Ш.М. Ибрагимов в своей объемной статье «Некоторые заметки о хивинских туркменах и киргизах» рассмотрел различные стороны жизни кочевых подданных правителей Хивы. Представляется небезынтересным сравнить его сведения с материалами современников (в том числе старших и младших) – других российских чиновников и ученых, а также некоторых их иностранных коллег, побывавших в Бухаре, Хиве и Коканде и имевших опыт знакомства с подвластными им кочевниками.
Своего рода иронией истории Средней Азии представляется тот факт, что, хотя она была завоевана «кочевыми узбеками», в созданных ими самими ханствах (Бухарском, Кокандском, Хивинском) завоеватели-кочевники со временем восприняли культуру, традиции и образ жизни местного оседлого населения. А кочевые подданные ханов-узбеков (нередко весьма многочисленные) оказались на периферии этих государств и обрели особый статус, отличный и от правящей узбекской верхушки, и от оседлого населения, который получил окончательное закрепление в XIX в.
Среди подданных Бухары, Хивы и Коканда были представители различных кочевых народов – казахов, каракалпаков, киргизов, туркмен. Их история в период пребывания под властью среднеазиатских ханов неоднократно исследовалась специалистами, особенно в советский период. Однако главное внимание исследователи уделяли вопросам политической и социально-экономической истории кочевников, тогда как их правовое положение затрагивалось лишь косвенно. Кроме того, основными источниками в рамках таких исследований являются чаще всего документы «местного» происхождения, т. е. акты ханских канцелярий, судебные (казийские) решения, финансовые ведомости и т. д. Эти документы нередко содержат информацию, не отражающую реальную правовую ситуацию в том или ином ханстве, а порой и идеализирующую особенности отношений ханской администрации с кочевниками.
Гораздо более информативным источником нам представляются записки современников – иностранцев, которые побывали в среднеазиатских ханствах и уделили немалое внимание специфике правовых отношений местных монархов и их кочевых подданных. Нельзя сказать, что исследователи прежде не обращались к этому виду источников, однако сами же они отмечали, что записки путешественников использованы далеко не в той степени, в какой заслуживают, – об этом, в частности, еще в 1961 г. писал Ю.Э. Брегель [Брегель, 1961, с. 6]. Однако и позднее ситуация с использованием записок путешественников не сильно изменилась: если они и использовались, то, как и другие виды источников, при изучении политических, экономических, этнографических аспектов истории пребывания кочевых народов в подданстве среднеазиатских ханов (см., например: [Плоских, 1977; Аминов, 2017]).
В рамках данного исследования записки путешественников представляют интерес именно в качестве источника сведений о правовом положении кочевников как подданных монархов Средней Азии. Считаем целесообразным сразу подчеркнуть, что нашей целью является отнюдь не извлечение из анализируемых источников сведений о праве самих кочевников (казахов, туркменов, киргизов и проч.) – эта сфера уже давно и плодотворно исследуется специалистами. Предметом главного внимания в данном разделе будут особенности правоотношений кочевых подданных с администрацией Бухары, Хивы и Коканда, степень их интеграции в политико-правовое пространство ханств.
В XIX в., а точнее, с 1810-х по начало 1880-х годов, в ханствах Средней Азии побывало значительное число российских и западных путешественников, в записках которых имеются ценные сведения о регулировании отношений между властями ханств и их кочевыми подданными. Среди этих путешественников – дипломаты и военные разведчики, ученые и торговцы. Хронология передвижений и профессиональная принадлежность авторов записок (а следовательно, и цели их поездок в Среднюю Азию) весьма различны, что и обусловило их внимание к разным аспектам правового статуса кочевников под властью среднеазиатских ханов.
Особенности этого правового статуса проявились уже в организации системы власти и управления. Если оседлые регионы каждого ханства делились на более-менее устойчивые административно-территориальные единицы с четкой структурой управления (беки – амлякдары или юзбаши – аксакалы), то организовать такую систему у кочевников было весьма сложно. Поэтому монархи Бухары, Хивы и Коканда были просто-напросто вынуждены сохранять среди своих кочевых подданных их традиционные институты власти и управления и лишь старались обеспечить контроль над ними ханской администрации.
Наиболее широкой автономией пользовались казахские подданные хивинских ханов, что во многом объяснялось обстоятельствами их перехода под власть Хивы и политическими интересами монархов этого государства. Казахи Младшего жуза, уже в первой трети XVIII в. признавшие подданство Российской империи, в начале XIX в. стали массово откочевывать в пределы Хивинского ханства. Причиной откочевок послужили реформы, проводимые российской администрацией в Казахстане в целях урезания властных полномочий местной элиты и в конечном счете – упразднения традиционных институтов власти и управления. Соответственно хивинские ханы, претендовавшие на власть над Младшим жузом, видели в представителях казахской элиты, принявших их подданство, инструмент для достижения своей цели. И конечно же, они всячески старались подчеркнуть намерение сохранить прежние институты власти – в первую очередь власть ханов и султанов из рода Чингис-хана, а также влиятельных родоплеменных вождей-биев. И если в Казахской степи под властью Российской империи (в Среднем и Младшем жузах) институт ханской власти был упразднен в 1822–1824 гг., то среди хивинских казахов он сохранился до начала 1870-х годов [О слухах… 2016, с. 688]. При этом ханы казахов утверждались в своем достоинстве волей хивинского монарха.
Номинально ханы, а также влиятельные султаны и бии у казахов, признававших власть Хивы, обладали всей полнотой власти над своими подданными и подчинялись напрямую хивинским монархам. Более того, власти Хивы старались в какой-то мере интегрировать их и в сановную иерархию ханства, жалуя почетные титулы и должности, приглашая принимать участие в официальных придворных церемониях и проч. Так, капитан П. Никифоров и поручик М.-Ш. Аитов, посетившие Хиву с дипломатической миссией в 1841 г., вели переговоры не только с ханом Алла-Кули, но и с казахскими правителями – султанами Каип-Гали и Джангази и с пятью биями [Залесов, 1861, с. 76–77]. Купец Абросимов, побывавший в Хиве в 1848 г., также упоминает, что на приеме у хана он видел трех казахских султанов [Абросимов, 1873, с. 364]. Н.П. Игнатьев и М.Н. Галкин, участники посольства в Бухару и Хиву 1858 г., упоминают казахского бия Азбергена, который считался влиятельным советником хивинского хана по вопросам взаимоотношений с русско-подданными казахами и самими русскими [Галкин, 1868, с. 177–178; Игнатьев, 1897, с. 92] (см. также: [О слухах… 2016, с. 677–679]).
Впрочем, сами же упомянутые российские дипломаты отмечают, что представители казахской элиты Хивы непременно задавали им вопрос о возможности возвращения под власть России и прощении за свою антироссийскую деятельность. В сочетании с другими источниками, содержащими сведения о жестком контроле хивинских властей за казахскими ханами и султанами, постоянной смене ханов, нередко – пребывании ханов, султанов и биев под арестом и даже в заключении, информация путешественников подтверждает тот факт, что статус казахов (в том числе и представителей рода Чингисидов) в Хивинском ханстве не являлся «режимом наибольшего благоприятствования» и их возможности были во многом ограничены.
Гораздо более тесно казахи были связаны с властями Кокандского ханства, поскольку обстоятельства принятия ими кокандского подданства были несколько иными. Казахи Старшего жуза ранее признавали власть независимого Ташкентского владения, захваченного в начале XIX в. Кокандом, правители которого соответственно унаследовали сюзеренитет и над Старшим жузом. Таким образом, в отличие от казахов Младшего жуза, которые перекочевывали в пределы Хивы и точно так же могли откочевать обратно в российские владения, казахи Старшего жуза фактически проживали на собственных территориях и управлялись собственными султанами и биями. В результате для обеспечения интеграции Старшего жуза в политико-правовое пространство Кокандского ханства монархи жаловали представителям казахской элиты сановные и воинские звания и даже назначали их беками и начальниками пограничных крепостей [Батыршин, 2012, с. 339]. Впрочем, подобные назначения зачастую сопровождались появлением при казахских правителях уполномоченных ханских чиновников, которые контролировали их деятельность и лояльность Коканду.
Аналогичная ситуация складывалась и в отношении киргизов, которые тоже в силу разных обстоятельств признали власть кокандских монархов во второй половине XVIII – начале XIX в. Они также сохраняли свои традиционные властные институты биев и манапов и нередко лишь номинально признавали власть Коканда, а наиболее влиятельные из киргизских правителей даже вели переговоры с кокандскими монархами как равные с равными [Зибберштейн, 2007, с. 245]. Однако во второй половине XIX в. началась практика назначения в качестве наместников Киргизии кокандских сановников. Например, как сообщает известный российский ученый и путешественник А.П. Федченко, когда в 1869 г. Коканд установил контроль над небольшим горным государством Каратегин, хан назначил в качестве правителя киргизов Исмаила-токсабу, который с отрядом джигитов прибыл в Киргизию, чтобы не допустить участия местного населения в возможном мятеже только что подчиненного Каратегина [Федченко, 1871, с. 22–23].
Многочисленные туркменские племена, признавшие подданство Хивинского ханства еще в первой четверти XVIII в., к XIX в. были достаточно плотно интегрированы в его политико-правовое пространство. И если казахские подданные должны были бы, по замыслу ханов Хивы, содействовать постепенному распространению их власти на Казахстан, подвластный Российской империи, то туркмены играли куда большую роль во внутренней политике ханства.
Точно так же, как казахи и киргизы, туркмены имели собственных правителей. Наиболее влиятельные из них провозглашались ханами, менее же значительных российские путешественники именуют «старшинами»: номинально (а в некоторых случаях и фактически) они также утверждались в своем достоинстве монархами Хивы. Хивинские ханы старались расположить к себе туркменскую правящую элиту теми же средствами, что и казахскую, – жалуя чины и титулы, привлекая к участию в торжественных церемониях в столице и т. д. В частности, капитан Н.Н. Муравьев, побывавший с дипломатической миссией в Хиве в 1819–1820 гг., упоминает, что в ханском окружении много туркмен, в том числе и исполнителей ответственных поручений [Муравьев, 1822б, с. 66–67] (см. также: [Аминов, 2017, с. 101]).
Впрочем, многие путешественники отмечают вольнолюбие туркменов и зачастую непризнание ими любой власти, причем не только иностранной (в данном случае – хивинской), но и собственных выборных вождей. Поэтому неудивительно, что даже факт официального утверждения хивинским ханом того или иного родоплеменного предводителя туркменов отнюдь не повышал легитимности последнего. Тот же Муравьев упоминает, что один такой старшина племени йомуд был вынужден бежать в Хиву от собственных подданных и на его место долгое время никого не назначали [Муравьев, 1822а, с. 41].
Учитывая многолетнее пребывание туркменов в хивинском подданстве, не приходится удивляться, что они формально относились к ханам Хивы с большим уважением, титуловали их падишахами и считали своими не только светскими, но и духовными лидерами. Они также всегда охотно участвовали в ханских военных предприятиях, особенно в грабительских набегах на персидский Хорасан [Боде, 1856б, с. 454]. Однако и в XIX в., по меткому замечанию Н.Н. Муравьева, туркмены считали себя «гостями» в Хивинском ханстве и считали возможным в любой момент перекочевать в пределы любого соседнего государства – Бухары, Персии, России [Муравьев, 1822б, с. 29] (см. также: [Куропаткин, 1879, с. 32]).
Вполне закономерно, что хивинские ханы старались обеспечить более полный контроль над многочисленными и беспокойными туркменскими племенами и даже позволяли себе ставить над ними наместников из числа своих сановников. Так, Г.И. Данилевский и Т.-Ф. Базинер упоминают, что туркменами племени теке в 1830-е годы управляли ханские чиновники, имевшие резиденцию в Мерве и формально обладавшие весьма широкими полномочиями в сфере управления и суда. Однако фактически текинцы этим наместникам не подчинялись и даже порой убивали их, поскольку ханы, не желая настраивать текинцев против себя, не предоставляли таким чиновникам значительной охраны [Данилевский, 1851, с. 134–135; Базинер, 2006, с. 351].
В некоторых случаях наблюдалось своеобразное «сращивание» традиционных институтов власти туркменов и официальных административных институтов Хивинского ханства. Например, как сообщает А.Н. Куропаткин, в 1876 г. туркмены Ахалтекинского оазиса изъявили верность Хиве, и хан направил к ним своего наместника, которого те немедленно провозгласили одним из своих ханов [Куропаткин, 1879, с. 50]!
Впрочем, нередко активная интеграция туркменских предводителей в политическую жизнь Хивинского ханства имела весьма негативные последствия для Хивы и ее монархов. В середине 1850-х годов туркмены деятельно участвовали в борьбе за трон, причем ими были убито несколько ханов из династии Кунграт. А в конце 1850-х – первой половине 1870-х годов могущественный вождь туркменского племени йомуд Ата-Мурад-хан сам стал претендовать на ханскую власть в Хиве, заявляя о себе как о двоюродном брате хивинского хана и более достойном претенденте, причем надеялся, что русские поддержат его претензии как своего союзника [Игнатьев, 1897, с. 90; Гунаропуло, 1900, с. 580].
Довольно значительное количество туркменов племени эрсари жило в Бухарском эмирате, с 1820-х годов признавая власть эмира. Однако, в отличие от своих хивинских сородичей, они со временем почти отошли от кочевого образа жизни, занявшись земледелием [Вамбери, 2003, с. 174], и в связи с этим утратили ту специфику, которая не позволяла среднеазиатским монархам распространять на своих кочевых подданных общую структуру управления. Под предлогом необходимости защитить Бухару от туркменских набегов из Хивы в долине Амударьи, где проживали туркмены-эрсари, было построено три крепости, каждая из которых стала центром отдельного бекства. При этом беками и амлякдарами (а также писцами и сборщиками налогов) назначались отнюдь не туркмены, а узбеки или персы (из местных туркменов назначались только аксакалы – главы отдельных селений). В результате население, которое насчитывало около 6 тыс. дворов, должно было содержать весьма многочисленный штат целых трех административных округов. Неудивительно, что эти туркмены были настроены крайне негативно по отношению к бухарским властям и охотно поддерживали любые восстания против эмира [Быков, 1884, с. 45, 70].
Таким образом, сведения путешественников позволяют сделать вывод о том, что, несмотря на сохранение традиционных институтов власти и управления у кочевых подданных, среднеазиатские ханы старались обеспечить себе контроль над ними – начиная с утверждения правителей у кочевников и кончая назначением к ним в качестве наместников собственных сановников. Естественно, последний вариант был возможен лишь при условии, что кочевые подданные уже довольно давно и плотно взаимодействовали с ханскими властями, восприняв в значительной степени систему государственных и правовых ценностей среднеазиатских государств.
В отличие от оседлого населения, кочевники являлись «служилым сословием», т. е. несли воинскую обязанность, которую, впрочем, считали не столько повинностью, сколько почетным долгом и даже привилегией [Муравьев, 1822б, с. 107]. В связи с этим представляется небезосновательным сравнение туркменской конницы с казаками на русской службе [Аминов, 2017, с. 116].
Впрочем, среднеазиатские монархи находили кочевым войскам различное применение, что объяснялось особенностями военного дела в каждом из ханств. Так, в Хивинском ханстве использование войск туркменов и казахов практиковалось весьма широко. Английский разведчик А. Конолли, побывавший в Хиве в 1829 г., сообщает, что на службе у хана находилось 12 тыс. конных туркменов, которые получали жалование – 20 золотых тилля в год [Conolly, 1838, p. 28]. После перехода ряда родоплеменных подразделений Младшего жуза в хивинские владения конница ханства пополнилась и казахами, которые стали получать такое же жалование [Субханкулов, 2007, с. 211].
Многочисленное казахское и киргизское население Кокандского ханства не привлекалось местными правителями на военную службу столь активно – по крайней мере, путешественники о таких примерах практически не сообщают. Вместе с тем они всячески подчеркивают стремление казахов и киргизов перейти из кокандского подданства в российское (см., например: [Северцов, 1860, с. 24; Венюков, 1868, с. 165]), так что вполне логичным представляется вывод, что власти Коканда просто-напросто не доверяли своим кочевым подданным и не рисковали привлекать их к своим военным кампаниям.
В Бухаре еще в первой трети XIX в. эмир Насрулла начал формировать постоянную армию на профессиональной основе, которая насчитывала в 1830-е годы 19 тыс. солдат (сарбазов). Поэтому кочевники (в первую очередь те же туркмены) привлекались к военным действиям в качестве ополчения, которое, впрочем, могло насчитывать почти такое же количество войск – 18 тыс. конников [Демезон, 1983, с. 71]. Однако уже к середине XIX в. бухарские туркмены, которые, как уже отмечалось, почти полностью перешли от кочевого образа жизни к оседлому, по сообщению А. Вамбери, утратили склонность к военной службе [Вамбери, 2003, с. 174]. Кстати, в связи с военной службой британский дипломат и разведчик А. Бернс, побывавший в Бухаре в 1832 г., упоминает представителей еще одного кочевого народа – калмыков: согласно его сведениям, в столице эмирата имелась тысяча таких воинов [Бернс, 1850, с. 487]. По-видимому, речь идет о представителях монгольского племени ойрат, выехавших из Джунгарии после ее разгрома империей Цин в середине XVIII в.: не доверяя собственным соплеменникам, эмир Насрулла предпочитал держать в столице «иностранный легион», который целиком зависел от монарха и, соответственно, был ему верен.
Помимо военной службы кочевники имели и другие обязанности перед своими сюзеренами – в первую очередь по уплате налогов и сборов. Налоговая система среднеазиатских ханств, которая уже неоднократно исследовалась специалистами, была сложной и весьма разносторонней, включая в себя как мусульманские, так и местные традиционные виды налогов и сборов. Однако, как и систему управления, распространить ее на кочевников в полной мере монархи Бухары, Коканда и Хивы не имели возможности. Объем уплачиваемых налогов и сборов, а также повинностей зависел от степени удаленности кочевий тех или иных родов и племен, а также их отношений с властями ханств в конкретный период времени.
Например, казахские подданные хивинских ханов должны были платить традиционный мусульманский налог закят – 5 тилля с сорока голов скота. Тем не менее казахские ханы и султаны не могли эффективно организовать сбор этого налога, поэтому из Хивы в казахские кочевья направлялись чиновники «закятчи», которым также не всегда удавалось выполнить свою задачу: кочевники либо отказывались платить, либо просто-напросто уезжали и скрывались от ханских сборщиков [Данилевский, 1851, с. 136; Виткевич, 1983, с. 86].
Впрочем, некоторые наиболее влиятельные казахские правители не только сами обеспечивали сбор налогов со своих подданных в пользу Хивы, но и обладали собственными прерогативами в налоговой сфере. Например, российский военный разведчик И.В. Виткевич, проезжая через хивинские владения в 1833 г., побывал у султана Джангази (Маненбая), которого хивинские власти утвердили ханом Младшего жуза: этот правитель сам собирал налоги, причем часть оставлял себе [Виткевич, 1983, с. 89–90]. Вышеупомянутый купец Абросимов сообщает о встрече с неким казахским султаном, подданным Хивы, который взимал пошлину за речную переправу [Абросимов, 1873, с. 362]. Примечательно, что аналогичным образом действовал и другой казахский правитель – султан Тимур, считавшийся подданным бухарского эмира. Как сообщает ученый и дипломат П.И. Демезон, он сам собирал налоги со своих подданных, а также торговые пошлины с проезжавших через его владения караванов, в том числе и бухарских. При этом он по собственному усмотрению мог освободить тех или иных торговцев от уплаты пошлин на определенный срок, а потом вновь обложить их такими пошлинами [Демезон, 1983, с. 30–32].
Туркмены в Хивинском ханстве, в отличие от казахов, не представляли единую «базу налогоплательщиков»: уровень налогообложения зависел от особенностей отношений с ханской администрацией. Так, самые многочисленные племена йомуд и теке лишь изредка платили закят ханским чиновникам, равно как и племя човдур, кочевавшее на побережье Каспийского моря и пользовавшееся своей удаленностью от ханских владений. Зато некоторая часть туркменских племен човдур, йомуд, эрсари, кара-ташлы и гоклен, «за какую-то непокорность» переселенная ханом Мухаммад-Рахимом I в район Куня-Ургенча и занимавшаяся преимущественно земледелием, должна была платить практически все те налоги, что и оседлое население ханства. Мервские туркмены-текинцы, у которых также было развито земледелие, помимо закята обязаны были платить налог зерном, как сообщает Г.И. Данилевский, правда, отмечая при этом, что «хан обходится с ними несколько человеколюбивее, нежели с прочими своими подданными, опасаясь их силы и воинственного духа» [Данилевский, 1851, с. 94, 95].
Опасение восстановить против себя туркменов выражалось и в том, что ханы зачастую не требовали от них несения повинностей. В результате, как отмечал инженер и дипломат П.М. Лессар, побывавший в Хиве в 1881 г., даже после установления над Хивой российского протектората туркмены-йомуды по-прежнему отказывались нести какие-либо обязанности перед хивинскими ханами и даже не занимались поддержанием дорог в собственных владениях [Лессар, 1884, с. 210–211].
В наиболее тяжелом положении находились каракалпаки, которые, будучи изначально кочевниками, со временем, из-за недостатка мест для кочевания, были вынуждены фактически превратиться в земледельцев (см.: [Муравьев, 1822б, с. 26; Базинер, 2006, с. 350]). Как и другие представители кочевого населения, они несли воинскую повинность, но при этом платили налоги и несли повинности подобно представителям оседлого населения. Согласно сообщению А.Л. Куна, побывавшего в Хивинском ханстве в 1873 г., еще при Мухаммад-Рахиме I, т. е. в первой четверти XIX в., у каракалпаков была введена «подать по соглашению», составлявшая 20 тыс. тилля вне зависимости от количества земли. Те каракалпаки, которые занимались хлебопашеством на «падшалычных землях», т. е. считавшихся собственностью хана, должны были сдавать в качестве своего рода арендной платы два батмана зерна с каждых пяти или даже четырех, т. е. 40–50% урожая. Каракалпаки, в отличие от казахов и туркменов, также несли многочисленные повинности, поставляя работников для очистки арыков (казучи), починки мостов (копирши), поддержания плотин и дамб на Амударье. Как отмечал Кун, среди 27 тыс. работников, ежегодно отрабатывавших эти повинности, 6 тыс. составляли именно каракалпаки. При этом контроль за уплатой ими налогов и отбытием повинностей осуществляли не их собственные правители, а высшие сановники Хивинского ханства – кушбеги и мехтер (см.: [Камалов, 1958, с. 145–148]).
Более того, именно в местах проживания каракалпаков ханы позволяли себе то, что не могли позволить в местах проживания других своих кочевых подданных: они объявляли те или иные земельные владения «куруками», т. е. заповедными территориями, фактически превращая их в свою собственность. Морской офицер и ученый А.И. Бутаков, в частности, упоминает, что хан объявил запретным для кочевок остров Токмак-Ата, на котором была обнаружена могила святого. Теперь не только местное население было изгнано с этой земли, но и паломники за право поклониться могиле святого должны были сдавать ханским чиновникам некоторое количество ягоды «джида» [Бутаков, 1953, с. 39].
Возможность подчинить себе кочевников и заставить их платить налоги и нести повинности хивинские ханы получали благодаря своей «водной политике»: по их приказанию изменялись русла рек, строились плотины и дамбы, в результате чего население тех или иных регионов было вынуждено подчиняться ханской воле. Такая практика борьбы с восставшими кочевниками использовалась хивинскими ханами еще в XVIII в. [Бартольд, 1965, с. 182–183].
Аналогичным образом действовали и кокандские ханы: на Сырдарье была поставлена плотина Кара-Бугут, которая препятствовала поступлению воды из Сырдарьи, что поставило несколько казахских родов в зависимость от ханских чиновников и заставило осесть в районе Ак-Мечети и заняться хлебопашеством. Соответственно на них были возложены многочисленные налоги и сборы, взимавшиеся не только в пользу хана, но и в карман местных беков-наместников, а также обязанность строить укрепления и поддерживать их состояние [Бутаков, 1857, с. 108–109]. Согласно сведениям российского чиновника И. Батыршина, участвовавшего в походе оренбургского генерал-губернатора В.А. Перовского на Ак-Мечеть в 1853 г., с местного населения взимались салык (налог скотом в зимний период), скот на зарез (100 баранов с каждого родоплеменного отделения), провиант для нукеров бека и фураж для их лошадей, а также специальный сбор за молитву бека в связи с началом уборки урожая [Батыршин, 2012, с. 347–350]!
В отличие от присырдарьинских казахов, киргизы не находились в такой зависимости от кокандских ханов и, подобно хивинским туркменам, могли себе позволить некоторые «вольности». Нередко случалось так, что киргизы просто-напросто не пускали ханских сборщиков на свои земли. На киргизов, проживавших в горах Алатау, была возложена поставка леса для ханских нужд, но они не только сами ее не осуществляли, но и препятствовали ханским лесорубам выполнять свою работу, даже когда те сулили киргизам компенсацию [Потанин, 2007, с. 268]. Лишь к концу 1860-х годов кокандским властям удалось распространить на киргизов основные налоги ханства – закят, харадж, сборы на содержание войск (3 барана с каждой юрты или эквивалент в зерне) и др. [Венюков, 1868, с. 164].
В Бухарском же эмирате, где, как уже отмечалось, не было столь значительного присутствия кочевого населения, власти ограничивались тем, что брали с подвластных казахов лишь закят, не «обирая» их [Ханыков, 1843, с. 74–75].
Как видим, в налоговой сфере отношений ханских властей и кочевых подданных среднеазиатских монархов имела место та же тенденция, что и в сфере организации управления: по мере интеграции в правовое пространство ханства (как правило, путем «оседания» на землю) кочевники все больше сближались по статусу с местным населением, и на них распространялись соответствующие налоги и повинности. Только наиболее многочисленные и влиятельные племена (в первую очередь туркменские) по-прежнему сохраняли свой особый статус, проявлявшийся лишь в символической уплате основного мусульманского налога – закята.
Специфика правового положения кочевников проявлялась и в сфере преступлений и наказаний. Обладая широкой автономией, кочевники имели собственных судей, которые разбирали споры и определяли наказания на основе обычного права. Правом суда обладали ханы, юзбаши или амлякдары, а также и представители местного самоуправления – аксакалы. Они могли разбирать любые дела и приговаривать к любым наказаниям, кроме смертной казни: такие приговоры утверждались хивинским ханом [Abbott, 1884, р. 294]. Впрочем, в ряде случаев ханы могли делегировать своим чиновникам широкие полномочия в судебной сфере: так, по сведениям участников дипломатической миссии в Хиву 1842 г., ханский наместник у мервских туркменов мог выносить и смертные приговоры [Данилевский, 1851, с. 135; Базинер, 2006, с. 251].
Отдельные путешественники, впрочем, упоминают о наличии среди кочевников (в частности, казахов и туркмен) мусульманских судей – казиев, которые могли либо непосредственно назначаться по воле хивинских ханов, либо выбираться населением и затем утверждаться ханами. Нередко достоинство казия являлось наследственным: сын предыдущего судьи отправлялся в Хиву, где получал соответствующее образование и возвращался в родные кочевья уже законным преемником своего родителя [Боде, 1856, кн. VIII, с. 452–453] (см. также: [Муравьев, 1822а, с. 41]).
Таким образом, автономия кочевников распространялась на уголовную и процессуальную сферу. Хивинские ханы выступали чаще всего в качестве третейских судей, когда возникал спор между представителями разных племен или разных кочевых народов из числа их подданных [Турпаев, 1868, с. 277]. И только в случае совершения самых опасных преступлений ханские власти непосредственно вмешивались и выносили решения о наказании преступников.
Так, ученый и путешественник К.К. Боде сообщает, что хивинские ханы жестоко наказывали туркменов за попытки выйти из-под их власти и откочевать в другие государства. В качестве примера он приводит племя гоклен, которое перекочевало в Хиву из Персии, но неоднократно пыталось откочевать обратно. Ханы приказывали схватить беглецов (примечательно, что в погоню за ними отправлялись отряды из другого туркменского племени – текинцев, издавна враждовавших с гокленами), после чего виновных казнили весьма жестоким образом: привязывали к пушке и выстреливали [Боде, 1856а, с. 184]. А. Вамбери сообщает о суровом наказании хивинским ханом представителей туркменского же племени човдуров за разграбление его каравана и убийство караванщиков. Из трехсот нападавших большинство было продано в рабство, а предводители (аксакалы) были ослеплены [Вамбери, 2003, с. 106–107].
Вероятно, как преступление против государства хивинские ханы воспринимали отказ кочевников платить налоги: в ряде случаев ханы отправляли против таких «строптивых» подданных войска, которые порой даже сами возглавляли [Базинер, 2006, с. 351].
Интересно отметить наблюдение Н.Н. Муравьева о том, что наказания, осуществлявшиеся именем хана и по ханской воле, туркмены считали оскорблением и грозили ханским судьям и исполнителям наказаний местью [Муравьев, 1822а, с. 68]. Это лишний раз подтверждает право кочевников на самостоятельный суд и то, что любое вмешательство ханских чиновников они воспринимали как попрание их законных прав и привилегий.
Еще в большей степени «неприкосновенной» считалась сфера частноправовых и в особенности семейных отношений у кочевых подданных среднеазиатских ханов. Любые попытки распространить на нее принципы, действовавшие в отношении оседлого населения, вызывали резко враждебную реакцию со стороны кочевников.
Так, И.В. Виткевич упоминает, что хан Алла-Кули решил выдать туркменскую девушку замуж за хивинца: из-за этого ее племя «поссорилось и подралось было ныне с хивинским ханом», который вмешался в семейные правоотношения туркменов и нарушил принцип, согласно которому они не выдавали дочерей замуж за «инородцев». В результате «хан уступил, они опять помирились» [Виткевич, 1983, с. 88].
Когда возле Ак-Мечети была возведена вышеупомянутая плотина Кара-Бугут, кокандские чиновники не ограничились обложением местных казахов налогами, сборами и повинностями – они стали забирать себе их жен и дочерей. Подобная практика, обычная среди оседлого населения Средней Азии, привела к восстанию казахов, которые в 1852 г. разрушили эту плотину [Бутаков, 1857, с. 109].
На основе проведенного анализа записок путешественников можно сделать несколько выводов об особенностях взаимоотношений среднеазиатских монархов и их кочевых подданных.
Прежде всего, можно с уверенностью говорить об особом правовом статусе кочевников, сохранении у них значительной автономии в разных сферах правоотношений, а также действия традиционных институтов, принципов и норм власти и права.
Вместе с тем со временем (преимущественно во второй половине XIX в.) стала заметна тенденция все большей интеграции кочевников в политико-правовое пространство соответствующего государства. Это выражалось и в появлении у кочевников наместников из числа ханских сановников, и в постепенном распространении на них системы налогов, сборов и повинностей, действовавших в отношении оседлого населения ханств. Тем не менее некоторые сферы (такие как уголовно-правовая или семейная) даже в условиях интеграции кочевников в политико-правовое пространство среднеазиатских ханств, как правило, не подлежали изменениям и сохранялись в традиционном для кочевых обществ виде. Кроме того, распространение на кочевников системы управления и правового регулирования отношений, действовавшей в том или ином ханстве, зависело от различных условий – в частности, таких как степень отдаленности кочевников от центральных регионов ханства, средства влияния на жизнь и благосостояние кочевых подданных и т. д.
Наконец, можно согласиться с мнением современных специалистов о том, что официальный правовой статус кочевников (особенно многочисленных и влиятельных казахских и туркменских племен) не соответствовал их реальной роли в жизни среднеазиатских ханств (см.: [Аминов, 2017, с. 115–116]). Это несоответствие неоднократно становилось причиной как внутренних мятежей кочевых подданных, так и их все чаще проявлявшегося стремления перейти в подданство России.