Познахирев, 2012; 2014]. Однако в Бухаре и Хиве русские военнопленные тоже, как правило, не превращались в рабов в их традиционном понимании (т. е. «говорящие орудия»), правда, это объяснялось не признанием со стороны местных правителей международно-правовых норм, а исключительно прагматизмом ханов: захваченные в плен солдаты (и уж тем более сержанты и офицеры) представляли большую ценность именно как военные специалисты, в качестве каковых их и стремились использовать новые хозяева.

Русские военнопленные активно привлекались на военную службу, став прообразом регулярного войска (сарбазов) в среднеазиатских ханствах, особенно в Бухаре, где для русских солдат в пригороде столицы был отведен целый квартал. Естественно, жалования солдатам-невольникам, в отличие от последующих сарбазов местного происхождения, не платили [Галкин, 1868, с. 213–214] (см. также: [Веселовский, 1881, с. 5; Сухарева, 1966, с. 284–285]). Наибольший интерес для ханов представляли артиллеристы, поскольку пушки у ханов были, а стрелять из них было некому [Беневени, 1986, с. 124]. Спрос на русских артиллеристов продолжал существовать в Средней Азии и в XIX в. [Веселовский, 1881, с. 5; Яковлев, 1822, с. 366–369], пока в Хиве и Бухаре не появились британские инструкторы, наладившие обучение местных пушкарей. По-видимому, условия жизни русских военнопленных в ханствах были не столь тяжелы: унтер-офицер Ф. Ефремов, сам попавший в бухарский плен в 1774 г., упоминает, что еще застал в живых пятерых участников экспедиции Бековича-Черкасского, возраст которых к этому времени приближался едва ли не к ста годам [Ефремов, 1811, с. 94–95]. Да и участь самого Ефремова оказалась не столь тяжелой, как у большинства пленников: сначала он стал солдатом стражи бухарского аталыка Даниял-бия (фактического правителя при хане-марионетке), вскоре был назначен десятником, а после его успешного участия в боевых действиях против самаркандских мятежников – уже и юзбаши, т. е. сотником, причем из его подчиненных 20 также были русскими [Там же, с. 17, 20]. Со временем Ефремов стал доверенным лицом аталыка, с поручениями которого ездил из армии в столицу; воспользовавшись одним из таких случаев, он выдал себя за бухарского посла в Коканд и сумел бежать [Там же, с. 22–23]. Весьма интересным представляется сообщение Ф. Беневени, посла Петра I в Бухару в 1720-е годы, согласно которому хан держал при себе охрану из русских пленников и калмыков, поскольку не мог доверять своим сородичам-узбекам [Беневени, 1986, с. 125]!

Порой русские оказывались в ханствах и по собственной воле. Казаки Ф. Милюшин и М. Батарышкин, пребывавшие в кокандском плену с 1849 по 1852 г., свидетельствуют, что в это время «в самом Кокане беглых русских и татар будет около ста человек» [Макшеев, 1856, с. 28]. В свою очередь, и вышеупомянутый Н.А. Северцов, рассказывая о попытках кокандцев склонить его к принятию ислама, сообщает, что предложение это исходило от русского казака, который из-за драки с офицером дезертировал, бежал в Коканд, где принял ислам и жил «здесь вольным коканцем» [Северцов, 1860, с. 59]. Полковник Н.П. Игнатьев, в том же 1858 г. побывавший с официальной посольской миссией в Бухаре, в своих записках упомянул отказ эмира Насруллы освободить русских пленных по той причине, что они «большею частью дезертиры, не желающие возвратиться» [Игнатьев, 1897, с. 144].

Существовали и другие причины для отказа среднеазиатских правителей в выдаче пленников. Так, еще русские дипломаты XVII в. сталкивались с таким доводом, как принятие русскими невольниками ислама: якобы после обращения в «истинную веру» они получали свободу, становились подданными ханов, а родина превращалась для них, таким образом, в «иноверческую» [Хохлов, 1879, с. 414; Пазухины, 1894, с. 54][462]. Однако, как показывает практика, это объяснение нередко было формальным: среднеазиатские монархи еще и в XIX в. держали в рабстве единоверцев. Например, горные чиновники Т.С. Поспелов и М.С. Бурнашев, посетившие в 1800 г. независимое Ташкентское владение, отмечают, что русские рабы, попадая к двору местного правителя Юнус-ходжи, обязаны принимать ислам, при этом ничего не упоминая об их освобождении [Бурнашев, Поспелов, 2013, с. 149]. Упомянутый выше Н.П. Игнатьев тоже сообщает, что во время своей миссии в Бухару сумел освободить четырех казахов [Игнатьев, 1897, с. 164], которые, как известно, являлись единоверцами бухарцев.

Другим основанием для отказа московским дипломатам со стороны ханов Бухары и Хивы в возвращении русских пленных являлось то, что эти пленные якобы не были захвачены во время набегов, а были проданы хану, сановникам и частным лицам башкирами и калмыками. И если их отнять у частных владельцев (кстати, широко использовавших труд русских рабов на ирригационных и прочих тяжелых работах), это будет «оскорбленье» его подданным, как говорил хивинский Ануша-Мухаммад-хан, по свидетельству русского посла И.М. Федотьева, побывавшего в Хиве в 1669 г. [Материалы по истории… 1932, с. 334–335]. Правда, по мере укрепления российских позиций в Средней Азии менялась и позиция местных правителей в отношении русских рабов. Так, бухарский эмир Насрулла, стремившийся наладить политические и экономические связи с Россией, напротив, в середине 1830-х годов приказал скупить у частных владельцев всех русских пленников для своего двора, «чтоб в неволе не было их ни у кого» [Даль, 1839б, с. 26–27].

Наконец, в некоторых случаях среднеазиатские правители отказывались вернуть пленников, заявляя, что те были захвачены как разбойники, вторгшиеся в ханские владения и убивавшие ханских подданных. Именно на таком основании хивинский хан Ширгази в 1720-е годы отказывался вернуть пленных солдат из отряда А. Бековича-Черкасского, не признавая их военнопленными [Беневени, 1986, с. 92–93]. Аналогичное обвинение пытались предъявить кокандцы и ученому Н.А. Северцову [Северцов, 1860, с. 69]. В 1870-е годы хивинцы пробовали воспользоваться этой же отговоркой, не желая возвращать пленников по требованию туркестанского генерал-губернатора К.П. Кауфмана.

Проблема русских пленников, которая так долго оставалась причиной напряженных отношений между Россией и ханствами Средней Азии, бесследно исчезла только в середине 1870-х годов, когда Российская империя установила протекторат над Бухарским эмиратом и Хивинским ханством, заключив с ними договоры, по условиям которых рабство в этих государствах уничтожалось, причем полностью, а не только в отношении русских невольников [Сборник договоров… 1952, с. 132–133, 130].