В рамках своей служебной деятельности Ш.М. Ибрагимову приходилось неоднократно взаимодействовать с представителями властей российских протекторатов в Средней Азии – Кокандского и Хивинского ханств и Бухарского эмирата, включая участие в приеме их посольств. Будучи также исследователем, он активно интересовался всеми сторонами жизни представителей различных слоев населения Средней Азии, что нашло отражение в целой серии его публикаций.
Надо полагать, Ибрагимов признавался экспертом по русско-кокандским отношениям не только в Туркестане[451]. Об этом свидетельствует, в частности, тот факт, что именно он опубликовал в либеральной петербургской газете «Голос» опровержение на сообщение о пребывании кокандского посла в Петербурге и Москве, уточняя, во-первых, что звали посла не Искандер-хан, а Мирза-Хаким, и, во-вторых, что во время пребывания в столице он женился не на «ренегатке», а на правоверной мусульманке [О коканском посольстве, 1870].
Ниже мы намерены проанализировать вопросы дипломатического церемониала и протокола, описанные Ш.М. Ибрагимовым в дневнике, посвященном пребыванию в Ташкенте Насреддина – сына и наследника кокандского хана Худояра и поездке в Коканд самого Ибрагимова, сопровождавшего ханского наследника на обратном пути.
Как уже говорилось, в течение нескольких лет, до драматических событий 1875–1876 гг., завершившихся упразднением ханства, отношения Ташкента и Коканда были миролюбивыми и дружественными, и хан Худояр под российским влиянием даже проводил в ханстве определенные преобразования, внедряя в обиход собственного двора и своих подданных предметы европейского быта, некоторые нормы поведения и проч. С 1869 г. при туркестанском генерал-губернаторе находился официальный представитель хана Мирза-Хаким-датха[452], что не исключало периодического обмена посольствами между Ташкентом и Кокандом. Пожалуй, наиболее «статусной» из таких миссий стал приезд к К.П. Кауфману Сейида Мухаммада Насреддин-бека – старшего сына хана Худояра, занимавшего пост наместника Андиджана, который пробыл в Ташкенте с 27 января по 15 февраля 1872 г. Поводом для поездки послужило желание кокандского правителя сообщить его другу, туркестанскому генерал-губернатору, о том, что младший ханский сын, 6-летний Урман-бек, прошел обряд обрезания. Реальной же причиной отправления Насреддина в Ташкент стало желание его отца познакомить наследника трона с достижениями русской (европейской) цивилизации и по возможности заручиться покровительством генерал-губернатора и его администрации.
Значительность посольства в глазах самих кокандцев подтверждает тот факт, что его описание нашло отражение в произведениях кокандской историографии [Бейсембиев, 1987, с. 129; Бейсембимев, 2009, с. 112]. Немалое внимание было уделено посольству и в самом Ташкенте. В частности, в газете «Туркестанские ведомости» на протяжении нескольких выпусков публиковались репортажи о пребывании хан-заде (наследника трона) в Ташкенте, приемах в его честь, его отношении к увиденному и проч. [Прибытие в Ташкент… 1872; Пребывание в Ташкенте… 1872].
Ш.М. Ибрагимов принимал самое непосредственное участие в организации пребывания ханского сына Насреддин-бека в Ташкенте, исполняя обязанности его переводчика и сопровождающего. Однако вышеупомянутые статьи о пребывании кокандского наследника в столице Русского Туркестана, хотя и публиковавшиеся без указания авторства, судя по стилистике, были подготовлены не им. Вполне вероятно, что визит сына Худояра освещали либо корреспонденты газеты, либо чиновники канцелярии генерал-губернатора, отвечавшие за протокольную часть.
В то же время благодаря сохранившемуся и опубликованному нами дневнику Ш.М. Ибрагимова сохранились подробные и яркие сведения о том, какой прием оказали Насреддину у Кауфмана. Переводчик ханского сына вел дневник его пребывания в Ташкенте, в котором день за днем фиксировал все перемещения гостя, его контакты, реакции и проч., вплоть до мелких деталей, благо, что он, как уже было сказано, в рамках своих должностных обязанностей состоял при Насреддине переводчиком и сопровождающим[453].
Дневник не был окончательно отредактирован: текст частью представлен в виде черновых записей, частью – в виде более или менее обработанных разделов. Довольно сложно реконструировать процесс их обработки. В целом представляется, что черновики передавались секретарям для переписывания, а затем, по мере готовности, проходили повторную вычитку и правку. Этим можно объяснить различия в почерке – в рукописи представлено не менее трех вариантов курсива, выполненных, без сомнения, разными людьми (ср.: [Л. 5–12, 73–81 об., 123–130 об.]), а также разнообразие видов бумаги. Для черновых записей использовалась не только писчая бумага, но и тетрадные листы [Л. 106–107 об.], а также бумажные обрезки [Л. 88], сильно различающиеся по размерам. Присутствуют вложения, заметно выделяющиеся среди остального текста. Это касается, например, писем, среди которых представлены образцы как на русском языке [Л. 84], так и тюркоязычные, написанные арабицей [Л. 91]. Встречается несколько рисунков-схем, связь которых с текстом не всегда прослеживается. Большое количество исправлений и дополнений, а также широкое использование скорописи, прежде всего в необработанных карандашных записях, сильно затрудняет восприятие текста.
Ш.М. Ибрагимов описывает в своем дневнике пребывание Насреддина в Ташкенте (как и собственный визит в Коканд в вышеупомянутых статьях) весьма ярко и выразительно. Дополнительную ценность его сведениям придает тот факт, что ханский сын, по-видимому, не слишком стеснялся обсуждать с ним российские реалии, поскольку видел в нем не только русского чиновника, но и своего соплеменника и единоверца – тюрка-мусульманина.
Отметим, что дневник Ш. Ибрагимова достаточно давно известен исследователям, которые признают его безусловную ценность как источника по истории русско-кокандских отношений [Левтеева, 1986, с. 9, 42]. Однако до сих пор содержание этого архивного документа не становилось предметом специального исследования. Поскольку дневник весьма объемен, в рамках настоящего раздела мы обратим внимание лишь на некоторые наиболее яркие фрагменты, связанные с дипломатическим церемониалом и протоколом.
Хан-заде Насреддин 29 января принимал многочисленных туркестанских чиновников, с которыми вел светские разговоры и «был со всеми очень любезен» [Л. 22]. Несомненно, в данном случае он как раз старался выполнить «неофициальную часть» своей дипломатической миссии: по просьбе отца заручиться в Ташкенте связями, которые в дальнейшем пригодились бы ему, чтобы увереннее чувствовать себя на ханском троне.
В тот же день был назначен официальный визит у генерал-губернатора К.П. Кауфмана, на который Насреддин отправился «со своими стариками»[454] в сопровождении казачьего конвоя, а за ними вели в поводу лошадей и несли другие подарки от хана начальнику края. Кауфман принял хан-заде в довольно неофициальной обстановке – в собственном кабинете, тем не менее соблюдая все необходимые церемонии. Генерал-губернатор спросил своего гостя о здоровье хана и самого Насреддина, после чего показал ему цветы и даже дал понюхать («запах цветов ему очень понравился»), отметив, что у его жены цветы еще лучше, и пригласив назавтра к ней на прием. Тут же он предложил ханскому сыну осматривать в Ташкенте и округе все, что он пожелает, и сообщил, что уже дал распоряжение саперам продемонстрировать гостю работу со взрывчатыми веществами и током.
Сам Насреддин ответил не менее ритуальными фразами, извинившись, что его отец не смог приехать лично, а Мирза-Хаким добавил к его словам: «И в книгах сказано, что сын всегда заменяет отца, поэтому и Хан-Заде теперь должен заменить отца своего». Определив таким образом свой статус, хан-заде вручил генерал-губернатору дары от хана, которые были с благодарностью приняты. Примечательно, что в ответ Кауфман, в соответствии с восточными традициями, вручил ханскому сыну и его спутникам халаты [Л. 22 об. – 23 об][455].
Позднее в резиденции Насреддина состоялся обед, на который кокандский наследник пригласил всех, кто нанес ему визиты утром, тем самым стремясь закрепить начавшееся знакомство с представителями туркестанской администрации. На обеде он вел себя вежливо и радушно, стараясь общаться со всеми, однако после ухода гостей в доверительной беседе с Ш.М. Ибрагимовым выразил удивление, что русские так много говорят: «…все хохочут, говорят и нужное, и ненужное, а у нас не так: у нас говорят только нужное» [Л. 23 об. – 24 об.].
На следующий день, 30 января, визиты к хан-заде продолжились, причем сначала пришли те, кто уже бывал у него ранее: астроном и дипломат К.В. Струве, войсковой старшина Б.М. Берг, юный сын К.П. Кауфмана и др. Их Насреддин пригласил на завтрак, а после полудня пришли знакомиться новые лица. При этом Ибрагимов отмечает восприимчивость ханского сына к местным традициям: «Заметно, что Хан-Заде по приезде своем в Ташкент ни с кем из посещающих его не здоровался за руку, а теперь всем, кто к нему приходит, он подает руку и очень любезно просит садиться» [Л. 26 об. – 27].
В 13.30 за Насреддином прибыла личная коляска К.П. Кауфмана, в которой его повезли на прием к военному губернатору Н.Н. Головачеву и правителю канцелярии А.Н. Гомзину[456]. Встретив тут же 13-летнего сына Кауфмана, Насреддин «тотчас же усадил его рядом с собою и говорил ему по-русски: “И здороф, и здороф”» [Л. 28 об.].
Позднее в тот же день хан-заде побывал на приеме у супруги генерал-губернатора Ю.М. Кауфман (Берх), которая также представила его нескольким дамам «высшего круга здешнего общества», а затем поговорила с ним о здоровье и погоде, тем самым сочетая традиции русского и восточного светского общения. Примечательно, что сам Насреддин, судя по всему, пребывал в некотором замешательстве и ответные любезные слова за него жене Кауфмана говорил один из «стариков», которого по окончании приема хан-заде за это похвалил [Л. 28 об. – 29, 30 об. – 31]. Стеснительность ханского сына, скорее всего, была связана с большим количеством светских дам, присутствовавших на приеме. Без сомнения, этот обычай, столь несвойственный Востоку, произвел впечатление на Насреддина и его спутников. Неслучайно, как мы отметили выше, этот прием был впоследствии детально описан ими хану Худояру. В дальнейшем, опять же в доверительной беседе с Ш.М. Ибрагимовым, Насреддин достаточно подробно спрашивал о виденных им дамах, удивлялся тому, что многие из них не замужем даже по достижении 20-летнего возраста, а когда узнал, что они активно занимаются «или хозяйством, или же рукоделием и другой какой-либо работой» и «даже есть между ними такие, которые сочиняют книги», «как-то недоверчиво ответил: “Ну, рассказывайте!”» [Л. 31–31 об.].
Несмотря на то, что в ряде случаев Насреддин старался демонстрировать способность воспринимать и соблюдать русские обычаи и традиции, в других ситуациях он оставался весьма консервативным. Например, когда он решил устроить для своих местных гостей обед «из русских кушаньев», то не сумел скрыть, что ему не понравились ни щи, ни недоваренное мясо, ни обычай есть его с горчицей [Л. 31 об. – 33 об.]. Заведя себе золотую цепочку, как у К.В. Струве, он тем не менее не отказался от обычая закутываться в халаты и шубу, а на рекомендацию Ш.М. Ибрагимова одеваться посвободнее, что «было бы красивее, и цепочки от Ваших часов прелесть как блестят!», ответил: «Изволите видеть, у нас это не принято. У нас большие люди, во-первых, скоро не ездят, во-вторых, открыто не ходят и, в-третьих, много не говорят» [Л. 33 об. – 34].
Завершив свой визит в Ташкент, Насреддин отправился в обратный путь, в Кокандское ханство, а К.П. Кауфман поручил сопровождать его войсковому старшине Б.М. Бергу и тому же Ибрагимову. С 19 февраля по 5 марта 1872 г. российские чиновники пробыли при дворе хана Худояра, принимая участие во все еще продолжавшихся празднованиях по случаю обрезания младшего сына хана, состоявшегося еще 10 декабря 1871 г.
Одним из результатов этой поездки в Коканд стала публикация целой серии статей Ш. Ибрагимова в «Неофициальном отделе» газеты «Туркестанские ведомости», в которых он достаточно подробно описал пребывание в городе, обычаи, праздники, быт местного населения. Нельзя не отметить, что в этих статьях автор позволял себе живые эмоциональные оценки увиденного, не скрывал своего личного отношения к тем или иным реалиям традиционного быта ханства, т. е. в большей степени проявлял себя в публикациях не как чиновник-бюрократ, а как внимательный исследователь и талантливый публицист.
Элементы кокандского дипломатического церемониала и протокола впервые проявились практически сразу после пересечения границы ханства[457]. Так, Ш.М. Ибрагимов описывает, как хан-заде и сопровождавших его лиц встретили шесть сарбазов[458], командир которых ритуально поприветствовал Насреддина: взял его руку «и отер ею свое лицо и глаза». Поскольку теперь ханскому наследнику не требовался русский вооруженный эскорт, он поблагодарил сопровождавших его казаков, выдав каждому рядовому по серебряному рублю, а их офицеру накинул на плечи халат, «так как в Средней Азии никакое изъявление чувств немыслимо без поднесения в подарок халата» [Ибрагимов, 1872 г, с. 80].
Далее хан-заде со спутниками встречал уже сам мехтер – второй по значимости сановник Кокандского ханства, также сопровождаемый несколькими солдатами. Примечательно, что для ханского сына и русских дипломатов были организованы встречи в кишлаках, через которые они проезжали: жители выносили хлеб-соль, а местные дети встречали их, выстроившись с книгами в руках под предводительством своих мулл-учителей. В нескольких верстах от Коканда прибывших встречало уже целое воинское подразделение численностью 150 солдат и несколько музыкантов [Там же, с. 80–81].
Ш.М. Ибрагимов сообщает, что 18 февраля, в день приезда в Коканд, хана в городе не было, поэтому прием был назначен на следующий день. Принимая во внимание скрупулезность среднеазиатских владетелей в соблюдении протокола, позволим себе предположить, что Худояр тем самым хотел показать свою значимость российским дипломатам, которые, как можно понять, не обладали высоким статусом и вряд ли могли рассматриваться в качестве полноценного посольства. Тем не менее на следующий же день аудиенция была дана, и хан, как будет показано ниже, продемонстрировал представителям туркестанской администрации гостеприимство и дружелюбие.
Согласно записям Ибрагимова, члены миссии направились в ханский дворец в сопровождении конной охраны, а перед самой резиденцией Худояра «случайно или с умыслом, но в это время коканским сарбазам производилось фронтовое ученье». Трудно представить, что хан, не понаслышке знавший об успехах российской армии, хотел поразить русских мастерством и вооружением своих воинов. Скорее это было что-то вроде импровизированного парада в честь посланцев К.П. Кауфмана.
У ворот российским дипломатам предложили спешиться, что, согласно описанию Ш. Ибрагимова, было воспринято как само собой разумеющееся. Тут следует вспомнить, что на протяжении десятилетий дипломатических отношений России с центральноазиатскими государствами неоднократно возникали ожесточенные споры между русскими дипломатами и представителями властей ханств о том, где именно первым следовало сходить с коней (см.: [Почекаев 2021а, с. 32, 34]). Однако в данном случае, полагаем, никакого спора не возникло по той причине, что и российские дипломаты, и сами кокандские сановники прекрасно осознавали статус ханства в отношении России и спешивание перед ханской резиденцией не воспринималось как попытка нанести оскорбление Российской империи через унижение ее представителей. В результате Ш.М. Ибрагимов и Б.М. Берг сошли с коней, прошли внешний двор, а затем и внутренний, оказавшись перед ханским дворцом, где им было предложено подождать Худояра, пребывавшего в это время «на женской половине». Нетрудно заметить, что и в этом ожидании (впрочем, по словам переводчика, не продлившемся долго) демонстрировалась значимость среднеазиатского правителя.
Российские посланцы были приглашены в приемный зал, устланный «русскими шерстяными материями», где их уже ждал хан Худояр, рядом с которым в порядке значимости восседали представители правящего рода и сановники, начиная с ханского брата Султан-Мурад-бека и хан-заде Насреддина. Каждому из дипломатов хан пожал руку, тем самым демонстрируя восприятие этого русского обычая, после чего задал ритуальные вопросы о здоровье императора Александра II, а также о здоровье и настроении генерал-губернатора К.П. Кауфмана.
Ответ Б.М. Берга также был выстроен в соответствии с протоколом: он выразил хану благодарность Кауфмана за разрешение наследнику побывать в Ташкенте, похвалил Насреддина от имени генерал-губернатора и поздравил Худояра с обрезанием младшего сына. Хан, не понимавший ни слова по-русски, тем не менее одобрительно кивал, а в процессе перевода Ш. Ибрагимовым речи Берга неоднократно перебивал его словами: «Вот что он говорил!» После обмена приветствиями были внесены подарки хану от К.П. Кауфмана, которые Худояр с благодарностью принял, однако при этом произнес еще одну, по-видимому ритуальную, фразу: «Вещи на свете ничего не значат, а главное, надобно желать, чтобы он, друг мой, был здоров. Вещи всегда можно найти, а друзей найдешь нескоро» [Ибрагимов, 1872 г, с. 64].
Завершив официальную часть приема, хан пригласил дипломатов на угощение в обеденную комнату, обставленную «совершенно по-европейски», где им были предложены «чай и неизбежный достархан». Завершился прием ритуальным поднесением русским дипломатам «меховых халатов» и приглашением на «базым» (праздник) на городской площади.
Праздник состоял из представления с участием танцоров-бачей, шутов-маскарабазов, причем хан неоднократно интересовался, нравится ли послам торжество и есть ли что-то подобное в России. Примечательно, что на последний вопрос Худояру ответил не кто-то из членов миссии, а мулла Турды-Али – один из сановников, сопровождавших Насреддина в поездке в Ташкент, поведавший хану о балах у Кауфмана, особо оговорив участие в них женщин; в ответ на это хан, внимательно слушая, периодически повторял: «Странно, очень странно!» Поскольку данное мероприятие уже не носило официального характера, хан довольно оживленно общался с посланцами, демонстрируя большой интерес к самым разным реалиям российской жизни – от цирковых лошадей и ношения кепи до количества отделений Госбанка в стране и вероисповедания англичан, немцев и проч. Не дожидаясь окончания праздника, он простился с Бергом и Ибрагимовым и направился во дворец, после чего к посланцам подошел хан-заде Насреддин, извинившись, что сразу их не поприветствовал, но объяснив свое поведение: «У нас принято, что младшие не здороваются в присутствии старших» [Там же].
Несколькими днями позже, 28 февраля, прием русским дипломатам давал уже сам хан-заде Насреддин, который назвал свой прием «балом», однако, как отмечает Ш.М. Ибрагимов, понимая его в чисто среднеазиатском смысле, по сути, превратив в традиционное представление с песнями и танцами бачей, духовой музыкой и проч. Примечательно, что прием происходил в том же зале, в котором дипломатов принимал сам хан. У входа в зал гостей встретил брат хана Султан-Мурад-бек, а в зале помимо хан-заде присутствовали его четыре сына, мехтер и «еще какие-то тучные старики», присутствие которых, вероятно, должно было показать высокое уважение Насреддина к посланцам генерал-губернатора.
Рассадив гостей на стулья, сын хана приказал подать чай со сливками, на русский манер. Увидев, что гостям некуда поставить стаканы, он собственноручно придвинул им небольшой столик. Вскоре в зал вошли несколько бачей, довольно развязно рассевшихся среди гостей. Хан-заде сказал русским дипломатам, что по протоколу полагается «шутить с мальчиками, занимать их», чего совершенно не хотелось делать русским с этими «избалованными мальчуганами». Однако пришлось что-то говорить бачам, чтобы соблюсти этикет. Разрядило обстановку распоряжение Насреддина привести музыкантов, танцоров и акробатов, выступление которых, впрочем, не произвело на русских сильного впечатления после увиденного ими ранее на площади. Отвезли их из ханского дворца на кабриолете, который К.П. Кауфман подарил Насреддину в Ташкенте [Ибрагимов, 1872в, с. 80].
На очередной прием 29 февраля к хану явился лишь Ш.М. Ибрагимов, объяснивший, что его спутник Б.М. Берг немного болен, что сильно обеспокоило хана, который пожелал старшине скорейшего выздоровления, на прощание вновь пожав переводчику руку. 1 марта русские дипломаты присутствовали на похоронах матери сановника Иссы-аулие (еще одного спутника Насреддина по поездке в Ташкент), где хан вновь выразил беспокойство по поводу состояния здоровья Б.М. Берга и радость, когда Ибрагимов сообщил ему о выздоровлении последнего. После похорон была «байга» (скачки), во время которых русских дипломатов посадили туда, откуда обычно наблюдал за состязаниями сам хан, на тот момент продвинувшийся ближе к финишу и месту вручения призов. Вернувшись, он предложил гостям подождать в его палатке, пока он сам совершает молитву, после чего вновь присоединился к русским посланникам [Там же, с. 81].
Не следует думать, что эти празднества были организованы в связи с прибытием российской миссии в Коканд: Ш.М. Ибрагимов специально отмечает, что они стали частью длительных торжеств, связанных с обрезанием младшего ханского сына Урман-бека, которые начались в день совершения этого обряда и продолжались не один месяц. Причем каждый бек-наместник должен был за свой счет устраивать празднества в течение нескольких дней, проводя состязания и вручая призы. Ко времени прибытия русских дипломатов в ханство эта дорогостоящая честь выпала ханскому брату Султан-Мурад-беку [Ибрагимов, 1872а, с. 48].
Прощальная, весьма краткая, аудиенция состоялась 3 марта. Она носила формальный характер: хан дал официальное согласие на отъезд русской миссии, а также еще раз выразил радость по поводу ее приезда. Кроме того, он просил передать благодарность К.П. Кауфману за то, что тот отправкой к нему Б.М. Берга и Ш.М. Ибрагимова продемонстрировал свою дружбу, «а дружба – дороже всего на свете». Потом хан заявил, что «теперь два государства (Россия и Кокан) будут как одно; пусть оба они равно благоденствуют». Эта фраза, как представляется, служила очередной данью протокольной традиции: хан прекрасно осознавал свой статус по отношению к Российской империи, тем не менее счел нужным подчеркнуть в присутствии и русских дипломатов, и собственных придворных формальное равенство двух государств в дипломатических отношениях. Таким образом, и этот прием у хана подтвердил более ранние наблюдения Ш. Ибрагимова, считавшего, что кокандские власти относятся к России дружелюбно и, вероятно, со временем испытают в значительной степени ее влияние в самых разных сферах жизни [Ибрагимов, 1872в, с. 81].
Подводя итоги, можно отметить, что Ш. Ибрагимову удалось в своих записках достаточно ярко показать, что администрация Туркестанского генерал-губернаторства и правители Кокандского ханства, принимая дипломатических представителей друг друга, несомненно, уделяли значительное внимание дипломатическому церемониалу и протоколу и учитывали традиции государства-партнера, а также то, насколько соблюдались соответствующие правила в отношении их дипломатов. Для сравнения можно обратиться к еще одной публикации Ш. Ибрагимова, в которой он на основании сообщения кокандского сановника Сарымсака-парвоначи описал пребывание посольства Худояра в Кашгаре у местного правителя Якуб-бека[459]. Согласно сведениям кокандского посла, кашгарский властитель формально признавал Худояра своим сюзереном и внешне выражал уважение его послам, но на самом деле отнесся к ним пренебрежительно, что выразилось и в обращении с ними, и в преподнесенных дарах [Ибрагимов, 1872б]. По всей видимости, этой публикацией Ибрагимов хотел подчеркнуть, насколько корректно и уважительно выстраивали свои дипломатические отношения Туркестанское генерал-губернаторство и Кокандское ханство.
Вместе с тем можно отметить, что К.П. Кауфман и его подчиненные при соблюдении необходимых формальностей старались проявлять больше демократичности в отношениях с представителями Кокандского ханства и при этом демонстрировать преимущества своей цивилизации, надеясь, что выходцы из Средней Азии сумеют проникнуться ее достижениями, что не всегда встречало положительную реакцию со стороны кокандских властей. Последние, в свою очередь, порой демонстрируя принятие отдельных элементов российских бытовых норм, предметов и т. п., все же относились к дипломатическому церемониалу и протоколу более скрупулезно и старались более тщательно соблюдать свои многовековые традиции. Соответственно представители туркестанской администрации, несмотря на личное неприятие некоторых кокандских протокольных норм (что также нашло отражение в записках Ш. Ибрагимова), все же соблюдали их, стараясь сохранять ту атмосферу миролюбия и доверия, которая формировалась в отношениях между Ташкентом и Кокандом на рубеже 1860–1870-х годов.
Несомненно, ценность записок Ш. Ибрагимова может подчеркнуть сравнение его сведений с сообщениями других российских чиновников и дипломатов того времени, которые участвовали в приемах посольств среднеазиатских правителей в России или сами направлялись с миссиями к этим правителям. Однако, полагаем, такой сравнительной анализ является предметом самостоятельного исследования.