В феврале 1876 г. именным указом императора Александра II Кокандское ханство, до того времени являвшееся самым крупным из трех среднеазиатских государств (наряду с Бухарским эмиратом и Хивинским ханством), было упразднено и преобразовано в Ферганскую область Туркестанского края. Сомнительная честь стать последним правителем этого ханства выпала Сейиду Мухаммаду Насреддину (1850–1893, правил в 1875–1876 гг. с перерывом), поэтому неудивительно, что его личность и правление не остались без общественного внимания. В данном разделе анализируются сведения о хане Насреддине, нашедшие отражение в записках российских современников, и выявляются его качества, которые в итоге привели к окончательному падению ханства.
Следует отметить, что оценки Насреддина российскими авторами-современниками, прежде всего туркестанскими военными и гражданскими чиновниками, существенно разнятся в зависимости от того, давались ли они до или после его воцарения. В качестве наследника трона Насреддин произвел на туркестанскую администрацию благоприятное впечатление, и это позволяло надеяться, что он станет не менее дружественным для России ханом, чем его отец Худояр.
Наиболее подробную характеристику хан-заде Насреддина дал туркестанский чиновник Ш.М. Ибрагимов, который в конце января – середине февраля 1872 г., как уже говорилось, находился в качестве переводчика и сопровождающего при ханском сыне во время его пребывания в Ташкенте. Эти сведения зафиксированы в дневнике, который опубликован в настоящем издании.
В записках Ш.М. Ибрагимова Насреддин предстает приятным молодым человеком, любящим музыку, вежливым в обращении и не чуждым влиянию российской цивилизации – вплоть до попыток освоить русский язык[460] [Л. 22, 29 об.]. Однако и в его описании нашли отражение те черты характера Насреддина, которые он проявил в дальнейшем, уже придя к власти, – консервативность, жестокость и стремление унизить подвластных ему лиц.
Так, ханский наследник, как было отмечено ранее, довольно резко отверг рекомендацию Ибрагимова одеваться и вести себя более свободно. Во время обеда в Ташкенте, который хан-заде давал своим русским гостям и на котором были поданы русские блюда, он достаточно грубо пошутил над одним из своих спутников, ошибочно решившим, что другой пьет водку: «Хан-Заде, услыхав эти слова и поняв, в чем дело, приказал налить полный стакан воды и дать этому сарту. Тот встал и, сложив обе руки на грудь, начал умолять Хан-Заде избавить его от арака (водки). Хан-Заде все-таки настаивал, чтоб тот выпил, и, наконец, велел лить ему в рот. Тогда двое встали из-за стола, и один из них, взяв сарта за бороду, держал его, а другой поднес ему ко рту стакан. Сарт, видя, что уже нет никакой возможности избавиться, выпил весь стакан и тогда сказал: “А, это вода!” Хан-Заде, смеясь, говорил: “Да, теперь можешь рассказывать, что вода, когда все выпил”. Все хохотали и подтрунивали над сартом, говоря, что как он отлично пьет водку – без остатка. Тот же старался уверять, что это была вода» [Л. 32 об. – 33]. Потом тому же сарту он велел съесть кусок мяса, который перед этим сильно макнул в горчицу, хотя сам убедился в том, что она была очень жгучей [Л. 33–33 об.].
Впрочем, подобного рода «шутки» на тот момент воспринимались лишь как проявление специфического юмора со стороны молодого, 22-летнего, ханского сына. Российские современники больше внимания старались обращать на его положительные качества – например, на явную любовь и уважение к отцу, которые он всячески подчеркивал в общении с туркестанскими чиновниками: «Да и отец мой, если б Вы его видели, – продолжал Хан-Заде, – это редкий человек; несмотря на то, что ему уже более 40 лет, а до сих пор еще очень бодрый; бывало, зимою поедет на охоту, я с ним; вот увидит где-нибудь, как начинают драться верблюды (драка верблюдов есть особое удовольствие коканцев), сейчас же соскакивает с лошади и стоит чуть не по колено в снегу все время, пока они дерутся. Я должен был делать то же; хоть и озябнешь, и устанешь, и, наконец, надоест смотреть на эту картину, а сказать отцу никак нельзя – это ему было бы неприятно» [Л. 25 об.].
Наиболее ценным для туркестанских властей представлялось дружеское отношение Насреддина к России, которое он демонстрировал не только во время визита в Ташкент, но и принимая российских представителей в своих владениях – в Андиджане, наместником которого он стал еще в 1866 г., едва достигнув 16-летнего возраста. Исследователь Г. Кривцов, побывавший в июле того же 1872 г. в Андиджане, писал, что по распоряжению Насреддина местные чиновники старались исполнять любое его желание. Кроме того, он отметил, что и в качестве наместника он «любит свой город и, видимо, заботится о нем», поскольку построил караван-сарай и мечеть, чем «надолго увековечил имя свое в народе». Для сравнения исследователь упоминает, что в другом городе, Ассаке, он не встретил от наместника столь дружеского приема [Кривцов, 1872, с. 121].
Неудивительно, что Насреддин произвел очень хорошее впечатление на генерал-губернатора К.П. Кауфмана, который через ответное посольство, посетившее Коканд вместе с возвратившимся Насреддином в конце февраля – начале марта 1872 г., просил благодарить хана Худояра за данное сыну разрешение посетить Ташкент и передать, что «искренно полюбил вашего сына как за его скромность, ум и доброту, так и за то, что он любит вас как отца и предан вам как законному государю» [Ибрагимов, 1872 г, с. 64].
Однако благоприятное впечатление, произведенное на русских современников наследником престола, рассеялось после того, как он стал ханом. Прежде всего, это произошло путем свержения его отца, хана Худояра, о любви и уважении к которому он не раз говорил ранее. Справедливости ради, следует отметить, что прямого отношения к мятежу против отца хан-заде не имел: он практически насильно был вовлечен в восстание, после того как бунтовщики, которые выступили за свержение хана (восстановившего многих подданных против себя своими жестокостями, поборами и тем, что он, как считали, «продался русским»), решили, что законный наследник трона будет признан не менее легитимным правителем, принимая во внимание нерешительность царевича и его способность легко попадать под влияние своего окружения [Бабаджанов, 2010, с. 291]. По словам А.Л. Куна, «выпавший на его долю выбор в ханы был случайный. Народ просил генерала Кауфмана о признании Насретдина ханом, полагая, что это желание России» [Кун, 1876б, с. 69]. Позднее российские авторы писали, что он стал «слепым оружием» в руках антироссийских фанатиков», «игрушкой в руках партии, которая сделала его ханом» [Внутренние известия, с. 88; К-ин, с. 109].
Возведенный на престол противниками сближения Кокандского ханства с Россией, Насреддин был вынужден вести двойную игру, с одной стороны, понимая, что не может противостоять имперским войскам, с другой – находясь под влиянием антироссийской элиты, призывавшей кокандцев к газавату (священной войне) против русских. В результате сразу после прихода к власти он написал К.П. Кауфману письмо, в котором выражал надежду на сохранение с ним таких же мирных и дружественных отношений, как при отце, и в то же время направил воззвание туркестанским мусульманам о газавате против русских и послание бухарскому эмиру, в котором также изъявлял свое намерение «сразиться с неверными» [К-ин, с. 109–110].
Естественно, восстание было разгромлено русскими войсками, и Насреддину пришлось начать с Кауфманом мирные переговоры. В это время, в августе 1875 г., в Коканд прибыло несколько русских офицеров, один из которых, К.К. Трионов, оставил весьма яркое описание Насреддина как судьи своих подданных. По прибытии в город офицер стал свидетелем приведения в исполнение смертных приговоров, вынесенных ханом: «Оказалось, что сегодня хан уже разбирал судные дела и всех приговоренных к казни привели на базар и заперли в одну из пустых мясных лавок, откуда они, а их было 6 человек, чрез двери и щели в деревянной стене лавки, смотрели на казнь и переговаривались с родственниками, торопясь проститься и передать последние приказания, пока еще не дошла до них очередь быть зарезанными». Один из приговоренных уже был зарублен палачом. «Казнь остальных воров была приостановлена, так как их родственники и далее сами потерпевшие отправились с подарками к хану просить о смягчении приговора, и скоро приехал придворный, объявив, что хан заменил смертную казнь отрубанием пальцев левой руки, что откладывается до следующего дня» [Трионов, 1910, с. 133, 134].
Попав к хану Насреддину на прием, К.К. Трионов «упомянул о его гуманности и отмене в тот день смертных казней и выразил надежду, что скоро смертные приговоры будут в виде исключений, воры не будут калечиться, а заключаться в тюрьмы». Однако его ждало разочарование, поскольку «хан сказал, что он очень сожалеет, что мы опоздали и не видели, как он в то утро кормил преступником двух огромных сомов, живущих в садовом пруде. Каждый четверг одного из приговоренных к казни с полусвязанными ногами бросают в пруд с отвесными берегами против стеклянной галереи ханского гарема. Брошенный старается переплыть и вылезть на противоположный берег бассейна, где нет стражи, но и опытные сомы не дремлют и хватают за голые ноги осужденного, стараясь втянуть его в глубь. Несчастный, которому обещана жизнь, если он выберется на берег, отбивается от этих прожорливых рыб, имея свободными лишь руки, а на эту борьбу, оканчивающуюся всегда победой рыб, с хохотом любуются хан и его гарем». Неудивительно, что после этого разговора, пишет Трионов, «у меня пропала всякая охота продолжать аудиенцию, и мне захотелось поскорее выбраться из дворца» [Там же, с. 136–137].
Любопытно отметить, что уже после ликвидации Кокандского ханства К.К. Трионов вновь имел возможность пообщаться с Насреддином. Разговор с ним прекрасно отражает тот традиционный восточный стиль мышления, который хан не мог изменить даже в результате общения с русскими: «На высказанное мною удивление, что пример изгнания его отца за жестокости не был им принят к сведению, и он продолжал те же ужасные казни, как сажание на кол, и те же зверские забавы, как кормление огромных сомов живыми людьми, Наср-Эддин философски ответил, что если он так делал, то, следовательно, и того хотел Аллах, так как на все воля Аллаха и против предопределения человек идти не может» [Там же, с. 138–139].
А.Л. Кун также оставил весьма нелестное описание Насреддина как хана: «Слабый, бесхарактерный, извращенный интригами придворных, погрязший в сладострастиях гаремной жизни и ночных оргиях за запрещенным Кораном питьем вина и т. п., Насретдин показал слабые надежды для того, чтобы быть хорошим ханом» [Кун, 1876б, с. 69].
Однако, поскольку К.П. Кауфман до последнего старался сохранить существование Кокандского ханства и не видел альтернативы Насреддину в качестве правителя, он был вынужден заключить с ним мирный договор. В результате часть территории ханства отходила к России и на ней формировался Наманганский отдел, войска которого могли бы контролировать ситуацию в оставшихся ханских владениях, также хан обязывался выплатить контрибуцию в размере 600 тыс. рублей [Серебренников, 1901, с. 36–37]. Примечательно, что, подписывая столь невыгодный для себя договор, Насреддин при личной встрече с Кауфманом откровенно признался: «…договор исполнить было бы можно, если бы у меня были люди, на которых можно положиться, но у меня нет таких людей, я никого не знаю, а те, которые меня окружают, люди ненадежные». Как отмечали современники, это явно свидетельствовало о том, «что хан не мог восстановить порядок в своем ханстве» [К-ин, с. 111].
Тем не менее генерал-губернатор, вероятно памятуя о положительном впечатлении, прежде произведенном на него Насреддином, писал императору: «По личным объяснениям моим с ханом Заде [так в цитате. – М. К., Р. П.], выехавшим ко мне навстречу с изъявлениями покорности и преданности государю императору, и по другим сведениям, подтверждающим его показания, я убедился, что хан Заде лично невиновен во вторжении кокандцев в наши пределы. Я признаю хана Заде человеком, с которым можно иметь дело» (цит. по: [Павлов, Рабинович, 1936, с. 52]).
Насреддин, уже восстановивший народ против себя своими жестокостями и распущенностью, после заключения мира с К.П. Кауфманом предстал в глазах подданных таким же пророссийским правителем, как и его отец, что, в свою очередь, привело к его свержению и приходу к власти самозванца Пулад-хана, выдававшего себя за одного из потомков ханского рода [Корытов, 1902, с. 25–26]. Насреддину пришлось бежать в российские владения, и лишь после казни самозванца, в конце января 1876 г., он вновь был приглашен на престол. Однако далеко не все желали его возвращения к власти, о чем свидетельствует попытка убийства хана по пути в столицу ханства [Милютин, 2009, с. 40–41]. Новые беспорядки, с которыми он не смог справиться, заставили Кауфмана повторно ввести войска в ханство, причем по пути жители всех населенных пунктов выражали намерение стать русскими подданными, лишь бы не подчиняться Насреддину. Именно это окончательно убедило генерал-губернатора в целесообразности упразднения ханства, Насреддин же сдался русским войскам и был отправлен в Ташкент, где уже пребывал на российском содержании его отец Худояр [Бабаджанов, 2010, с. 300–301].
Таким образом, в записках российских очевидцев и современников хан Насреддин предстает довольно противоречивой личностью: с одной стороны, человеком, не лишенным положительных качеств, с другой – представителем своей культуры, который в силу личных свойств, консервативного воспитания и окружения оказался неспособен понять новые тенденции в политической и культурной жизни Средней Азии. Это стало и одной из причин ликвидации Кокандского ханства именно в период недолгого правления Насреддина.