Целый ряд работ Ш.М. Ибрагимова из числа посвященных Средней Азии касается тех или иных аспектов истории Кокандского ханства, которое находилось под протекторатом Российской империи. Однако, в отличие от Бухарского эмирата и Хивинского ханства, этот протекторат обладал определенной спецификой, о которой необходимо сказать несколько слов, прежде чем приступать к анализу соответствующих трудов Ибрагимова.
В самом деле, протекторат Российской империи над Кокандским ханством до сих пор, насколько известно, не привлекал внимания исследователей российской имперской правовой политики в Центральной Азии, несмотря на то что о нем упоминается в исследовательской литературе [Халфин, 1965, с. 311; Levi, 2017, р. 200]. Причиной тому – кратковременность пребывания ханства в зависимости от России (формально – всего восемь лет: 1868–1876) и, соответственно, отсутствие у российской администрации каких-либо возможностей осуществлять в Коканде меры преобразовательного характера, реализованные имперскими властями в Бухарском эмирате и Хивинском ханстве на рубеже XIX–XX вв. Тем не менее правовое положение Кокандского ханства под российским протекторатом представляет интерес с историко-правовой точки зрения как первый опыт установления такого варианта зависимости иностранного государства от России. Нельзя не обратить внимание и на то, что за столь краткий период протектората Россия трижды (в 1868, 1872 и 1875 гг.) заключала договоры с Кокандом, закрепляя зависимость ханства, в то время как с Бухарой было подписано два договора (в 1868 и 1873 гг.), а с Хивой – всего один (в 1873 г.), при том что протекторат империи над этими государствами продлился вплоть до октября 1917 г. Собственно, эти три договора и представляют наибольший интерес для историко-правового анализа, поскольку отражают основные этапы эволюции правового положения Кокандского ханства под протекторатом Российской империи.
Первый договор, который зафиксировал подчиненное положение Коканда по отношению к России, был заключен в феврале 1868 г. между кокандским ханом Худояром (правил в 1844–1875 гг., с перерывами) и туркестанским генерал-губернатором К.П. Кауфманом. Заключению договора предшествовал длительный период взаимодействия, включавший как дипломатические переговоры, так и военное противостояние – ведь активное российское продвижение в Среднюю Азию началось в 1850-х годах именно с боевых действий против Коканда и завоевания части его территории, на которой и была создана Туркестанская область, преобразованная в 1867 г. в Туркестанское генерал-губернаторство. Постоянные поражения от российских войск, имевшие следствием потерю все новых и новых территорий, а также успешные действия имперских властей против соседнего Бухарского эмирата в 1867 г. заставили хана Худояра заключить мирный договор с Россией на ее условиях, которые и были сформулированы в договоре 1868 г.
Следует подчеркнуть, что, поскольку непосредственно этому событию не предшествовало военное противостояние, формально-юридически договор отнюдь не носил характера мирного соглашения, а представлял собой торговое соглашение, включавшее всего пять статей. Ими, в частности, предусматривались:
– свободная деятельность российских торговцев на кокандских рынках и их кокандских коллег – на российских;
– взаимное право торговцев учреждать в городах империи и ханства свои караван-сараи, иметь своих торговых агентов («караван-башей»);
– обложение российских купцов в Коканде торговым сбором 2,5% от стоимости товаров (каким облагались кокандские купцы в Российской империи);
– наконец, взаимное право свободного проезда через территории России и Коканда для транзитной торговли [Кокандское ханство… 1869, с. 86–87].
Как видим, из содержания договора никоим образом не вытекало формальное признание ханством протектората (кроме самого факта подписания в варианте, предложенном российской стороной)[446]. Однако последующие действия хана Худояра de facto означали его признание вассалитета. В частности, по согласованию с К.П. Кауфманом он направил к императорскому двору посольство, через которое выразил радость от того, что российский монарх принял его под свое покровительство; сам хан был награжден бриллиантовой звездой и орденом Святого Станислава I степени, что, в свою очередь, отражало факт признания его императором Александром II в качестве вассала. Кроме того, в начале 1872 г. в Ташкент с дипломатической миссией прибыл старший сын и наследник Худояра – Насреддин, которого генерал-губернатор принял весьма гостеприимно, найдя возможность показать ему блага европейской цивилизации [Милютин, 2006, с. 540–541][447].
В последующие годы Худояр всячески демонстрировал лояльность России и стремление идти навстречу туркестанской администрации. Рассматривая споры торговцев из числа своих подданных с русскими контрагентами, хан неизменно принимал сторону российских подданных, создавая им режим наибольшего благоприятствования, позволял заниматься различными видами предпринимательской деятельности и проч. Главное же, он согласился официально признать все земли, ранее отторгнутые от его ханства Россией, неотъемлемой частью империи. Все это позволило туркестанскому генерал-губернатору в 1870 г. направить в столицу послание, в котором он отметил, что с этого времени отношения с Кокандом «теряют почти вполне характер внешних сношений и принимают значение домашних, более близких, чем существуют между двумя соседними губерниями», а статус хана охарактеризовал как «вассальную роль», посредством которой тот «предоставил нам свободное вмешательство и во внутренние распорядки своего владения» (цит. по: [Халфин, 1965, с. 311]).
Правда, учитывая, что протекторат над Кокандом стал первым опытом, пределы такого вмешательства были весьма незначительны: никаких попыток проведения преобразований в ханстве имперская администрация не предпринимала, и даже не пыталась вмешиваться не только во внутренние дела Коканда, но и в его отношения с соседями. Так, в 1869 г. разгорелся конфликт между Худояром и бухарским эмиром Музаффаром по поводу контроля над небольшим горным княжеством Каратегин и дело едва не дошло до открытых военных действий. Хан Худояр обратился за поддержкой к К.П. Кауфману, однако, поскольку и Бухара в это время уже признала российский протекторат, генерал-губернатор предпочел не принимать сторону ни одного из противников, а постарался закончить дело миром, по условиям которого, впрочем, Каратегин фактически перешел под контроль Бухарского эмирата [Терентьев, 1875, с. 71–72].
Следует отметить, что, в отличие от хана (кстати сказать, не пользовавшегося большой популярностью у населения ханства), его подданные не старались выказывать дружественное отношение к России и соблюдать условия договора. К.П. Кауфман впоследствии писал, что кокандцы, напротив, питали к России «постоянную или открытую, или глухую вражду». Доходило даже до прямых вторжений на территорию Туркестанского края с попытками взбунтовать против имперской администрации и местное население, имевшее российское подданство [Кауфман, 1885, с. 5, 8].
Хотя Россия скрупулезно следовала условиям договора 1868 г. и не реализовывала прерогатив сюзерена в отношении ханства, ее связи с Кокандом существенно укреплялись – вплоть до постоянных обменов посольствами и официальными визитами в Ташкент высопоставленных сановников, в том числе и самого наследника престола (визиту которого посвящен «Дневник» Ш.М. Ибрагимова). К 1872 г. стало очевидным, что указанный договор уже не отражает реально сложившихся отношений (преимущественно в экономической сфере). В декабре 1872 г. в Петербурге состоялось Особое межведомственное совещание представителей ключевых министерств, которое предписало К.П. Кауфману заключить с ханом Худояром новый договор. По его условиям в Коканде учреждалась должность российского торгового агента (фактически – консула)[448], российским предпринимателям предоставлялось право разрабатывать «естественные богатства» ханства, были регламентированы выдача «торговых видов и паспортов» российским и кокандским купцам, а также порядок разрешения споров между представителями обоих государств. По сути, этот договор закреплял уже сложившиеся к тому времени фактические отношения Российской империи и ее протектората (в частности, согласие на учреждение поста торгового агента хан Худояр дал еще в 1870 г.). Но нельзя не признать, что он гораздо более явно отражал вассальное положение Коканда по отношению к России. После заключения договора хан получил от императора Александра II высочайший рескрипт «за благоразумие и преданность России» и право титуловаться «светлостью» (ранее он именовался «степенством» или «высокостепенством») [Халфин, 1965, с. 311–312].
Именно в этот период наиболее ярко проявилось различие в представлениях руководства Российской империи и правителя Кокандского ханства о протекторате. России было достаточно, чтобы хан вел себя мирно по отношению к своему сюзерену, не вступал в коалиции с другими среднеазиатскими государствами и всячески способствовал развитию российско-кокандских торговых отношений. Для хана Худояра же покровительство России означало, что она поддерживает его правление и готова будет оказать любую помощь в случае угрозы его власти.
Надо сказать, что причины понимать протекторат именно так у хана были: за время своего правления Худояр дважды (в 1858–1862 и 1863–1865 гг.) уступал трон своим родичам, не считая целого ряда менее успешных посягательств на его власть в виде заговоров и мятежей в течение 1840–1860-х годов. Уверовав в покровительство России, хан стал усиливать гнет над подданными, вводя новые налоги и сборы, осуществляя несправедливый суд и т. д. Все это не могло не вызвать недовольства населения ханства. Кроме того, Худояр, стремясь показать свою приверженность России, неоднократно демонстрировал интерес к российским и европейским изобретениям, старался внедрить при дворе некоторые правила поведения, о которых узнавал либо от российских представителей, либо от собственных послов в Россию. В результате уже в 1873 г. против хана Худояра возник обширный заговор, вскоре переросший в открытое восстание против хана, «ставшего русским», причем восставшие даже выдвинули в качестве претендента на престол некоего Пулад-бека – самозванца, выдававшего себя за одного из членов ханской династии [Диваев, с. 123].
Оказавшись перед опасностью очередной потери трона, Худояр немедленно обратился к К.П. Кауфману, который тем не менее и на этот раз не стал вмешиваться в дела ханства, лишь посоветовав хану как можно скорее и как можно менее жестоко подавить мятеж [Халфин, 1965, с. 316–317]. Казалось, поначалу хану сопутствовал успех, и к 1874 г. ему удалось взять под контроль ситуацию в ханстве. Однако тут мятеж вспыхнул с новой силой, причем на этот раз против него выступил не только самозванец Пулад-хан, но и собственный сын-наследник Насреддин[449]. Более того, в 1875 г. восставшие объявили священную войну (газават) против России, и только угроза жизни и имуществу российских подданных на территории Кокандского ханства заставила туркестанского генерал-губернатора ввести туда войска.
К этому времени никаких иллюзий по поводу Худояра как правителя у Кауфмана уже не было, и он вступил в переговоры с Насреддином, фактически признав его новым легитимным правителем ханства. Правда, принимая во внимание его молодость и неопытность, Кауфман в то же время поставил перед центральными властями империи вопрос о ликвидации Кокандского ханства и включении его территории в состав империи. И только опасения Александра II по поводу возможной реакции Великобритании не позволили генерал-губернатору реализовать свое предложение [Милютин, 2009, с. 41–42]. Вместо этого, нанеся поражение мятежникам в августе 1875 г., Кауфман вступил с ханом Насреддином в переговоры и в сентябре того же года заключил новый договор с Кокандским ханством, который, в отличие от предыдущих, имел уже все признаки мирного соглашения между победителем и побежденным. Согласно этому акту Кокандское ханство официально ограничивалось в своей внешней политике, уступало империи правый берег реки Сырдарьи (к тому времени оккупированный российскими войсками) и обязывалось выплатить в течение 1875–1876 гг. контрибуцию в размере 600 тыс. рублей. Наряду с прежними условиями о покровительстве хана российским торговцам появилось и положение о том, что, если российский подданный окажется недоволен решением ханского суда по спору с кокандцем, он имеет право обратиться в администрацию Туркестанского края как апелляционную инстанцию [Серебренников, 1901, с. 36–38]. Учитывая обстоятельства заключения договора, не приходится удивляться, что образцом для него послужил русско-хивинский (Гандемианский) договор, закрепивший зависимость Хивы от России по итогам завоевания ее русскими войсками весной–летом 1873 г.
Естественно, восставшим эти условия не без оснований показались унизительными, и газават вспыхнул с новой силой, а хану Насреддину (которого восставшие, как и его отца, обвинили в том, что он «продался русским») пришлось бежать из ханства, спасая свою жизнь[450]. Эти события окончательно убедили К.П. Кауфмана в том, что ни один из членов ханского рода не способен обеспечить контроль ситуации в ханстве и, следовательно, оно будет по-прежнему представлять угрозу для России и ее подданных. В августе 1875 г. Кауфман повторно поставил перед петербургскими властями вопрос об упразднении ханства, и на этот раз его предложение было поддержано практически единодушно, в том числе и МИДом, обычно встречавшим в штыки любые попытки пограничных властей русской Средней Азии расширить свои владения из-за опасения вызвать «новые против нас крики в Англии». Весьма показательной была реакция на предложение Кауфмана императора Александра II: как вспоминал военный министр Д.А. Милютин, император «принял это известие совершенно равнодушно, как последствие, которого он ожидал, и, не колеблясь, разрешил готовить войска для отправки в Туркестанский край. Таким образом, в пять минут, без всяких рассуждений решился вопрос о присоединении к империи новой области – ханства Коканского» [Милютин, 2008, с. 196–197].
В результате 19 февраля 1876 г. именным императорским указом было признано «за благо присоединить к империи вновь занятую нашими войсками территорию, составлявшую до прошлого 1875 года ханство Коканское» и образовать на ней Ферганскую область в составе Туркестанского генерал-губернаторства [ПСЗРИ, 1878, № 55593, с. 139].
Итак, протекторат Российской империи над Кокандским ханством оказался неэффективным, поскольку у имперской администрации ко времени его установления не было опыта выстраивания таких отношений. Как следствие, влияние России на дела в Коканде было минимальным, что привело к выходу ситуации в ханстве из-под контроля и в конечном счете к его упразднению. Тем не менее сей негативный опыт оказался небесполезным для Российской империи, которая с этого времени стала выстраивать отношения с другими протекторатами – Бухарой и Хивой – более эффективно, сочетая осторожность в юридическом закреплении вассалитета среднеазиатских ханств с фактической активностью по усилению своего влияния в них и постепенной интеграцией ханств в имперское политико-правовое пространство.