К числу малоисследованных и практически забытых на сегодня сочинений Ш.М. Ибрагимова относится рукопись «Заметки туриста», хранящаяся в Архиве востоковедов Института восточных рукописей РАН (Ф. 33. Оп. 1. Ед. 225). По содержанию она представляет собой незаконченное описание командировки Ибрагимова из Ташкента в Самарканд с посещением Ходжента, Ура-Тюбе, Джизака и ряда менее значительных населенных пунктов[437]. Сочинение, несомненно, представляет интерес для изучения истории, этнографии и исторической географии Туркестанского края [Левтеева, 1986, с. 42].
Текст «Заметок» написан на 92 листах размером 35,3 × 21,9 см. Дату производства бумаги, изготовленной на Вятской фабрике, установить не удалось [Клепиков, 1959, 114, № 283]. Как полагали Е.Э. Бертельс и Б.В. Лунин, текст был записан начисто не самим Ш.М. Ибрагимовым, а переписчиком, который писал его «характерным писарским почерком» [Лунин, 1966, с. 48], причем оставлял много лакун в тех случаях, когда не мог разобрать какие-то слова, для того чтобы вписать их позднее. Об этом же свидетельствуют и частые различия в написании одних и тех же имен собственных. Лакуны в тексте по большей части не заполнены, либо заполнены другим почерком, принадлежащим, очевидно, известному востоковеду и туркестанскому чиновнику А.Л. Куну (1840–1888), в архиве которого рукопись и хранится [Левтеева, 1986, с. 42–43]. Обращает на себя внимание тот факт, что начиная с л. 79 текст записан почерком третьего типа, довольно специфическим, хотя вполне разборчивым, причем лакун на этих листах не оставлено.
Сообщаемые автором «Заметок» сведения достаточно разнообразны по тематике, что свидетельствует о его разносторонних интересах. Они включают описания как собственно маршрута и географических объектов, встреченных на пути, так и различных аспектов жизни местного населения: общественных и экономических отношений, состояния производства и ремесел, особенностей быта и религиозной жизни. Живой характер этому материалу придает отражение в нем опыта общения с местным населением. Важное место занимают размышления автора о культуре и мировоззрении жителей края, их видении окружающей природы, экскурсы в историю региона и попытки фиксации местной эпиграфики.
Вполне естественно, что основное внимание уделено описанию пройденного пути, особенностей местности и топонимике. Вообще следует отметить, что многие географические названия, которые приводит Ш.М. Ибрагимов, не всегда поддаются идентификации, однако, как представляется, эта проблема может быть частично решена путем сравнения его сведений с записками других путешественников по Туркестанскому краю второй половины XIX – начала XX в., оставивших свои записи о прохождении сходных маршрутов. К наиболее подробным из них можно отнести, в частности, сочинения П.И. Пашино, А.Л. Куна, Н.И. Маева, Е.Л. Маркова, С.М. Дудина [Пашино, 1866; Кун, 1876а[438]; Маев, 1870; 1873а; Марков, 1901а; 1901б; Дудин, 2021].
В качестве одной из серьезных проблем, сказывающихся на жизни края, Ш.М. Ибрагимов видит топонимическую путаницу, возникающую по причине того, что одни и те же объекты называются по-разному у жителей разных населенных пунктов. Истоки этой проблемы путешественник усматривает в мировоззрении местного населения, и в частности в восприятии природных объектов.
«Приводимые мной в заметках несколько названий одних и тех же гор делаются потому, [что. – М. К., Р. П.] географические названия местности, которые приходится встречать на наших картах, весьма редко отвечают действительности. Странность эта, так резко бросающаяся в глаза при знакомстве с картами Средней Азии, объясняется отчасти небрежностью к работе и непониманием составителями карт условий страны. У среднеазиятца нет понятий “горный хребет”, “горный кряж”. На языке новых гостей долины Сырдарьи, тюркских племен, существует три (так!) понятия о неровностях земли: сыр – возвышенность, тау – гора.
Дикий сын степей поражается не протяжением горного кряжа, а высотой, и потому название у него получает не хребет, а гора, и это название у него не общее для всех близживущих обитателей – нет, здесь у каждого барона своя фантазия, один или несколько кышлаков или род называют гору одним именем, другие – другим, а у иных вовсе нет названия для горы, спросишь: “Как называется вот эта гора?” – отвечает: “Тау, а что за Тау, сам не знаю”. Кроме приведенных двух названий горной группы на Дарье против Ходжента, Могуль-Тау и Ходжент-Тау, приведу еще одни горы, в которых стоит Джанбулакская станция; у туземцев – обитателей правого берега Дарьи [они. – М. К., Р. П.] называются Джанбулакские горы, а у жителей по ту сторону гор – Кураминскими, в некоторых же кышлаках не знают никакого названия этим горам.
Те же воззрения относительно гор имеют и аборигены страны – таджики. Так, на юге Ходжента тянутся горы, которые Картографическое заведение Ильина[439] окрестило названием Кашгар-Даван. На самом же деле таджики и тюркские племена говорят, что Кашгар-Даванские горы начинаются от Оша к востоку. Горы же по сию сторону от этих мест не имеют общего названия. Всю горную страну этой местности называют таджики Кучистан (горная страна). Отдельные же возвышенности, точнее пики гор, имеют множество своих названий» [Л. 10–12 об.][440].
Ш.М. Ибрагимов заключает свои описания предложением по совершенствованию и унификации картографических названий:
«Весьма полезно было бы, чтобы, ввиду сбивчивости существующих воззрений туземцев, наши картографы при составлении карт приняли бы условно раз навсегда одни общие названия горным кряжам, хребтам и отдельным группам. Ведь есть же на картах хребет гор в Туркестанском крае, который идет к востоку от Аулие-Ата и называется Александровским хребтом. Отчего бы всем горным группам и отрогам в крае не дать также своих названий. Предполагаемый способ переименования гор во многом был бы полезен, и тем более для официальной переписки. Эти названия много бы помогли ориентировке при изучении страны» [Л. 12 об. – 13].
Путешественник постоянно сетует на трудности, с которыми вынужден сталкиваться в пути. Это и сложный рельеф, и непрофессионализм проводников, и особенности местных лошадей. Впрочем, трудности, по словам «туриста», связаны не только с объективными факторами местности, но и с социальным положением путешественников, поскольку лица более высокого ранга имеют возможность путешествовать с комфортом.
Уделяя внимание особенностям местного быта, Ш.М. Ибрагимов среди прочего описывает культуру потребления чая, упоминая и такой сравнительно новый в те годы атрибут местной чайной, как самовар.
«Обычай пить чай, замечу между прочим, <как> утверждают среднеазиатцы, <пришел> сюда, по словам стариков, не более ста лет <назад>, наш вечный спутник – русский самовар первые показали между среднеазиатцами лет пятьдесят-шестьдесят <назад>, не более. По словам стариков, первое время самовары имелись, например, в Самарканде у двух-трех богатых людей; самовары часто в настоящее время мелькают на всех перекрестках. В чайных лавках самовар всегда красуется на самом видном месте, его можно приметить <…> с улицы за наружной <витриной? стоит> самовар; имеется еще отдельная одна и иногда две комнаты. Убранство их самое простое: пол, устланный кошмами и иногда коврами. В подобного рода лавках, кроме чая и чилима (кальяна), ничего не продается. Тут в отдельных комнатах весьма часто по вечерам свободные туземцы устраивают себе тамашу – увеселение, состоящее из пения, инструментальной музыки и пляски бачей (в рукописи это слово во всех формах написано с буквой «т»: батча и т. д. – М. К., Р. П.). При большей части <увеселений ставят?> самовар, <у которого> находится непременно один бача для приманки публики. Кроме отдельных лавок самоварчи (букв. «самоварщика»; курсив наш – М. К., Р. П.), готовым чаем торгуют и мелкие торговцы фруктов. Несмотря на такой небольшой срок – около <полувека>, чай приобрел себе здесь весьма большое развитие, ни одна беседа, ни одна сходка двух-трех лиц не обходится без того, чтобы <поставить> фарфоровый чайник с чаем и вместо стаканов чашки немного меньше наших полоскательных. Чай пьется обыкновенно без сахару» [Л. 28 об. – 30 об.].
Несомненно, материал «Заметок туриста» Ш.М. Ибрагимова способен расширить наши знания о Туркестанском крае в начальный период его «устроения», придать яркости и выразительности представлениям об отношениях российской имперской администрации и местного населения, которые известны по другим источникам, раскрыть некоторые факты истории и географии Средней Азии, культуры и быта местного населения. В связи с этим видятся оправданными более подробное исследование и публикация данного источника. Кроме того, представленные в «Заметках» сведения могут также служить для проверки и уточнения информации, содержащейся в работах других путешественников по Туркестану из числа российских и западных современников.