В своей работе «Дорожные наброски. “Заметки туриста”» Ш.М. Ибрагимов немалое внимание уделил характеристике различных сторон религиозной жизни населения Туркестана и в какой-то мере даже истории ислама в регионе[441].

Следует подчеркнуть, что у Ибрагимова были определенные преимущества перед другими российскими исследователями религиозных аспектов жизни туркестанского населения. Будучи тюрком и мусульманином, он, несомненно, вызывал больше доверия, нежели чиновники русского происхождения, у местных жителей, и они более охотно делились с ним информацией, получить которую другим русским путешественникам было бы довольно сложно. Надо сказать, что в этом отношении Ибрагимов не был уникальной фигурой: имперская администрация достаточно активно использовала чиновников-мусульман для сбора подобного рода информации начиная еще с XVIII в. (см., например: [Почекаев, 2013; 2017; Abdurasulov, Sartori, 2023]).

При этом весьма интересно отметить, что происхождение и вероисповедание Ш.М. Ибрагимова никак не отразились на содержании его записок. При характеристике тех или иных сторон религиозной жизни он выступает как бы сторонним наблюдателем, совершенно не идеализируя религиозную ситуацию в Русском Туркестане и, напротив, порой даже критически относясь к сведениям, сообщенным ему информантами. Причины подобного подхода мы намерены проанализировать ниже, а сейчас обратимся к конкретным фрагментам записок, которые как раз и посвящены характеристике религиозных объектов, деятелей и памятников Туркестана по пути следования автора «Заметок туриста».

Ш.М. Ибрагимов достаточно подробно описывает находящиеся в посещенных им городах и селениях мусульманские учреждения – мечети и медресе. При этом он указывает даты их основания (когда располагает такими сведениями), особенности их функционирования, принадлежащие им владения, преподавательский состав медресе и т. п. На основании типичности таких данных можно сделать вывод о том, что сбор информации подобного рода мог входить в его должностные обязанности в рамках описываемой командировки.

В частности, о мусульманских учреждениях Ходжента автор «Заметок» сообщает следующее:

«Так, в Ходженте считают самою древнею Медреси Шеих Маслехетдин. Время основанию этого высшего училища, а не постройки настоящего здания считают 500 лет назад, и это одно только древнее здание. Кроме этого медресе и места, еще два медресе, но не так старые: <1)> медресе Ак-Бугиэ строят 115 лет, говорят, начало этому <строительству положил> прадед Гафар <…> (владетеля <…>), а окончил Изат Аим. В нем строится 28 комнат для студентов; и 2) медресе Ак-Бугиэ беги построено поколением перво<поселенцев> города Ходжента, имеет 23 комнаты, 2 профессоров; и 3) <…>. Эти три медресе построены из жженого кирпича, но, кроме того, есть еще три медресе из сырца.

Говоря о зданиях Ходжента, замечу, что в городе имеется 6 медресе, до 30 мектебханэ (школ) и до 15 бибиатун (гувернанток или, точнее, учительниц), дающих уроки девочкам у себя на дому» [Л. 37–38].

А вот как он описывает аналогичные учреждения в Ура-Тюбе:

«В городе считается до 71 гузара (участков), составляющих около 1200 <…>, от 2 <до> 30 школ, 15 бзатун и 4 медресе. Из них самым старым медресе считается Кок-Кумбяз, основанное <…> Мухамед Абдул-Мешяр Султаном 366 лет тому назад. Это большое четырехугольное здание <…>

Посреди довольно пространного двора стоит пруд. Кругом его <…> идет ряд дверей с решетчатыми окнами вверху, называемыми худжриэ (<комнаты> студентов). Прямо против ворот такая же арка, как входная, с дверью в мечеть. Купол этого здания в настоящее время полуобрушился. При медресе считается 6 мудерешей (преподавателей) и 42 студента. Почти все стены были выложены надписями изразцов: Мухамед, Али, Осмон, Омар и Абубе<кир>. В самой <…> арки 8 <…> Стены же купола были выложены надписью «Бог Магомед». Второе здание, принадлежащее к ближайшему времени, – это медресе Рустем-Бека, самостоятельного правителя Ура-тепэ. Медресе это построено, довольно хорошо сохранилось. Внешний и внутренний вид его весьма мало отличается от только что описанного. Над воротами по бокам арки вверху сложено из изразцов нечто вроде <…> не то леопардов с восходящим солнцем <…> зверей. Изнутри двора два пруда, между ними стоит таратхане. При медресе состоит мудерешей 4, 5 мутавалиев и около 50 мулла-бачей (студентов), остальные медресе – Намаза и Сенд Газы, весьма мало отличающиеся по внешнему виду от современных туземных построек» [Л. 72 об. – 74 об.].

Отметим, что не только Ш.М. Ибрагимов, но и другие русские чиновники и путешественники обращали внимание на бедственное состояние мусульманских учреждений в Туркестане. Причем речь идет как об исторических памятниках, так и о зданиях, которые на тот момент функционировали. Например, другой туркестанский чиновник и исследователь Н.А. Маев отмечает, что могила Кара-хана в Аулие-Ата, представлявшая собой место сбора верующих, практически превратилось в руины, и сами же мусульмане не предпринимали шагов по ее сохранению [Маев, 1873б, с. 339–340]. Е.Л. Марков сообщает то же самое о «трех великих медресе Регистана» в Самарканде, находящихся в «большом запустении», при этом подчеркивая: «Однако запустение это началось далеко не в последнее время и не может быть поставленно на счет русскому владычеству. Напротив того, русская власть гораздо более содействует поддержанию этих исторических реликвий, чем это делали правоверные эмиры Бухары» [Марков, 1901б, с. 239].

Ряд фрагментов «Заметок туриста» посвящен представителям мусульманского духовенства. Примечательно, что Ш.М. Ибрагимов не выказывает к ним какого-либо особого пиетета, фактически приравнивая их к представителям других «отраслей» и «ремесел»:

«Каждая отрасль производства, например хоть седельное, имеет нескольких мастеров: один приготовляет уздечки, подпруги и т. п. вещи, другой – потники, третий – орчаги и т. д. При этом, по воззрению туземца-усты (мастера), ремесло составляет исключительную родовую собственность его потомства, переходящую от сына к сыну. Обычай этот так крепко вошел в жизнь и родовой быт их, что трудно отыскать здесь исключения. Эта преемственность ремесла ведется не только между одними промышленниками, но и между грамотным людом: улемами и духовенством. Отец – мирза или улем, и потомство идет тем же путем. Насколько глубоко пустил корни этот обычай в народе, можно судить из того, что почти каждый среднеазиатский ремесленник, кроме имени, имеет еще прозвище по роду ремесла» [Л. 25 об. – 26 об.].

Любопытным представляется сообщение автора записок о происхождении ходжей и их роли как представителей «белой кости», т. е. привилегированного сословия среди населения Средней Азии:

«Ходжа-город получил название Ходжакенд, т. е. Ходжи-деревни, и это название города должно быть отнесено ко времени распространения здесь мусульманства. Предположение мое подтверждается еще следующими историческими и расспросными данными. По письменным <свидетельствам> и по сохранившимся в Ходженте могилам первых проповедников ислама на этой окраине Ходжа-Бакиргана и Ходжа-Сонк, мусульманство укрепилось здесь во второй половине первого столетия гиджры, и их последователи приняли звание ходжей, и <потому> в этом месте от них город и получил свое название. То же самое говорят туземцы. По их словам, ходжентцы – потомки приведенных <мусульман > и до покорения города торкским народом каждый из жителей носил титул ходжи, с этого же времени те из них, которые заняли придворные должности при дворах тюркских владетелей и с ними породнились, вместо титула ходжей получили другое – ак-суек, т. е. белая кость» [Л. 35–36].

Любопытно отметить, что такая же версия происхождения названия города Ходжента присутствует и у вышеупомянутого Н.А. Маева: «Название же города Ходжент, по мнению некоторых, есть искаженное Ходжакент, то есть город ходжей, и утвердилось уже в последствии, когда, по распространении мусульманства в Средней Азии, многие из сметливых жителей Ходжента, желая выказать себя ревностными мусульманами, назвались ходжами. Все это, конечно, одна гипотеза, не основанная ни на чем, кроме весьма близкого созвучия имен: Ходжент и Ходжакент» [Маев, 1870, с. 254]. По всей видимости, «некоторые», на чье мнение ссылается Маев, – это и есть Ш.М. Ибрагимов, несомненно, делившийся с коллегами своими наблюдениями. Столь осторожная характеристика происхождения и роли ходжей, вероятно, объяснялась достаточно противоречивым отношением туркестанской администрации к этой социально-религиозной группе (см. подробнее: [Malikov, 2020]).

Весьма информативными представляются сообщения Ш.М. Ибрагимова о рабатах – станциях, на которых могли останавливаться торговые караваны и отдельные путники. Характеристика их значения в глазах туркестанских мусульман в какой-то мере определяется спецификой «регионального варианта» ислама:

«Когда и кем построен этот Мурза-Рабат[442], по развалинам сказать весьма трудно, нет никаких следов надписей. Судя по кладке здания, сложенного из жженого кирпича, ему можно дать лет триста, если не более. Обычай таджиков строить на караванных дорогах рабаты, встречаемый почти по всему Туркестану, привился и к кочевому населению края, составляющему совсе<м> другую расу – тюркскую. Мне нередко приходилось встречать в степи между Оренбургом и Чимкентом рядом с кладбищем небольшую саклю с двором или без оного и тут же колодезь. Гостеприимство кочевников в этих странноприимных домах доходит еще дальше. В каждой сакле, состоящей на лето из одной комнаты, я находил в углу небольшой очаг с вмазанным в него чугунным небольшим котлом и тут же вблизи полуразвалившийся шкапик около аршина вышины с несколькими деревянными ложками и таковой же посудой. Правда, что все это нечисто, но всякий путник и за это уж благодарит правоверного. Нередко приходилось видеть, что пилигримы и другие путники по нескольку дней проводили в этих приютах. Постройки эти весьма уважаемы в народе. Они почитаются наравне с мечетями, и осквернение их считается великим грехом» [Л. 15–16 об.].

Любопытно, что, завершая характеристику рабатов, Ш.М. Ибрагимов рассматривает их как весьма полезный опыт местного населения и призывает российские власти учесть его:

«Как ни возносилися мы над простою Средне-Азией, над грубостью ее нравов, а не грешно было бы и нам в этом случае взять пример с полудикого степняка Средней Азии, в особенности ввиду самого безотрадного положения люда, проезжающего степь Оренбургского ведомства. Не басни, сказки пишет бедный русский люд, проезжающий на службу в Туркестанский край: зимой негде отогреть окоченевших от холода рук, просушить мокрое платье» [Л. 16 об. – 17].

Правда, тут же автор выказывает свое скептическое отношение к тому, что рабаты, столь почитаемые в мусульманской Средней Азии, являются изобретением исламского времени:

«Мурза-Рабат построен до прихода русских в край и, как указывает самое название, с целью доставить отдых и воду проходящему каравану. Еще и поныне у станционного двора сохранилось четырех – не то восьмиугольное здание в виде башни, в котором вместо дверей по сторонам четыре стрельчатые ар<ки>. В Средней Азии и вообще на всем мусульманском Востоке по большим караванным дорогам всегда можно встретить не один рабат, а бесчисленное множество, и большая часть из них построена частными лицами для проезжающих. Корень этого обычая лежит в духе самой религии ислама. По его учению, каждый правоверный обязан между своими делами не забывать и богоугодных дел, в числе которых считается добрым делом постройка по караванным дорогам для проезжающих постоялых дворов, колодцев и т. п. Мне кажется, что обычай строить подобные здания хотя и освещен мусульманским законом, но он не ему принадлежит. Начало его надо искать в языческой религии семитических и арийских народов. Постройка рабатов была у персиян, евреев и арабов, у них она вызвана географическим положением их страны, изобилующей безводными и безлюдными степями. Мусульманство, поглощая все бесследно, приписало и себе это дело» [Л. 14–15].

Продолжая эту тему, нельзя не отметить, что и в дальнейшем Ш.М. Ибрагимов не упускает случая критически отозваться о чрезмерной доверчивости местного населения к мусульманским преданиям, историчность которых ничем не подтверждается. И здесь на помощь автору приходят его собственные знания, благодаря которым подобного рода предания характеризуются им как фантазии. Так, он дает весьма яркое и выразительное описание некоего священного дерева на пути к Ходженту:

«В ожидании парома мы подъехали к дереву, у которого находится мазарка и родник. Громадное дерево в обхват сажени четыре, однако, по словам туземцев, более ста лет растет у подошвы голого Могул-тау. Народная фантазия, говоря, что это дерево было посажено зятем пророка, связала вместе с ним довольно интересную легенду о самых горах Могул-тау, приписываемых к гранитной формации. Говорят, что давно, несколько лет назад, пожалуй и 1000-летий, эти горы были покрыты самой тучной травой; скот, побывавший здесь дня три, возвращался до безобразия потолстевшим; говорят, что у пророка Алия, жившего в Ходженте, была замечательнейшая лошадь. На ночь <он> привязывал ее у этого дерева. Некоторое время <спустя> Алия стал замечать, что его лошадь постоянно ночью, срываясь от коновязи, убегала в ближайшие горы пастись. Али, разгневанный тем, что нет ни на кого возложить <обязанность> удержать лошадь, стал молить Бога о наставлении его, как поступить в данном случае. <…> Аллах внял молитве Али и приказал горам перевернуться каменистой стороной к дереву и вообще Ходженту. Хотя легенда эта несообразна с историею, так как Али никогда не был в этих местах, но <мы> все-таки привели ее по двум обстоятельствам. Первое, она ясно доказывает, что в <…> народе еще свежа и не забыта эпоха сильных земных переворотов, и, второе, – мусульманства, которое <имело и имеет влияние>[443] на все народности, им поглощаемые. Эта черта мусульманской религии везде и всюду <…> все, чем один народ отличается от другого, еще ярче представилась мне в Сайраме и др<угих> среднеазиатских городах, считаемых <…>. Помню, как теперь, в Сайраме, следуя за вожаком-мусульманином, мне пришлось вспомнить имена всех святых, взошедших в Коран из Ветхого и Нового Завета. Уверенность моего вожака в непреложности его рассказов была показательна. Мой путеводитель в Сайраме показал мне могилу Иисуса Христа, место проповеднической жизни Матери Божией и других святых. Все мои доводы в нелепости рассказываемых басен были бесполезны. Мысль <…> меня <…> ему всю нелепость прошу вести рассказчика» [Л. 50 об. – 53 об.][444].

Отметим, что и в дальнейшем исследователи туркестанских древностей даже мусульманского периода обращали внимание на то, что изначально эти объекты могли появиться еще до проникновения ислама в Среднюю Азию (см., например: [Бартольд, 1904, с. 22; Смирнов, 1896, с. 121]).

Не будет преувеличением утверждать, что в вышеприведенных фрагментах представлены весьма любопытные и, безусловно, заслуживающие внимания взгляды российского имперского чиновника, к тому же тюрка и мусульманина. С одной стороны, «Заметки туриста» содержат интересную и небесполезную фактическую информацию о мусульманской инфраструктуре в тех населенных пунктах, которые посетил Ш.М. Ибрагимов, а также о местных религиозных практиках и бытовых реалиях «регионального варианта» туркестанского ислама. С другой стороны, налицо критическое отношение автора к некоторым сведениям, полученным от местных жителей, попытка найти им рациональное объяснение и, как результат, отсутствие у него чрезмерного пиетета к среднеазиатским религиозным памятникам и учреждениям, а также к представителям духовенства. Все это позволяет сделать вывод о том, что автор «Заметок туриста», будучи представителем восточной культуры, сумел погрузиться в мусульманские реалии исследуемого им региона, но при этом не встал на позиции своих информантов, а высказал собственное мнение по затронутым вопросам – уже как российский чиновник, получивший соответствующее образование.

Напрашивается параллель между взглядами Ш.М. Ибрагимова и позицией другого чиновника-мусульманина на службе Российской империи – Ч.Ч. Валиханова, который был к тому же близким другом автора «Заметок туриста» [Масанов, 1964]. Ярким примером может служить хорошо известная работа Валиханова «О мусульманстве в Степи», в которой этот казахский султан, воспитанный в мусульманских традициях, но затем получивший российское образование, достаточно взвешенно оценивает роль ислама в жизни казахов. С одной стороны, он заявляет, что распространение этой религии не способствует интеграции казахов в состав России и препятствует их приобщению к благам российской цивилизации (в частности, к преимуществам европейской медицины). С другой же стороны, он совершенно обоснованно указывает на то, что гонения на мулл и притеснение мусульман в Степи могут стать дополнительным стимулом к усилению авторитета позиций ислама среди казахов и вызывать их защитную реакцию в виде сопротивления антимусульманским действиям имперской администрации [Валиханов, 1985б, с. 72, 74, 75–76].

Сходная точка зрения нашла отражение и в записках Ш.М. Ибрагимова: даже высказывая критические замечания по поводу тех или иных мусульманских реалий Русского Туркестана, он делает это достаточно деликатно, не впадая в крайний радикализм. Позволяет ли это говорить о том, что он был «плохим» мусульманином и что при составлении записок его статус российского чиновника взял верх над его религиозной принадлежностью?

Полагаем, что нет, поскольку ряд фактов из биографии Ибрагимова как раз подтверждает, что он был именно мусульманином, в том числе и в глазах российских властей, и в качестве такового представлял для них ценность. Неслучайно именно его в 1885 г. (что уже отмечалось выше) рассматривали как наиболее подходящую кандидатуру на должность чиновника, ответственного за взаимодействие Министерства народного просвещения с мусульманским духовенством (хотя его кандидатура и была отклонена из-за отзыва Н.И. Ильминского). Да и смерть Ш.М. Ибрагимова произошла во время совершения им хаджа в Мекку. Почему же в таком случае его высказывания о религиозных деятелях, а также о религиозных учреждениях и памятниках Туркестана отражают столь критический настрой? По нашему мнению, причин, объясняющих позицию автора «Заметок туриста», может быть несколько.

Во-первых, как уже отмечалось, Ибрагимов был не только чиновником, но и исследователем-этнографом. Его интерес к мусульманским реалиям региона во многом носил именно научный характер, поэтому собственно религиозная составляющая изучаемых объектов не заняла значительного места в его записках.

Во-вторых, не стоит забывать, что в период пребывания Ш.М. Ибрагимова на службе в Туркестанском крае его начальник, генерал-губернатор К.П. Кауфман (1867–1882), проводил политику так называемого игнорирования ислама, которая сводилась к ограничению участия мусульманского духовенства в контактах с российской администрацией и невмешательству имперских властей во внутренние дела мусульманского населения (при сохранении достаточно жесткого контроля над религиозными кругами) [Россия – Средняя Азия, 2011, с. 126–128]. Рассчитывая, что потенциальной читательской аудиторией «Заметок туриста» станут как раз представители имперской администрации, Ибрагимов выбрал соответствующий подход к характеристике мусульманских реалий.

Наконец, в-третьих, автор заметок, как уже не раз отмечалось, был представителем туркестанского научного общества и, в частности, членом Туркестанского отдела Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии. Его шеф, К.П. Кауфман, стремился предстать в глазах властных структур и современников в целом не только «завоевателем и устроителем» Туркестанского края, но и покровителем науки [Лунин, 1962, с. 25]. Однако и наука, по его замыслу, должна была служить интересам власти и управления, что в полной мере осознавали и практиковали также его преемники на посту генерал-губернатора. Так, в 1901 г. в Ташкенте создается Ташкентское отделение Общества востоковедения, политические цели деятельности которого были сформулированы в его программных документах: «не касаясь вопросов религиозных и политических, содействовать сближению России с восточными странами и служить проводником русской культуры и производительности среди восточных народов как в пределах России, так и вне ее» (цит. по: [Лунин, 1958, с. 48]). Поэтому историки, которые исследовали деятельность научных обществ Туркестана, совершенно справедливо отмечают, что целью детельности таких обществ была не только наука, но и геополитика [Россия – Средняя Азия, 2011, с. 184–185]. Неудивительно, что в их составе было немалое число «случайных», на первый взгляд, членов – чиновников, близких к генерал-губернаторам, которые были далеки от науки, но весьма четко представляли себе генеральную политическую линию и старались способствовать ее реализации в процессе исследований [Лунин, 1958, с. 50].

Политика «игнорирования ислама» обусловила отсутствие у властных кругов Туркестанского края интереса к мусульманским историческим памятникам, нежелание прилагать усилия по их сохранению. Путешественник В.Н. Гартевельд, посетивший Туркестан уже во втором десятилетии XX в., приводит высказывание «очень высокопоставленного лица из чинов туркестанской администрации», которое прямо заявляло: «Чем скорее разрушится все это, тем лучше для русской государственности» [Гартевельд, 1914, с. 131][445].

Вполне закономерно, что многие исследователи туркестанских памятников, в том числе тех, которые явно относились к мусульманскому периоду и представляли собой религиозные объекты, старались при их описании делать основной упор на то, что они являются прежде всего памятниками старины, архитектуры и лишь во вторую очередь – мусульманскими святынями (см., например: [Дудин, 2021, с. 440–450]; см. также: [Лунин, 1958, с. 104–118, 165 и след.]). Лишь при таком подходе исследователи могли привлечь внимание к состоянию этих культурных объектов и убедить административные круги принять меры для их сохранения и восстановления. Как видим, Ш.М. Ибрагимов достаточно органично вписался в данное направление научных изысканий в Туркестане.

Анализ сведений, содержащихся в «Заметках туриста», показывает, что они не уникальное явление среди сочинений ученых-туркестанцев рассматриваемого периода (это подтверждают и вышеприведенные параллели данных Ибрагимова с сообщениями других авторов) и тем более не вызов туркестанскому исламу. Скорее, это типичный образец исследовательского подхода, который применяли представители науки, действовавшие в Туркестанском крае с учетом местной конъюнктуры. Вместе с тем нельзя не подчеркнуть, что в силу происхождения и религиозной принадлежности Ш.М. Ибрагимов имел более широкие возможности, по сравнению со многими его современниками, для получения сведений от местных информантов.