Состоя в должности переводчика при главном начальнике войск, действовавших в 1873 году против Хивы, я, вместе с Туркестанским отрядом, провел четыре месяца в Хивинском ханстве, в течение которых, записывая личные свои наблюдения и рассказы туземцев, успел собрать несколько, быть может, не лишенных интереса сведений о туркменах и киргизах, кочующих как в хивинском оазисе, так и вне его пределов.
Желая поделиться с читателями некоторыми из этих сведений, считаю необходимым оговориться, что, может быть, многое в предлагаемых заметках покажется неполным, даже и не безошибочным в частностях, так как наблюдения свои и слышанные мною рассказы мне приходилось записывать в памятную книжку лишь урывками, в досужее время; тем не менее, зная быт наших русских подданных киргизов, я полагаю, что, в общем, собранные мною данные о туркменах, племени, родственном киргизскому, не могут заключать в себе резких неточностей.
Кроме сведений собственно о хивинских туркменах, их отношений к прочим народностям ханства, нравов и обычаев, я включил в настоящие заметки и некоторые расспросные сведения о распределении туркменов-текинцев по родам, полагая, что и они будут не бесполезны, ввиду возможного, после хивинского похода, более близкого соприкосновения с этим соседним туркменским племенем.
Туркмены – народ магометанского исповедания, суннитского толка. Язык их представляет смесь туркского с узбекским, причем у них вкрадывается и много татарских слов, которые в Средней Азии ни у сартов, ни у киргизов не употребляются. В доказательство этого мы приводим ниже, в конце наших заметок, некоторые слова, заимствованные туркменами из наречия казанских татар.
Тип у туркменов – средне-монгольский (схожий с типом дикокаменных киргизов); роста они высокого, отличаются храбростью и воинственностью, поддерживаемою сильною склонностью к грабежам и разбоям.
Туркмены, так же как и киргизы, живут в кошемных (войлочных) кибитках, которые отличаются от простых киргизских тем, что оне выше, обширнее и красивее. Зимой они живут так же, как и узбеки, в глиняных саклях, занимаются земледелием и скотоводством.
Помещаем здесь список родов и подразделений туркменов, кочующих собственно в Хивинском ханстве, с показанием, насколько это возможно, числа населения в них:
1) Яумуды[391]. Они подразделяются на пять отделений:
а) Укуз – 5000 кибит.; б) Салак – 20 000 кибит.; в) Урчукчи; г) Ушак и д) Кужук.
2) Эмралы. – Общая численность их простирается до 10 000 кибит., и они делятся на четыре отделения:
а) Гарадашлы; б) Каракумлы; в) Берды-ходжа и г) Каратайлы.
3) Чаудыр – 17 000 кибиток.
4) Гарадашлы – 5000 кибиток.
5) Гуклен – 300 кибиток.
6) Ала-или – 1000 кибиток.
7) Арбачи – 200 кибиток.
8) Ата[392] – 9000 кибиток.
9) Мехелли – 300 кибиток.
10) Дуячи[393] – и 11) Игдыр – 300 кибиток.
12) Чандыр – 400 кибиток.
Все эти племена имеют свои кочевки в различных местах ханства, так, например, яумуды – на Газавате и на Кызылтакире; здесь, кроме яумудов, кочуют еще гуклены и ала-или; эмралы, гарадашлы, дуячи, игдыр, чандыр и мехелли кочуют у Элаглы (Ильялы); чаудыр – на Арне и Пурсе; ата – на правом берегу Амударьи, около Шурахана; арбачи – на Шаббаз-вали.
Туркмены рода мехелли, живущие в окрестностях Элаглы, рассказывали, что во времена царствования в Хиве Абдулла-хана[394], лет 18 тому назад, когда он вел войну с яумудами, мехелли, во избежание грозившей им опасности, откочевали к Дарья-Геру, т. е. на персидскую границу. Оттуда они вернулись 3 года тому назад, но земли, им принадлежавшие, поступили уже в полное владение дяди настоящего хана, Эмир-уль-умара; поэтому возвратившиеся туркмены заявили желание о том, чтобы взамен утраченной ими земли русское начальство отвело им землю, принадлежавшую сарыкам, ушедшим лет 20 тому назад к текинцам. Землею этою, как говорили туркмены, владеют незаконно жители Элаглы. Количество этой земли – 100 000 танапов[395].
Кроме перечисленных выше туркменских родов, в Хивинском ханстве, по соседству с ними, живут еще следующие незначительные отдельные роды:
В 3-х ташах[396] от Хивы, к стороне Газавата, живут шейхи. Деревня их состоит из 80 дворов. Шейхи никакой подати хивинскому хану не платят – на том основании, что и предшествовавшие ханы, считая их потомками Мухамеда, не обременяли их податями.
Бывший хивинский хан Сеид-Мадраим (Мухамед-Рахим)[397] лет 50 или 60 тому назад, по возвращении из похода в Бухару, вывез из Кокиш-давана таджиков и поселил их около Элаглы, в кишлаке Чандыр. Их не более 50 дворов.
Замечательно, что как узбеки, так и туркмены относятся к таджикам крайне враждебно и при каждом удобном случае разоряют их.
В кишлаке Акдарбан живут исключительно иранцы, вывезенные с семействами из Персии 43 года тому назад, из селения, носящего то же название, братом бывшего хивинского хана Алла-Кули, Рахим-Кули-инаком, ходившим войною в Мешед. Всех их 150 семейств. В рабстве они не были и пользуются правами наравне с прочими подданными хивинского хана. Кроме того, около Элаглы живут еще иранцы (до 25 дворов), вывезенные из Персии, из селений: Бужнурд и Себызвар.
В Хивинском ханстве, как рассказывали жители Шавата, недалеко от него, кочуют арабы, от 50 до 60 дворов.
Во времена ханствования в Хиве Алла-Кули-хана (1827–1841 гг.) были переселены из Герата, куда хан ходил войною, ямшиды (один из авганских родов). По рассказам местных туземцев, их было до 10 000 кибиток; они поселены были на Кубя-тау, Мангыте, Кукчегэ, Клычбае, на левом берегу Амударьи. Жили они мирно, но их тревожили частыми грабежами туркмены, которые сильно ненавидели их. Ямшиды, вскоре после убиения туркменами хивинского Абдулла-хана, пользуясь всеобщим беспокойством и смутами, ушли обратно из Хивинского ханства, где они действовали заодно с яумудами против узбеков. Властвовавший в Хиве Котлы-Мурад-хан[398], вызвав яумудских старшин, одарил их подарками и просил наказать чужестранцев ямшидов за то, что они, выведенные, наконец, из терпения своеволиями туркменов, решились взяться за оружие и даже заняли два города: Клычбай и Кукчегэ; это последнее обстоятельство было также причиною, побудившей их ускорить уходом[399] из ханства.
Когда ямшиды, уходя вверх по Амударье, дошли до Шейх-арыка[400], хивинский хан, получив об этом известие, выслал из Хивы войско при двух орудиях, под начальством беклер-беги. У Шейх-арыка произошло столкновение, и ямшиды, оставшись победителями, ушли своей дорогой.
Существующая между хивинскими яумудами и узбеками вражда приписывается мести яумудов за убиение узбеками, лет 20 тому назад, брата Ата-Мурад-хана (яумуда) – Амманияза[401], пользовавшегося большим уважением и популярностью между туркменами. Он был убит самым позорным образом: сброшен с минарета мечети Хазрет-Полван в Хиве, причем узбеки, найдя в нем еще признаки жизни, добили его палками, как бы отъявленного преступника.
Такой жестокий поступок узбеков сильно подействовал на туркменов, и с тех пор они, во главе Ата-Мурада[402], без того уже подчинявшиеся только номинально хану, восстали и держали долгое время в страхе своими грабежами и разбоями все оседлое население Хивинского ханства; хивинцы же, не имея достаточно мужества сопротивляться, должны были поневоле терпеть своеволие необузданных туркменов. Грабежи и разбои последних разрослись до таких громадных размеров, что они безнаказанно похищали жен и детей узбеков, даже из ближайших окрестностей Хивы, для продажи в Мерв.
Долго выносили хивинцы столь тяжкое для них положение, пока, лет 7–8 тому назад, узбеки, потеряв терпение, стали громко роптать на бездействие хана в отношении к туркменам и просили его защитить их, угрожая в противном случае перейти на сторону туркменов и свергнуть его с престола. Тогда молодой, ныне царствующий хан, Сеид-Мухамед-Рахим, или, вернее сказать, его сановники, желая уладить дело мирным путем, отправили к туркменам выбранного ими узбека Рамак-юз-баши, пользовавшегося уважением туркменов, с требованием возвратить все, что ими было в разное время ограблено и увезено; выполнение этого требования должно было служить доказательством миролюбивого их отношения к узбекам. Рамак вернулся, однако, из своей поездки, можно сказать, ни с чем, не достигнув успешного результата. Туркмены уклончиво отвечали ему, что нет в мире страны без воров и разбойников и что за действия отдельных личностей не отвечает целый народ.
Таким образом, хивинские власти остались между двух огней: с одной стороны, им грозила опасность от своих же узбеков, готовых привести в исполнение вышеприведенные угрозы, с другой – уклончивый ответ туркменов не обещал ничего хорошего. Видя необходимость принять при таких обстоятельствах какие-либо меры, хивинский хан решил употребить хитрость: вызвал в Хиву, под предлогом какого-то важного совещания, старшин и влиятельных людей туркменов-яумудов, а именно: Сары-сардара, Бахши и Ата-вакиля – и, задержав их в Хиве аманатами, отправил в город Элаглы несколько сот всадников, набранных из жителей этого города и эмралинцев, при одном орудии, под главным начальством Мамад-есаула-баши.
Туркмены, получив известие о выступлении из Хивы войск и о задержании их старшин, тотчас же дали знать об этом своим родовичам, назначив местом сборища Кызыл-такир. Хивинцы, извещенные о намерении туркменов дать им сильный отпор, снарядили через три дня другой отряд из Ташауза, под начальством Хаким-аталыка, немногочисленный отряд этот состоял из жителей Ташауза и гарадашлинцев. Затем было получено в Хиве сведение, что туркмены массою собрались на Кызыл-такире, хотят напасть на Жлаглы и оттуда, опустошая огнем и мечем окрестные местности, при благоприятном для них исходе дела, дойти до самой Хивы. Тогда снаряжен был, под начальством хивинского сановника Мад-Нияза, еще третий отряд, состоявший из жителей Хазар-Апса, Биш-Арыка и Питняка.
Когда в Хиве узнали, что туркмены не думают покоряться хану и хотят даже перейти на правый берег Амударьи, где, подчинив себе местное население, начать ряд завоеваний с города Хазар-Аспа, то узбеки, чтобы воспрепятствовать плану туркменов, должны были отрядить четвертый отряд, под начальством главного сановника хивинского хана, диван-беги Мад-Мурада, при 3-х орудиях, с полчищем, собранным из шавата, Клыч-бая, Мангыта, Амбара, Кош-купыра и Кипчака.
Таким образом, хивинские отряды расположились: на севере от Элаглы – Мад-Нияз, к которому присоединились Мамад-есаул-баши и Хаким-аталык; за Ташаузом, на Кок-куше – диван-беги Мад-Мурад; и в арьергарде, в городе Элаглы, с небольшим отрядом был оставлен Якуб-бай. Туркмены заняли пространство между Кок-кушем и Карниязом на Карадашли-Сангар.
Узбеки в течение 5 месяцев не могли победить туркменов, хотя держали их в осаде. В течение этого времени более отважные, сравнительно с узбеками, туркмены нападали несколько раз на хивинцев, но всякий раз были отражаемы с большим уроном, благодаря, как говорят хивинцы, орудиям, не столько опустошавшим ряды неприятеля, сколько наводившим на него страх.
Пользуясь блокадою, в которой они держали туркменов, хивинцы деятельно занялись запруживанием каналов и, наконец, окончательно запрудили каналы: Газават, Клыч-бай и Лябдан (Лау-дан)[403].
Недостаток воды и продовольствия скоро заставил туркменов решиться на одно из двух: или направиться на Мерв, или подчиниться Хиве; но так как идти на Мерв, через непроходимые пески, значило рисковать погибнуть вместе со стадами, по неимению достаточного количества воды, то не оставалось другого исхода, как покориться хивинцам.
По требованию последних туркмены согласились перевести базар поближе к Хиве, в виде ручательства в выполнении наложенных на них обязательств доставили аманатов, указанных хивинцами, и, наконец, обязались внести контрибуцию в 6000 тиллей и платить салгыт[404] ежегодно по 4000 тиллей.
В первый год туркмены исполнили все обязательства, но на следующий с них вовсе не было сделано никаких взысканий, вероятно потому, что сбор контрибуции и подати был сопряжен со многими затруднениями и требовал если не содействия, то по крайней мере угрозы хивинской вооруженной силы.
Заложникам яумудам (главным из них был Ата-вакиль) была отведена земля недалеко от Хивы, по хазар-аспской дороге, на Биш-арыке, в размере 1300 танапов; все они были названы махрямами, т. е. воинами, и освобождены от всякой повинности.
_______
Во время пребывания русских войск в Хивинском ханстве приезжали также в Хиву и представлялись командующему войсками, генерал-адъютанту фон Кауфману, некоторые туркмены из Мерва. Их было 16 человек, в числе которых главные: Хан-бей, Мурад-сардар, Мухамед-Нияз-бек, Сагат-бей, Аваз-гельды-бей, Авяз и Ташбек; все они из рода сарык[405]. До Хивы они ехали 15 дней чрез Сираб, Яраджи, Тахт и вышли на Амударью у Капаклы (Кукертли). О своем роде и о текинцах эти лица сообщили мне, между прочим, следующее.
Сарыки живут от Панди до Юлутака и считают себя подданными хивинского хана, хотя подати никакой не платят. Начальником Мерва и туркменов рода текэ[406] – Каушут-хан, 50 лет, а начальником рода сарык – сын Ишана Калифа, Каримберды-Махсум.
Сарыки с текинцами не всегда живут мирно, да и своих начальников слушаются редко. «Мы ведь туркмены, – говорили они, – а потому не любим никому подчиняться». Недаром существует у них поговорка: «трукман барда эль булмас, калали эрда курт булмас» (где туркмен – там нет мира; где город – там нет волка).
Род текэ разделяется на два главные отделения: Токтамыш и Отамыш. Первое имеет шесть подотделений:
1) Амача, жителей 3000 кибиток, начальник Шехли-сардар; 2) Кукчи, жит. 4000 киб., начальник Каушут-хан (он же начальник всего рода текэ); 3) Кунгыр, жит. 2000 киб., начальник Каиб-хан; 4) Хар, жит. 1000 киб., начальник Казги-хан; 5) Кара, жит. 2000 киб., начальник Карабай; 6) Карача, жит. 1000 киб., начальник Уразмурад-хан.
Все эти подотделения кочуют по реке Мургабу, с восточной ее стороны.
Отамыш имеет семь подотделений:
1) Бахши, жит. 5000 киб., начальник Анна-Яр-хан; 2) Султан-Азиз, жит. 2000 киб., начальник Ашур-сардар, или, как его называют, Ашур-мерген; 3) Буркас, жит. 3000 киб., начальник Ходжа-нафа-аксакал; 4) Шычмас, жит. 6000 киб., начальник Батыр-хан; 5) Карахмат, жит. 5000 киб., начальник Берды-Нияз; 6) Паррянг, жит. 2000 киб., начальник Тучыдши-сардар; 7) Тубаз, жит. 500 киб., начальник Хаким-хан.
Кочевки их расположены по западной стороне Мургаба.
Род сарык разделяется на пять главных отделений, и каждое из них – на подотделения.
1) Сукши, жит. 6000 киб., начальник Каримберды-Махсум (он же начальник всех пяти отделений); 2) Хурасанли, жит. 4000 киб., начальник Халназар-бек; 3) Байраж, жит. 4000 киб., начальник Хан-бек; 4) Эрзеке, жит. 10 000 киб., начальник Ягмыр-бек; 5) Алача, жит. 6000 киб., начальник Суин-хан.
а) Отделение Сукши разделяется на три подотделения:
1) Ирдена, начальник Ата-хан; 2) Дадыгули, начальник Маты-бай; и 3) Чемша, начальник Баба-хан.
б) Отделение Хурасанли разделяется на четыре подотделения:
1) Маматай, начальник Баба-бек; 2) Куэнжи, начальник Халназар-бек (он же начальник всего отделения); 3) Кадир, начальник Акмухамед-бек; и 4) Курд, начальник Удак-бек.
в) Отделение Байраж делится на четыре подотделения:
1) Джаныбег, начальник Хан-бек (он же начальник всего отделения); 2) Ирки, начальник Сары-бек; 3) Сиддик, начальник Сеид-бек; 4) Муртаза, начальник Куванч-бай.
2)[407] Отделение Эрзеке состоит из шести подотделений:
1) Кужали, начальник Ягмыр-бек (он же начальник всего отделения); 2) Кызыл, начальник Заирбек; 3) Беден, начальник Курбан-дырды-бек; 4) Канглибаш, начальник Аваз-бек; 5) Кульджа, начальник Бахбид-хан; 6) Сунали, начальник Сеид-Кули-бек.
д) Отделение Алача делится также на шесть подотделений:
1) Ходжа-Назар, начальник Суин-хан (он же начальник всего отделения); 2) Бешедмес, начальник Яхши-Сагад-бек; 3) Аучи, начальник Карабек; 4) Чалбазан, начальник Арна-берды-хан; 5) Алмыш, начальник Аман-хан; 6) Апаш, начальник Арна-Мурад-бек.
По соседству с сарыками и текинцами существуют еще туркмены племени Ер-сары[408]. Кочуют они между Чарджуем и Клыпом (Балхом) и занимаются хлебопашеством; часть из них подчиняется бухарскому эмиру, а часть – Кабулу. Общая численность ер-сары простирается свыше 60 000 кибиток. Весь род состоит из двух отделений: Кара и Бакаул; начальником в первом – Султан-Мурад-бек, а во втором – Мад-Турды-ишан.
Каждый туркмен считает себя вполне самостоятельным, во всех действиях своих никому не отдает отчета и только по необходимости и под давлением силы подчиняется другому. Он чуть не с пеленок понимает установившееся значение слова «туркмен», состоящего из двух слов: турк (турок) и мен (я); в этом и заключается причина разрозненности туркменов и отсутствия общего руководителя или действительного начальника. Правда, туркмены, в силу некоторых обстоятельств, группируются иногда в одну массу для противодействия общему врагу, как это мы видели в июле 1873 года, но к этому они прибегают только временно. Даже когда туркмены собираются на газават (война за веру), провозглашенный каким-нибудь фанатиком, сеидом или ходжою, принося в жертву все, что есть у них дорогого, и, явившись на назначенное место сходбища, выбирают по общему соглашению одного военачальника, то все-таки и тогда каждый из них остается самостоятельным и действует сам по себе; от этого, несмотря на чрезвычайную их смелость, туркмены большею частью проигрывают дело.
В описаниях некоторых знатоков среднеазиятской жизни готовность, с которою туркмены являются на газават, приписывается влиянию исламизма; по нашему мнению, это не совсем верно. Не слепая преданность религии заставляет туркмена скакать за несколько сот верст на место сборища, а соблазнительная надежда обогатиться наживой или желание прославиться батырством в глазах своих соотечественников. Слово «батыр» в глазах туркменов имеет большое значение как в общественном, так и в материальном отношениях, потому что военачальники выбираются преимущественно из известных батырей, которым при дележе добычи достается, конечно, и большая часть.
Вообще, надо заметить, что фанатизм далеко не так развит в Хивинском ханстве, как в Бухаре и Кокане. Обстоятельство это особенно резко бросалось нам в глаза во время нашего пребывания в ханстве как в общественной жизни, так и в школах. В доказательство можно привести несколько следующих примеров: во время богослужения в военно-походной церкви в Хиве собиралась вокруг нее толпа народа, с любопытством слушавшая церковную службу. Оставаясь до самого конца, туземцы не обнаруживали никакой религиозной нетерпимости, тогда как бухарцы и коканцы, в особенности первые, считают большим грехом не только слушать и интересоваться нашим богослужением, но и приближаться к православному храму.
Далее, хивинские узбеки и туркмены, являясь к генерал-адъютанту фон Кауфману и при встречах с ним, всегда приветствовали его словами «ассалям аляйкым» (да будет благословение Божье над вами). Эта фраза арабская и всегда произносится правоверным только правоверному, а русского, т. е. гяура, никогда и ни в каком случае не приветствуют этой фразой[409]. Приписать такое обращение туркменов и узбеков с русскими страху к победителям едва ли справедливо, так как мы можем указать на тот факт, что когда взят был Самарканд в 1868 г., то подобного привета от жителей этого города и других местностей мы не слыхали.
Когда же войска наши возвращались обратно из Хивы, на переправу в Хании, то жители его и при последнем нашем посещении приветствовали генерал-губернатора той же фразой.
Наоборот, жители Нового Ургенча, при внимательном наблюдении, поражают совершенно противоположным, религиозным направлением. Так, например, во время нашего несколькочасового пребывания в этом городе мы не раз слышали слово «кафир» (неверующий), что уже прямо показывает их ненависть к русским, и жители при встрече с нами не произносили приветствия. Даже один из них, не помним теперь его имени, говорил, что русских, по закону, нельзя приветствовать «салямом».
Причина такой особенности Нового Ургенча заключается в том, что в этом торговом городе поселились татары, выходцы из России, и религиозную нетерпимость тамошних жителей мы приписываем исключительно влиянию татар-фанатиков. В Новом Ургенче встречаются и чалмоносцы в большем числе, чем в других городах ханства.
В хивинских школах также не проповедуется, насколько нам известно, неприязнь к русским, между тем как в Бухарском ханстве это не составляет редкости. Поэтому мы позволяем себе думать, что цивилизация скорее может проникнуть в Хивинское ханство, чем в другие среднеазиятские владения. Возможность этого, по нашему мнению, облегчается тем, что население ханства состоит из различных народностей, не пропитанных духом мусульманского фанатизма, а главное, в Хиву не успело еще проникнуть много татар, из опасения быть ограбленными или захваченными в плен номадами.
В общем, народ в Хивинском ханстве (мы не говорим о разбойниках и грабителях) вовсе не относится враждебно к русским, и ему все равно, кто бы ни управлял им, лишь бы его не угнетали. В доказательство этого индифферентизма хивинского населения приведем подлинное выражение жителей города Шухарахана из письма, написанного генерал-адъютанту фон Кауфману 17-го мая 1873 г., в то время, когда русские войска до взятия Хивы стояли еще на правом берегу Амударьи, на урочище Ак-камыше: «У кого поспеет раньше просо – того мы и куры. Если вы нас возьмете, то мы окажем большие услуги вам, чем хивинскому хану».
Родовая гордость проявляется у туркменов в их обыденной жизни и во всех сношениях с их соотечественниками и другими племенами. Так, например, туркмены родов: текэ, сарык, ер-сары, салыр и яумуд – выбирают себе жен каждый из своего рода, а за туркменов остальных родов своих дочерей не выдают; в этом отношении одни только яумуды составляют исключение, но и то роднятся преимущественно с чаудырами, с которыми, как рассказывают яумуды, они имеют издревле близкое родство по своему происхождению.
Роды: яумуд, чаудыр, эмралы, гуклены, гарадашлы, ала-или, мехелли и караджельгельды[411] – все носят общее название сеил-хан (нам передавали, что так назывался главный их род в древние времена). Эти роды, кроме яумудов и чаудыров, были переселены в Хивинское ханство из Мерва, во время царствования в Хиве Мухаммед-Рахим-хана и Алла-Кули-хана (т. е. в период с 1802 по 1841 год)[412].
Они берут за себя женщин из своих только родов, кроме двух первых, которые, по своей многочисленности, богатству и гордости, хотя сами и женятся на дочерях других родов, но своих дочерей стараются выдавать только за мервских туркменов, желая этим приобрести себе отважных родственников в лице текинца, или сарыка, или же ер-сары.
Туркмены вообще не женятся на дочерях узбеков, во-первых, по национальной гордости, не желая водить родства с нелюбимой нацией, и, во-вторых, они избегают разводиться с женами, а между тем узбекские женщины, как говорят туркмены, весьма склонны к этому; туркменки же, напротив, никогда не прибегают к разводам, считая это хар (позором). Если иногда и случается, что туркмен женится на узбечке, то это следует приписать какому-либо уважительному обстоятельству, побудившему его искать родства с узбеком.
Живущие в Хивинском ханстве роды туркменов ата, ходжа (ходжи – потомки Али), шейхов и ишанов носят одно общее название – сеид. Сеиды изображают из себя духовенство, держат себя весьма гордо и дочерей своих как за других туркменов, так и за узбеков не выдают[413], исключая, однако, тех, которые хотя и будучи туркменами или узбеками, но своей начитанностью и знанием шариата заслуживают высокой чести быть женихами дочерей сеидов.
Если кто из туркменов или узбеков похитит дочь сеида, то это почитается кровною обидой, и в случае суяк-сындыргана (осквернения своей кости) похищенную женщину отбирают общими силами и предают позорной казни. Так, например, привязав ее за косы к хвосту лошади, пускают ее в табун, или раскаленным железом прожигают половые части несчастной девушки, или же, связав руки и ноги, бросают в реку и т. п. Похитителя за кровную обиду убивают; если он при этом настигнут на дороге, то куна за убийство его не платят, если же убьют в ауле, то должны заплатить за него кун родственникам.
К а р а к а л п а к и, живущие в Хивинском ханстве, те же киргизы, выдают своих дочерей за узбеков и киргизов и сами женятся на их дочерях. Ктай-кипчаки[414], кенегес, мангыт и конград (киргизские роды) женятся на дочерях своих родов, но ни за узбеков, ни за туркменов они не выдают своих дочерей.
У з б е к и также не выдают своих дочерей ни за туркменов, ни за иранцев, ни за киргизов, но сами женятся на дочерях иранцев, которых привозят в ханство для продажи. Дети, родившиеся от узбека и чури (рабыни), называются «дорячей» или «ханазат». Внуки называются «алтын-джилау», и только правнуки получают уже право называться узбеками.
Сватовство у туркменов, как и вообще у мусульман, не обходится без калыма, уплачиваемого женихом родителям невесты. Богатые туркмены отдают в калым за девицу[415] 150 тиллей, или десять верблюдов, или же известное количество разного скота, равняющееся стоимости 150 тиллей; но при получении калыма отец невесты «прощает», из уважения к прибывшим сватам и отцу жениха, часть калыма, именно: 30 тиллей из суммы, вносимой золотою монетою, а из числа верблюдов – два верблюда. Размер калыма за вдову[416] простирается до 50 тиллей, а если он уплачивается верблюдами, то состоит из четырех верблюдов, стоимостью равных, конечно, той же сумме. Обыкновенная, ныне принятая плата калыма у среднего класса колеблется между четырьмя и шестью девятками тиллей[417]. У низшего же класса за вдову платится калым от двух до четырех тиллей. В последние два года цена калыма за девиц постоянно стояла в семь тиллей, а за вдов доходила до шести тиллей. Это возвышение цены приписывают тому обстоятельству, что в последние два года не было большого вывоза женщин из Персии.
В условленное время года отец жениха пригоняет скот, назначенный в калым, в аул к отцу невесты, и с ним приезжают молодые люди, которые должны сопровождать невесту в аул жениха; жених же остается в это время дома, в ожидании прибытия своей невесты. Отец последней, по получении полного калыма, произносит: «джауаб», что значит «разрешаю». Тогда приехавшие за невестою джигиты (юноши) отправляются в ее кибитку и там, по принятому обычаю, отнимают силою невесту от окружающих ее женщин; при этом невеста должна выказывать нежелание оставить родительский дом. Собственно обряд отнимания называется «тартыс», означающий по буквальному переводу «перетягивание». Отнятую невесту джигиты выносят на площадь, где сажают ее в «кежебе» (ящик), который покрывают сверху разноцветным покрывалом, поддерживаемым четырьмя прикрепленными к углам ящика стойками, и затем ящик с невестою вьючат на приготовленного и убранного верблюда и таким образом увозят ее в аул к жениху. Верблюд, на котором везут невесту и который всегда приводится из аула жениха, должен быть украшен разными побрякушками и покрыт коврами. Невесту сопровождают ее отец и мать. Обязанность прибывших за невестою джигитов состоит в развлечении молодой во время пути; с этою целью они стреляют из ружей холостыми зарядами, джигитуют около ее верблюда и даже устраивают маленькие скачки с призами, жертвуемыми матерью невесты, в виде платков, кусков материи и проч. По приезде же в аул жениха, на другой день после венчания, бывает обыкновенно большой праздник и скачка с призами, назначаемыми отцом жениха.
Обряд венчания производится только по достижении женихом и невестою совершеннолетия, которое у туркменов считается: для сына – от 15-ти лет, а для дочери – от 12-ти. Обвенчать молодых может всякий, знающий какую-нибудь молитву из Корана. Следует заметить, что туркмены, так же как и киргизы, помимо венчания по мусульманскому обряду, соблюдают еще древний свой обычай, а именно поклоняются огню, усердно моля его избавить молодых от всяких несчастий. Мулла в кибитке отца жениха, в присутствии последнего и собравшейся публики, читает молитву из Корана, причем двое из присутствующих держат чашку с водою, покрытую платком, на котором лежит одна серебряная или золотая монета. Монету дает отец жениха, платок – отец невесты. Когда кончается чтение молитвы, державшие чашку лица отправляются к невесте, сидящей во все время венчания в другой кибитке, и спрашивают ее: «баданынгни багышландынгму» (тут произносится имя жениха), т. е. «согласна ли отдать себя (по буквальному переводу “свое тело”) такому-то?». Она отвечает «дагышладым», что означает «отдаюсь». По возвращении в кибитку жениха ответ невесты передается всем присутствующим, и тогда мулла или другое лицо спрашивает жениха: «сан кабул-кылдынгму», т. е. «даешь ли ты согласие». На что он отвечает «кабул кылдым», т. е. «согласен». После этого оба свидетеля оставляют у себя: один – монету, а другой – платок; чашка же с водою переходит сначала к отцу жениха, потом к отцу невесты и т. д. по всем присутствующим, которые, пожелав долгой жизни, богатства и многочадия жениху и невесте, пьют по очереди воду из этой чашки. В заключение чашку приносят к невесте, которая так же, по примеру прочих, пьет из нее воду.
Вечером, по окончании этой церемонии, в кибитке одного из родственников жениха устраивают для невесты брачную постель, на которой она и ожидает своего жениха, окруженная молодыми женщинами и девицами. При входе в кибитку жениха молодая встает и покорно кланяется ему. Как жених, так и невеста держат в правой руке по серебряной или золотой монете, которыми обыкновенно к этому времени наделяют их родители. Женщины, присутствующие при невесте, бросаются отнимать монету из рук жениха, а джигиты, сопровождавшие последнего, отнимают монету из рук невесты. После этого молодые жмут друг другу руки, и затем все присутствующие удаляются из кибитки.
На следующий день, рано утром, жених, сделавшийся мужем, уезжает в какой-нибудь другой уба (аул), выражая этим свой стыд, а невесте надевают на голову саукелэ[418] при следующих церемониях: женщины приносят этот убор, сделанный на счет отца жениха (а у киргизов, наоборот, он делается на счет отца невесты и составляет главную принадлежность приданого); невеста, отказываясь от саукелэ, с отчаянным воплем начинает плакать о том, что она теперь лишилась свободы, разлучается с родными и т. д., если же она не плачет и охотно надевает саукелэ, то все ее осуждают, упрекая в том, что она охотно выходит замуж, оставляет без жалости родительский дом, словом, в неблагодарности. Женщины, присутствующие при этом, разделяются на две партии: одна, будучи на стороне невесты, также отказывается от саукелэ, а другая настаивает на своем; при этом происходит между ними схватка, и, наконец, вторая партия, иногда при помощи молодых людей, надевает на невесту, как бы насильно, этот убор.
По прошествии нескольких дней родные невесты увозят ее обратно в свой аул, а если же расстояние позволяет, то мать невесты сама приезжает за своею дочерью и привозит матери жениха «катлама»[419]. В ауле отца жениха она долго не остается и увозит свою дочь обратно в свой аул, где последняя остается уже на целый год.
По возвращении молодой, которая все продолжает называться невестой, в аул своих родителей, на другой же день шлют приглашение жениху, приезд которого должен считаться секретным. Действительно, жених не входит в кибитку своего тестя и не показывается ни ему, ни теще, ни даже близким их родственникам, а при строгих родителях жених продолжает скрываться даже до тех пор, пока у него не родится ребенок. Обыкновенно к приезду жениха ставится в некотором расстоянии от аула особая кибитка или палатка, где он и может иметь свидание со своею женою.
Всякий, знакомый со степными обычаями, при виде в стороне от аула, на расстоянии саженей ста, отдельную кибитку, может безошибочно сказать, что тут живет приезжий жених. Если же одиночная кибитка стоит еще на большем расстоянии от аула, то в ней, наверное, больной оспою, так как туркмены и киргизы, опасаясь этой болезни, отвозят больного в сторону и оставляют его одного в кибитке. Такого рода больного отказываются посещать даже самые близкие его родственники, и больной, брошенный нередко на произвол судьбы, умирает, не найдя необходимой помощи.
По мнению туркменов и киргизов, порядочный жених должен строго соблюдать стыдливость; этим он оказывает должное уважение родителям своей жены. Так, например, если женихи, отправляясь в какой-нибудь аул, встречают по дороге аул родственника своей будущей жены, то делают объезд, чтобы соблюсти этот древний обычай.
Жених в первый свой приезд не остается долго в ауле своего тестя и, отправляясь обратно, подходит к кибитке, где сидит его теща, которая угощает его и, затем, предлагает ему уйти; тогда жених говорит: «пока не дашь лошади, не дашь халата – не встану». Получив, по обычаю, халат или лошадь, он садится на приготовленного коня и пускается вскачь из аула; за ним пускаются вдогонку аульные джигиты, чтобы получить от него подарок (род штрафа) за то, что он нарушил стыдливость жениха; в случае отказа со стороны последнего они бьют его нагайкою. Во избежание отдачи подарков и неприятных ощущений, обыкновенно женихи приезжают в аул к невесте на лучших скакунах.
Невеста, после отъезда жениха оставаясь, как сказано выше, на целый год в ауле своего отца, занимается разными работами, желая увеличить свое приданое, как то: вышиваньем ковров, вьючных мешков, приготовлением кошем и проч. В течение этого годового срока жених навещает секретно свою жену, но оставаться долго в ауле ее не может.
По прошествии года отец и мать сами везут свою дочь на верблюдах в аул к жениху вместе с приданым. У туркменов верблюды, на которых привезена невеста и ее приданое, не поступают в собственность ни невесты, ни жениха, а отправляются обратно в аул к отцу невесты. У киргизов же, наоборот, все, что пришло в аул к жениху с невестою, оставляется в приданое последней.
В ауле жениха после приезда невесты устраивается большой праздник, на который приезжают из окрестных и дальних аулов мужчины и женщины; тут бывает скачка с призами и разные другие увеселения.
Для новобрачных ставится в ауле жениха совершенно новая кибитка, что сопровождается также разными эмблематическими обрядами.
Первым входит в эту кибитку отец и мать жениха, за ними молодой, а затем уже подводят к кибитке и молодую с подвязанным ртом, что означает обещание быть покорною своему мужу и называется «джасман». После взаимных приветствий и разрешения со стороны отца жениха вступить в кибитку молодую жену вводят в ее новое жилище, и затем родители оставляют дом молодых.
По окончании праздника по случаю ставки новой кибитки и до отъезда собравшихся гостей, а также отца и матери невесты отец жениха должен наделить женатого сына скотом и имуществом. Если отец желает оставить сына при себе, что совершенно зависит от него, то при всех произносит слово «шарык» (участник или товарищ по имуществу), затем все приданое, привезенное молодою, берет себе[420] и принимается наделять молодых наследством. Исполнив это, отец делит все свое состояние на столько равных частей, сколько у него сыновей, отсчитывая одну часть на свою долю, которая впоследствии достается младшему сыну, оставшемуся до самой смерти при родителях. Часть приданого, передаваемого обратно молодой, идет по ее желанию в счет наследственного имущества. Надел этот бывает только на словах, так как при долговечности отца семейства на деле не осуществляется. Если же отец желает совершенно отделить сына, то он слова «шарык» не произносит, и тогда уже сын его, получив свое наследство, лишается права голоса в делах семейства.
Слово «шарык» для женщины, вышедшей замуж, имеет впоследствии ту силу, что она, в случае смерти своего мужа, становится владелицей всего его имущества, а если желает выйти за постороннего человека, то переходит к нему со всем своим имуществом и непременно лишается прижитых с первым мужем детей, оставляя их в доме его родителей. Если же отцом мужа не было сказано «шарык», то после смерти молодой, вышедшей замуж, отец ее имеет право воспользоваться ее имуществом; точно так же и женщина, выходя после смерти мужа за постороннего человека, лишается всего имущества, оставляя его родным умершего мужа. Выходя же замуж за одного из братьев покойного мужа или оставаясь вдовой в доме своего тестя, она ни детей, ни имущества не лишается.
По обычаю, молодая, сохраняя полную стыдливость, не должна разговаривать ни с тестем, ни с тещей. Впрочем, этот неудобоисполнимый обычай не всегда соблюдается, и молодая женщина, соскучившись ходить с подвязанным ртом, начинает разговаривать с тещей; но это допускается не иначе как после первых родов, а с тестем же она никогда не разговаривает.
У киргизов женщина, вышедшая замуж, может приезжать к своим родным не раньше как по истечении одного года, и то если она родила ребенка, а у туркменов она может приезжать и спустя 15 дней после выхода замуж. Счастлива та молодая, которая первым родила мальчика: ее все принимают с восторгом, и у нее, говоря аллегорически, язык является длиннее («дыле узын булады»); но если первый у нее ребенок девочка, то она особым почетом не пользуется. Первый приезд молодой, родившей мальчика, в аул к своим родным сопровождается большими увеселениями: собирается публика, устраивают скачки и т. д., и она возвращается домой с большой добычей.
Муж после смерти жены может жениться у туркменов не ранее года, и это соблюдается строго; точно так же и женщины выходят замуж лишь по истечении годового срока. Мужчины у узбеков не выжидают этого времени, но женщины соблюдают тот же обычай, как и туркмены.
Как туркмены, так и узбеки, и киргизы могут после смерти жены жениться на ее сестре, если только она ни за кого не просватана; за нее дают калым: туркмены – вдвое, узбеки – условную плату, а киргизы – одну или две девятки. Вообще, туркмены за вдовцов неохотно отдают своих дочерей. Если туркмен лишился второй жены, то за третью платит еще дороже и т. д.
Хотя туркмены, как нам утверждали, никогда не разводятся со своими женами, как это делают все среднеазиятцы, но зато они могут брать себе жен, сколько им угодно. Для этого, впрочем, желающий взять пятую жену должен одну из прежних обратить с ее согласия в «суфи» (нечто вроде монахини), прекращая с нею супружеские отношения; если же он желает взять шестую, то таким же образом вновь обращает одну из своих жен в «суфи» и т. д.
Заподозрив жену свою в измене или уличив ее в этом на месте преступления, туркмен может убить как жену, так и ее любовника, не подвергаясь за это никакому наказанию; если же он убьет только одну жену, то с убийцы взыскивается кун.
Кун мужчины – 1000, женщины – 500 тиллей; при уплате же куна скотом взыскивается за мужчину 100 верблюдов или лошадей, а за женщину – половина.
Узбеки и туркмены, как и вообще магометане, хоронят умерших в самый день смерти; откладывать похороны далее считается грехом. По верованию мусульман, покойник, оставленный до другого дня, должен мучиться. Похороны мужчин и женщин, безразлично, совершаются одними мужчинами, женщины в них никогда не участвуют.
В Хивинском ханстве, близ Амударьи и ее рукавов, и вообще в тех местностях, где грунтовая вода слишком высока, покойников, как туркменов, так и узбеков, не зарывают в землю, а хоронят на кладбищах таким образом: место, избранное для могилы, возвышают на аршин или на два, затем устраивают из жженого или сырцового кирпича площадку, посредине которой оставляют углубление в пол-аршина или в аршин, длиною в рост человека, куда кладут покойника лицом к югу[421]. Углубление покрывают затем тремя или четырьмя поперечными палками и плетенками или же травой и сверху засыпают землей. Над устроенной таким образом площадкой, смотря по состоянию родственников умершего, кладут глиняный свод и выводят здание, вроде часовни, с разными украшениями и надписями из Корана. В тех же местностях, где грунтовые воды низки, покойников хоронят прямо в земле, для чего, вырыв в пояс человека яму, устраивают в одном боку ее неглубокое помещение, куда и кладут покойника. Яма покрывается затем перекладинами, плетенками и засыпается землей или песком. При том и другом способе похорон тело умершего помещается в могилу завернутым два раза с ног до головы в саван (кефын), сшитый мешком из миткаля, кисеи или холста. Женщин обвертывают такой же материей и тоже два раза, а ниже груди завертывают еще и в третий раз; затем концы материй – верхний у головы и нижний у ног – крепко завязывают. Девиц до четырехлетнего возраста обвертывают всего один раз, с пяти до шести лет – два раза, а от семи лет начинают обвертывать три раза, так же как и женщин.
По окончании погребения тут же, на могиле, устраивают присутствующим обед, состоящий из вареного мяса и лепешек. После обеда мулла читает молитву, и затем провожавшие покойника лица расходятся по домам.
Поминки у туркменов и узбеков справляются обыкновенно чрез три, семь и сорок дней, а потом – чрез год. Последняя поминка бывает обыкновенно самая пышная. Родственники покойника в эти дни угощают прибывших гостей, из которых каждый является на поминки либо с бараном, либо с вареным мясом, либо с лепешками, смотря по состоянию. На поминки могут приезжать и женщины, и девицы, а у киргизов последние не допускаются. Туркменские и узбекские поминки, как нам передавали, ничем особенно не отличаются друг от друга: на тех и других собираются родственники и знакомые, оплакивают покойника, вспоминают его подвиги и, наконец, наевшись досыта и напившись по горло, расходятся по домам. У них на поминках не бывает скачек лошадей (байги), как у киргизов, и вообще у последних поминки празднуются гораздо богаче: кроме скачек, бывают и разные игры, состязания в пении каких-либо прославленных киргизских бардов, горячо поддерживаемых каждый своею партиею, единоборство, вызывающее многочисленные пари и др. Все это сопровождается неумолкаемым шумом тысячной толпы, приехавшей даже и с отдаленных мест степи, чтобы насладиться любопытным зрелищем, вдоволь наесться и напиться прекрасным кумысом, а иногда порешить на поминках разные домашние дела и споры многолетней давности. Такие поминки продолжаются зачастую целую неделю.
Хивинцы, так же как и все среднеазиятцы, носят, почти без исключения, длинные халаты из полосатой бумажной ткани. Покрой этих халатов отличается от бухарских и коканских тем, что они узки так, что едва сходятся спереди и застегиваются на одну или две пуговицы, которые, как и петли, пришиты к халату помощью снурка, лежащего поперек груди на три или четыре пальца расстояния. Царствующий хан и вся его династия, для отличия от своих подданных, носят халаты с позолоченной, филиграновой петлей и с таковой же пуговицей.
Рубахи хивинцев из белой бумажной дабы, с разрезом на плечах, застегиваемые пуговками или завязываемые тесьмой. Туркмены носят рубахи вроде киргизских, тоже белые, из той же дабы; эти рубахи длинные, с полным разрезом спереди, как халат, и имеют на груди завязки.
Нижнее белье как узбеки, так и туркмены носят одинаково на один покрой, широкое, как чамбары.
Обувь у них, по роду ее, одинаковая и различается лишь по цветам: так, узбеки носят преимущественно белую, туркмены – черную, а каракалпаки и все вообще киргизы Хивинского ханства предпочитают яркий цвет – красный. При этом нужно сказать, что каблуки на сапогах бывают железные или деревянные; передняя часть сапог приподнята вверх, с загнутым острым кончиком, имеющим с верхней стороны, как украшение, ремешок.
Царствующий хан и его родственники пришивают против колен, на голенищах сапог, черный кусок кожи, имеющий полукруглую форму, что опять означает принадлежность к ханствующей династии.
Вообще, среднеазиятцы на заказ ничего не делают, не говоря уже об обуви, а покупают все готовое на базаре, полагаясь во всем на вкус продавцов, и никакой моды у них не существует.
Головной убор у узбеков – «чугырмя» – мерлущатые высокие шапки с круглым верхом, а у туркменов – «тюльпяк» – высокие папахи, верх которых покрыт черным сукном.
Говорят, что прежде, до прихода в Хивинское ханство ямшидов (о которых мы упоминали выше), все хивинцы носили тюльпяк, а по переселении в Хиву ямшидов, в подражание им, хивинцы стали носить «чугырмя»; но тогдашние ханы строго за это наказывали, считая ношение этого головного убора грехом, так как еретики шииты, в древние времена отличались от суннитов своими остроконечными мерлущатыми шапками с красным суконным верхом, отчего их и по настоящее время называют в Средней Азии кызыл-башами, т. е. красные головы. Настоящий же хан, Сеид-Мухамед-Рахим-Богадур, не следуя примеру своих предков, первый стал носить «чугырмя», а за ним головной убор этот принят был и всеми узбеками.
Чалмоносцами же в Хивинском ханстве можно назвать только сеидов, ходжей и мулл.
Женские одежды у узбеков представляют смесь татарского и сартовского костюмов, так, например, платье делается на покрой татарского с воротничком или маленьким татарским, или с большим сартовским. Сверх платья надевается камзол, кругом обложенный позументом, а если он теплый, то выдрой. Камзолы эти, узкие и короткие спереди, застегиваются на пуговицы, а теплые делаются со стоячим воротником, наподобие наших русских кафтанов.
Летняя женская обувь у среднего класса состоит из галош, надеваемых зачастую на босу ногу, а богатые носят вышитую татарскую обувь.
Голова женщин убирается белым миткалем, бязью (холстом), зоном, наподобие киргизок. Узбекские замужние женщины покрывают свое лицо волосяною сеткою, туркменки же их не носят, а просто закрывают лицо платком, но большею частью не соблюдают и этого правила. Незамужние узбекские женщины заплетают волосы в несколько кос и спускают их на плечи; лицо же, вместо сеток, закрывают цветным шелковым платком, что и должно означать их девственность. Туркменские девицы и киргизские вовсе не закрывают лица, а волосы, так же как и узбекские, заплетают в косы.
Представив в вышеизложенных заметках некоторые черты из быта туземцев Хивинского ханства, считаем нелишним сказать два слова и о тех русских пленных, с которыми нам пришлось встречаться во время пребывания в Хиве.
Известно, что находившиеся в хивинском плену 21 человек русских были возвращены ханом в Казалинск, как только он узнал о движении к его пределам наших экспедиционных отрядов. Но мы знали также, что, кроме этих вышедших из плена соотечественников наших, в Хиве осталось несколько человек русских по добровольному желанию, и весьма понятное чувство влекло нас к ближайшему знакомству с этими лицами. По прибытии нашем в Хиву они действительно явились в наш лагерь; но русских мы в них не нашли. Среда, в которой им пришлось провести столько лет, наложила на них тяжелую печать и совершенно преобразила этих людей. Они забыли религию, отечество и свою прежнюю семью, словом, все, что было для них когда-то дорого. Они совершенно сроднились с жизнью и взглядами обитателей полудикой страны, куда забросила их злая судьба, так что в настоящее время эти некогда русские решительно ничем не отличаются от хивинцев или туркменов, среди которых живут.
Встретив своих братьев в кругу полуварваров, мы, естественно, обрадовались им и старались окружить их живейшим сочувствием; но как не показывали мы им своего расположения, однако, не могли привлечь их к себе: они продолжали смотреть на нас недоверчиво и видели в приходе нашем лишь удобный случай чем-нибудь поживиться. Мы предлагали им вернуться на родину, давая на это средства, но они отказались, говоря, что родина их не манит, а здесь они имеют семью и новое отечество.
Вот краткие сведения о трех из этих бывших русских.
1) Первым явился к нам крестьянин Нижегородской губернии, Балахнинского уезда, Чернореченской волости, села Черноречья, Дмитрий Матвеев Постнов, 60-летний старик. Он не забыл еще русский язык и даже читает по складам. Он рассказывал, что 15-ти лет был увезен в плен туркменами рода чаудыр с берегов Каспийского моря, где он занимался рыболовством, а затем был продан жителям города Ходжа-или за 70 тиллей (126 р.). В 40-х годах он был освобожден из рабства бывшим хивинским ханом Алла-Кули, расположением которого пользовался до самой смерти его. В настоящее время Постнов живет в селении Шаббаз-вали, на отведенной ему Алла-Кули-ханом земле, недалеко от укр. Петро-Александровского, на правом берегу Амударьи. Он уже давно женат на киргизке из рода каракалпак и имеет 15-тилетнего сына по имени Балта-Нияз.
2) Крестьяни Пензенской губернии, Мокшанского уезда, деревни Липовки, Тимофей Максимов Клинин, бывший крепостной человек помещика Новикова, около 70 лет, женат на туркменке и имеет двух сыновей и двух дочерей. Он взят был в плен в 1836 г. во время рыболовства. В деревне Липовке у него остались: жена – Елизавета Прокофьевна, мать – Марфа Гавриловна, сестра – Аграфена Максимовна и три брата: Алексей, Павел и Петр. Клинин говорит по-русски крайне плохо, трудно даже понять его. Он живет в туркменских кочевьях, недалеко от города Жлаглы, на левом берегу Аму.
3) Не помнящий родства Юсуф Якупов, сын одного русского, попавшего в неволю в 30-х годах. Ему теперь 37 лет, он женат и имеет пять человек детей; живет в кишлаке Астана, в 15 верстах от Хивы, по дороге в г. Хазар-Асп. Из записанного нами рассказа его приведем следующий отрывок: «Отец мой, Андрей, взят был в плен около Аральского моря, где он ловил рыбу, и был продан в Хиву киргизами из рода конград. Во времена Алла-Кули-хана приезжали в Хиву русские посланники, по требованию которых хан хивинский выдал всех русских пленных[422], а мой отец вместе со мною и своим товарищем Сергеем не пожелали следовать на родину, и мы остались здесь; я только помню наставление отца моего не забывать одной русской молитвы: “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас”».
Кроме этой молитвы, Якупов ничего не знает и по-русски совсем не говорит.
Как ни грустно было видеть этих людей, утративших все признаки своей национальности, но, строго говоря, винить их в этом было бы несправедливо. Насильно отторгнутые от родины и заброшенные в чужую среду, где жизнь их постоянно висела на волоске, они, по слабости человеческой натуры, купили, быть может, облегчение своей участи ценою отступления от веры предков; а там все сглаживающее время мало-помалу унесло с собой и последние остатки привязанности к родному отечеству и соединенным с ним семейным интересам.
Породы лошадей в Хивинском ханстве столь же многочисленны, как и племена обитающих в нем туркменов.
Прежде чем перечислить породы лошадей, опишем ту привязанность, которую туркмен чувствует к своей лошади. Он везде внимательно ухаживает за нею, как за ребенком, холит, укрывает ее зимою от холода, летом от мух разноцветными войлоками, коврами и одеялами. Лошадь содержат в чистой конюшне, если только можно так назвать темную глиняную саклю, где лошадь стоит под попоной целый день; под ноги кладут, для мягкости, сено, кормят и поят всегда в известные часы. Ежедневно, летом – вечером, перед закатом солнца, и рано утром, пока нет жаров, а зимою – в полдень, когда тепло, туркмен выводит свою лошадь на двор, чистит ее и ухаживает за нею. Здесь она стоит часа два-три, привязанная к столбу, на открытом воздухе, с притянутою кверху мордою; затем уже туркмен вводит ее обратно в конюшню.
Попона, которою туркмены укрывают лошадь, покрывая всю гриву последней до ушей, спускается ниже хвоста; сверху попону несколько раз обтягивают, закрывая брюхо лошади широкою подпругой.
Нам рассказывали, что близ Амударьи водятся м а с а (мухи – мелкие оводы), укушение которых отзывается на лошади по прошествии нескольких месяцев: лошадь начинает тогда худеть, брюхо у нее пухнет, после чего она вскоре околевает. Эта болезнь называется м а с а – ч а к к а н (чаккан – укушение). Для этого, быть может, туркмены покрывают своих лошадей попоной, так сказать, с головы до ног.
У туркменских лошадей не бывает гривы вследствие довольно тяжелой попоны, которую никогда не снимают с самых малых лет. Случалось, что киргизы покупали, для приплода, у туркменов безгривых лошадей; приведя же их к себе в аул, пускали в табун без попон, и у этих лошадей всегда отрастала грива.
На узде, против того места, которое приходится против глаз, нашивают ремешок, разрезанные мелкие кисти которого, спускаясь на морду лошади, защищают глаза от мух.
У туркменов не принято продавать хороших лошадей. Рассказывают, что однажды киргизы, прибывшие из Перовского уезда, встретили одного туркмена на великолепном белом рослом коне и спросили у него цену этой лошади. Вместо ответа туркмен смерил взглядом спросившего и покачал головой. Когда же киргизы несколько раз повторили вопрос, тогда туркмен обратился к ним и сказал: «У вас водятся бесчисленные табуны, но в них такого животного не отыскать; мне жаль, что вы обращаете внимание на количество, а не на качество»; сказав это, туркмен, с быстротою лани, исчез из их глаз.
Действительно, туркменские лошади[423] заслуживают похвалы. Лошадь для туркмена дороже жены и детей; надеясь на нее, он пускается в отдаленные и безвестные местности за добычею, рискуя при этом своею жизнью. Если кровная кобыла случена с простым жеребцом, то туркмен непременно искусственным образом производит выкидыш.
Мы назовет здесь, со слов одного туркмена, те породы лошадей, которые существуют в Хивинском ханстве.
Араби и аргмак. Первая приводится, чрез Персию, из Аравии, скачет хорошо, вынослива, скоро не старится. Вторая – вроде наших заводских, но тонкая и для езды в песках негодная.
После этих двух пород в Хивинском ханстве ценится порода каля; она имеет все достоинства, вынослива, скачет быстро. У туркменов даже сложилась поговорка, которая в переводе значит: «Хорошие лошади у ушаков, хорошие женщины – у укузов»[424].
Саз или тюрябацнын – сазы. Лошадь этой породы вынослива, сильна, особой быстротой не отличается.
Нурнияз – лошадь из Ахала, водится у яумудов, в отделении укуз. Тоже красивая, тонкая, как кисть руки, по местному выражению, выносливая и годная для езды в песчаных местностях; большею частью бывает серой масти.
Будан – водится в самой Хиве. Смесь аргмака с киргизской кобылой, скакун, выносливый.
Карачаб – приводят от текинцев из Мерва; хорошо скачет; красивая, стройная лошадь, из арабской породы.
Куда-баба из Мерва, водится у текинцев и очень ценится ими.
Ак-сункар – водится у чаудыров; скакун, красивый и большею частью серой масти. Самое название (в переводе означает – белый сокол) доказывает силу и быстроту.
Кечемен-ата – водится у туркменов-яумудов. Лошадь эта легка на скаку и выносливая.
Уда-мерген – водится у туркменов рода чаудыр; сильная, рослая, но тяжелая, ломовая лошадь.
Чарва – водится у яумудов, отделения укуз. Общеупотребительная лошадь, годная, как показывает само название «чарва» (хозяйство), для обыденной жизни.
Шашли – водится также у туркмен-яумудов, в отделении салак. Мохнатая лошадь с длинною гривою и хвостом.
Пустли – лошадь ханского завода. Рослая, сильная и выносливая, с толстой кожей.
Кара-куз – также ханского из породы аргмаков; тонкая, чрезвычайно красивая, преимущественно вороной масти.
_______
Для лиц, ближе интересующихся и которым, по их положению, приходится иметь частные сношения со среднеазиятскими племенами, прилагаем к настоящим очеркам несколько записанных нами пословиц и поговорок у туркменов и киргизов, с соответствующим русским переводом, а также употребительнейшие туркменские и узбекские слова и список мужских и женских имен у этих двух народностей.
1. Туянынг бурасы яксы, – суздын турасы яксы (У верблюдов самец лучше, в разговоре правда лучше).
2. Даг бурксыз булмас, – эл угрисыз булмас (Горы не без волков, народ не без разбойников).
3. Саур[425] булмай сайран булмас, – сайран булмай айран булмас (Март не настанет, не будет гулянье, гулянье не настанет, не будет айрана[426]).
4. Туркмен барда ел булмас, – калалы ерда курд булмас (Где туркмен, там нет спокойствия, в городских местах нет волков).
5. Тулялык ерда тут булмас, – трукмянлык ерда юрт булмас (Не расти дереву, где пасутся верблюды, не быть спокойствию (мира), где есть туркмены).
6. Кчык макта улуг мын (Маленькую хвали, на большую садись).
7. Анасыни курып казын ал, – кыргайни курып бузни ал (Глядя на мать, возьми дочь, выбирая перепелятника, возьми белого).
8. Ат алсанг Юрга блян юрыш ал, – халяль[427] алсанг акыл блян хуш ал (Будешь брать лошадь, выбери иноходца с ходой, будешь брать жену, возьми умную и рассудительную).
9. Ат алсанг буи блян баш ал, – халяль алсанг куз блян каш ал (Будешь брать лошадь, выбирай шею и голову[428], будешь брать девицу, бери глаза и брови).
10. Узын мактаган ахмак (Себя хвалящий – дурак).
11. Заманынгни азгани, – атдин ишак узгани (Развращенного времени примета: осел обгоняет лошадь).
12. Егри хям будса юл якши, – кари хям булса кыз якши (Хоть и кружно, но лучше дорогою, хоть и стара, но лучше девица).
13. Кутек кушли булса, – джуан козык ергя кряр (Если колотушка тяжелая, то и толстый кол входит в землю).
14. Акылли пара берядр, – акмак кутек ярадр (Умный взятку дает, дурак колотушку раскалывает).
15. Ишынг ак булса – кудаинг джак булады (Коли дело правое, то Бог за тебя).
16. Мал бермаса бермесын акыд-берсын (Не дает богатство – не надо, пусть даст ум).
17. Келендынг бетын кым ашча сол джели курняди (Кто (первый) откроет лицо невесты, к тому она больше расположена).
Адам (человек).
Арь (мужчина, муж).
Гатын, халаим (женщина).
Гиз (девица, дочь).
Гудякь (дитя).
Эш-игыт (юноша).
Балагатга йитген гиз (взрослая, совершеннолетняя девица).
Бикя (барыня, жена знатного человека).
Юз (сто, лицо).
Гуз (глаза).
Гара-гуз (черные глаза).
Гаш (брови).
Гулак (уши).
Диш (зубы).
Дыль (язык).
Аль (рука).
Хауаз (голос).
Гурынг; по-киргизски «сыбыр» (шепот, секретный говор).
Ага (хозяин, господин).
Улы (старший).
Зур (большой).
Дугма (раю, пленный; так зовут персиян).
Чури (рабыня, персиянка).
Диван (писец).
Кят-худа (старшина).
Гун (день).
Дуня-гун (вчера).
Бурнаги-гун (третьего дня).
Азанда (завтра).
Азанда-гель[429] (приди завтра).
Азанда-гельса-на (приди-ка завтра)!
Гельтыр (принеси).
Гельтырсана (принеси-ка).
Гед (уйди).
Гедсана (уйди-ка)!
Бер (дай).
Берсана (дай-ка).
Бар (иди).
Барсана (иди-ка).
Дангып-алды (связали).
Дангып-куйды (привязали).
Ничатачак (как быть, что делать)!
Су дашимак (разлив реки).
Су дашинганда (во время разлива реки).
Гузяр (переправа).
Гупр (мост).
Бауват (плотина).
Яб (канал, арык).
Салма (маленький арык).
Ябан, яуан (степь, площадь).
Уба (зимовка).
Ягын (близко).
Кала (город).
Кант (деревня).
Каргалык (зубцы городских стен).
Аджаб (хорошо, согласен).
Габыр (могила).
Уй (дом).
Уруш (война, сражение, драка).
Саг (здоров).
Сагмы (здравствуйте, здоров ли)?
Нашлатамыз (что будем делать).
Аджаб, янына бар алиша (хорошо, в таком случае, иди к нему). Слово «алиша» татары выговаривают «алиса».
Ызында (в конце).
Ызындан-кельды (следом прибыл).
Малла чекман (серый халат).
Малла ябы (саврасая лошадь).
Учан (пароход)[430].
Харас, дегермен (мельница).
Гирпич (кирпич)[431].
Узак (долго, длинно).
Гайнар (горячий).
Бизмян (безмен).
Гюрянька (фунт).
Патяк (вид[432], паспорт).
Культя (сноп).
Ашак (низ).
Ашакда (внизу, в низовьях).
Ашакли (нижние).
Ягын (близко).
Ня (что, чего).
Кясыпь (мелочной торговец).
Бакча (сад).
Шишмя (колодезь)[433].
Булак (ключ).
Сары-яй (лук, оружие).
Калтаман (разбойник).
Иир (земля).
Маут (судно).
Кянь (много).
Юртнынг-ыши-кянь (много дел у народа).
Кямь (мало).
Яйдак (лошадь без седла).
Гали (ковер).
Валаят (житель, народ).
Гаум кардаш (родственник).
Мараке (собрание, место совещания).
Накас (ленивый).
Хаста (болезнь, болен).
Саг (здоровье).
Уафат (холера).
Сухта (карта).
Накыл (поговорка).
Матяль (загадка).
Уксыряди (замышляет).
Кама (выдра).
Хам (кожа, неспелый).
Дари (шкура)[434].
Шах (рога).
Анджир (винные ягоды).
Анар (гранат).
Али (сливы).
Кара-шубырган (черный кишмиш).
Кишмиш (светлый кишмиш).
Хусаини (виноград зеленый длинный).
Халаили (виноград круглый, черный).
Маскя (виноград зеленый круглый).
Миянсалы (персики).
Эгдя (финики). Сарты говорят «джегдя».
Гауача (хлопок).
Чия (вишня).
Арикь (абрикос).
Кна (бальзамин).
Гужум, нарбан (вяз).
Ткянь (колючка).
Тарбуз (арбуз).
Кияр (огурцы). (Сарты говорят «бадрын»).
Кишыр (морковь).
Суган (лук).
Дарякь (тополь).
Су-сад (хлеб, продовольствие).
Ткум (порода лошадей).
Ябы (рабочая лошадь).
Ханазад (доморощенная лошадь).
Кир-ябы (серая лошадь).
Бука (бык, самец).
Сагыр (корова).
Тай (жеребенок).
Куин (баран).
Байталь (кобыла).
Курт (волк).
Таушан (заяц).
Арькякь (самец верблюда).
Тилки (лисица).
Чегырткя (саранча).
Кур-бака (лягушка).
Шуляин (слепни)[435].
Чбин (муха).
Чыркяй (комар).
Хамышак (мошки)[436].
Джузе (крупные цыплята).
Джузяк (мелкие цыплята).
Хураз (петух, а по-киргизски «таук-айгыр»; «таук» (курица), «айгыр» (жеребец)).
Бедене (перепелка).
Карчигай (ястреб).
Лачин (сокол).
Уин (охота с птицей).
Ау мергенлык (охота с ружьем).
Уинга-чигалик (пойдем на охоту).
Арба-игярь (седелка).
Харык (узда упряжная).
Джугян (узда верховая).
Камыт (дерево хомута, клещи).
Хауд (седло верблюда).
Зинги (стремя).
Инги-баг (ремень стремени).
Нохта (узда верблюда).
Аусар (железный крючок на узде верблюда).
Бастрык (верхняя попона лошади).
Кулап (подпруга).
Синябянш (нагрудник).
Гулякча (попона с кистями).
Мужские: Сеид-Нияз, Сеид-Мухамед, Сеид-Махмуд, Шарип, Рахим-берды, Якуп, Хасан, Хусаин, Юсуф, Ишмурад, Кутли-Мурад, Муртаза, Абдраман (Абдрахман).
Женские: Биби-Фатима, Биби-Хадича, Биби-Айша, Биби.
Мужские: Сары-сардар, Белям-аталык, Ата-Мрад, Ата-вакиль, Ходжа-Нияз, Ходжа-Нафас, Аиб-Палван, Худайкул, Акназар, Ташибек, Аразбек, Баймрад, Бекназар, Аразмамбет, Аннамамбет, Тажи-Мрад, Мамад-Курбан, Нурнафас, Аташ, Алла-Назар, Карарбаб, Берды-Нияз-хан, Хан-бек, Мамбет-Пана, Мат-Назар, Анна-клыч, Назар-гельды.
Женские: Хаалтач, Аман-гуль, Ай-джамал, Фатма, Аразбачт, Уразгуль, Дуунды, Туты (попугай), Туаб, Бибиш, Инягуль, Угыл-дуунды, Аша (Айша), Ааман, Биби-гуль, Биби-жауамал (по-татарски «Биби-жамаль»), Аман-дурсын (да будет здорова), Биби, Ай-жауамал, Гуль-жаан, Нар-жаан.
И. Ибрагимов