Мы поместили в одном из предыдущих нумеров[383] несколько интересных подробностей о пребывании в Кокане посольства, сопровождавшего принца Хан-Заде. Помещаем теперь отрывки из дневника, веденного в это время г. Ибрагимовым. В этих отрывках весьма наглядно рисуется жизнь и нравы азиятцев, вкусы и привычки того кружка, который окружает хана; рельефно выдается в них и личность Хан-Заде, уже во многом отрешившегося от того узкого круга понятий, который присущ среднеазиятцу. Отрывки из дневника заключают в себе только подробности последних пяти дней пребывания нашего посольства в Кокане.

28 февраля.

…Сегодня поутру нам сообщили, что хан поручил своему сыну Хан-Заде устроить для нас «бал» в своем дворце. Мы приехали в 8 часов вечера. На площади перед дворцом, кругом места, где должно было происходить представление, уже толпилось множество народа. В разных местах внутри круга горели костры, и густой дым от них стлался в морозном воздухе, словно черная туча. Трубы нестройно гудели; мальчики-бачи вертелись, где-то было слышно пение… Все это, сливаясь в один глухой гул, было для нас ново и неожиданно. В числе зрителей были и женщины; иные из них стояли на арбах. Мы объехали толпу народа, чтобы подъехать верхом к самому дворцу: иначе приходилось бы пробираться в толпе и проходить мимо пляшущих мальчиков и их поклонников, толпившихся тесною кучею и ни на что не обращавших внимания, кроме плясунов.

Проезжая мимо толпы, я с удивлением заметил внутри круга огромную статую; на мой вопрос мне сказали, что это изображение Урустема (Рустем) и что эту и еще некоторые другие статуи постоянно выносят при народных празднествах.

Мы подъехали близко с правой стороны дворца и вошли в круг. Налево от нас возвышалась огромная и довольно неуклюжая статуя Урустема; мы прошли мимо ее не останавливаясь, и на этот раз мне не удалось рассмотреть ее хорошенько. Направо сидели в лодках[384] мальчики, – вероятно, отдыхали после пляски. Около каждого из них сидели на корточках с самыми умильными лицами их обожатели, по одному, по два, по три, подавали своим любимцам чай, любезничали с ними и по временам заливались самым откровенным смехом. Хана на празднике не было – он еще не выходил из своей семейной половины, но обещал быть непременно. Султан-Мурад-бек (брат хана) сидел на террасе впереди двух небольших комнат, где обыкновенно готовят чай для хана. Мы поздоровались с ним и пошли во дворец, где ждал нас Хан-Заде; (в этой же комнате принимал нас хан на второй день нашего приезда).

Приемная хана представляет смесь азиятской пестроты с европейским комфортом, но преобладающий элемент в ней – европейский; азиятского осталось очень немного: пестро раскрашенный потолок и ниша в передней стене, мягко устланная коврами, одеялами и подушками. На стене висело большое зеркало, а перед ним – круглый столик, на котором стоял канделябр с зажженными стеариновыми свечами. Направо и налево от двери висели еще два небольшие зеркала; кругом стен расставлены были буковые гнутые стулья, а на столиках в разных местах горели лампы. Хан-Заде сидел в кресле. Увидя нас, он встал, подошел к нам и весьма любезно поздоровался, спрашивая по-русски: «Как ваше здоровье; здоров ли?» Б.М.[385] отвечал, что ему не очень здоровится; принц тотчас же переменился в лице и стал заботливо расспрашивать, чем он болен. Б.М. успокоил его, говоря, что болезнь не представляет ничего серьезного и что он переносил и не такие болезни.

Кроме Хан-Заде, в той же комнате сидели сыновья Султан-Мурад-бека, мехтер и еще какие-то тучные старики. Через несколько времени в комнату вошли также бачи и уселись на стульях; двое из них сели рядом с Хан-Заде.

Подали чай в стаканах[386], со сливками и без них (подражание тому, что Хан-Заде видел на вечерах у генерал-губернатора). Поставить стаканы было некуда; Хан-Заде заметил это и придвинул нам столик. Он сам не курит, но для нас принес папиросницу с папиросами. «Что же вы сидите молча? – обратился ко мне Хан-Заде. – Надобно шутить с мальчиками, занимать их».

Я не чувствовал ни малейшего желания рассыпаться в любезностях пред избалованными мальчуганами, однако надобно было подделываться под общее настроение – в мыслях у меня промелькнула пословица: «В чужой монастырь с своим уставом не суйся». О чем было говорить с ребятишками? Недолго думая, я спросил у ближайшего ко мне бачи, как его зовут. «Что вы сказали ему?» – с любопытством спросил Хан-Заде, следивший за мною глазами. «Обратите внимание на другого соседа вашего», – продолжал принц. «Второй», – прибавил он по-русски и улыбнулся, наивно радуясь своему знанию русского языка. Я откровенно сказал, что ни один из мальчиков мне не нравится и что те, которые плясали в лодках, гораздо красивее.

«Нет, эти мальчики хотя и не так красивы собою, зато хорошо поют, – отвечал мне Хан-Заде. – А о тех ты лучше и не говори, не раскрывай нашего подола». Последнее выражение, уже слишком фигуральное, можно перефразировать так: «Не обнаруживай наших секретов, наших домашних дел».

Мало-помалу разговор оживился; я уверял бачей, что никогда в Ташкенте не видел таких красавцев; все шутили, смеялись. Хан-Заде старался поддержать общее одушевление и послал за музыкантами. Вскоре в комнате заиграла или, вернее, завыла музыка, и на средину комнаты вышел мальчик лет 14 или 15. Это был, как оказалось, самый лучший из танцоров-бачей. Действительно, нельзя было не любоваться ловкими движениями мальчугана. Его сменили три мальчика, одетые в женское платье; один из них вышел только по убедительной просьбе Хан-Заде. Мальчики плясали и пели… Затем следовала пляска других бачей. Все их пляски были, однако же, довольно однообразны, а потому под конец вечера стали уже немного надоедать нам. Доморощенные акробаты, ходившие на руках вниз головою, конечно, еще менее могли привлечь наше внимание. Пляски бачей отличались, по крайней мере, оригинальностью, здесь же и того не было!

Часов в 12 подали ужин, и все сели за стол, сервированный совершенно по-европейски. Некоторые из туземцев сначала с недоумением поглядывали на незнакомые им кушанья, но, видя, что Хан-Заде не отказывается от ужина, они сочли за лучшее также последовать его примеру.

Вскоре после ужина мы простились с любезным хозяином и уехали домой. Когда мы выходили из дворца, у ворот стоял уже кабриолет Хан-Заде (подарок г. генерал-губернатора). Вскоре он проехал мимо нас, любезно раскланиваясь с нами. Свита принца сопровождала его верхом, освещая фонарями дорогу.

29 февраля.

Сегодня с утра опять началось празднество на дворцовой площади: по программе увеселений, сегодня должно было происходить акробатическое представление на канате. Мы приехали в половине первого часа, а чрез полчаса приехал на площадь и Хан-Заде на красивом английском седле; это седло и мундштук он вывез из Ташкента. Одет он был в суконный татарский бешмет; сверху нараспашку надет был черный суконный халат. Представление началось тотчас же по приезде Хан-Заде.

Описывать это акробатическое представление не стоит: оно было нисколько не занимательно, и я с нетерпением ждал вечера, чтобы посмотреть поближе на статую Урустема. Б.М. опять чувствовал себя в этот вечер нездоровым, и я поехал один на площадь полюбоваться на томашу.

Толпа, как и вчера, наполняла площадь; опять гремела музыка, горели разложенные костры, ракеты в разных местах поднимались в воздух. Издали приближалась к площади какая-то потешная процессия: сначала шли музыканты и певцы, голосившие довольно нескладно, за ними несли елку, убранную цветами. Далее шли бачи в лодках, украшенных фонарями; рядом с ними, защищая их от напиравшей толпы любопытных зрителей, пробирались их обожатели, нашептывая разные комплименты. За ними шли другие бачи, одетые в женское платье, и несли в руках палки с привязанными к ним ракетами; это были, как мне объяснили, бачи самого хана. Потом следовали бачи Султан-Мурад-бека, бачи Хан-Заде и т. д. Опять послышалось пение: за бачами длинной процессией шли «белоголовые», т. е. люди в белых чалмах. Сначала я принял их за мулл, но потом оказалось, что это были дуваны (юродивые). За дуванами, которые то шли, то останавливались, не переставая, однако, петь, несли огромную статую человека в остроконечном высоком колпаке, сидящего верхом на слоне. Я не мог добиться, что изображает эта странная фигура.

«Где же статуя Рустема?» – спросил я. «Сейчас и ее повезут», – отвечали мне. Действительно, несколько минут спустя опять послышалось пение и прошли по нескольку человек в ряд «белоголовые», окруженные толпой народа. За ними везли статуи Урустема и его жены. Урустем был одет в пестрый халат; на голове у него была остроконечная шапка, в руках – палка с прикрепленным наверху движущимся шаром. Голова Урустема также поворачивалась в стороны. Лицо статуи, изображавшей жену Урустема, имело совершенно монгольский тип; в одну из ее ноздрей продето было серебряное кольцо – такие украшения и поныне еще встречаются у некоторых киргизских женщин. Оба изображения поставили на площади, которая была уже освещена факелами и кострами, разложенными в разных местах. В это время кто-то сказал мне, что хан вышел и зовет меня к себе. Я подошел к хану.

Хан спросил прежде всего, почему не приехал на праздник Б.М. и не захворал ли он еще сильнее. «Вероятно, у вас в комнатах слишком жарко топят печи каждый день, – продолжал хан. – А может быть, ему вреден здешний климат или вода? Меня очень беспокоит его болезнь; я бы хотел видеться с ним каждый день. Как вы думаете, скоро ли он поправится?» Я отвечал, что Б.М., вероятно, будет совершенно здоров через день или через два и что болезнь его не опасная. «Дай Бог! – продолжал хан. – Ну, а вы любуетесь нашим праздником? Видели вы наших джуванов (так хан называл мальчиков-бачей)?» «Садитесь и полюбуйтесь ими еще раз, только не разбраните нас в вашей газете», – прибавил хан, улыбаясь. – Вы как мусульманин поддержите нас: хорошее преувеличите, а дурное уменьшите».

Я сел рядом с Султан-Мурад-беком, братом хана; в это время подошли к террасе двенадцать бачей с лодками; хан кивнул им головою, и они сели. Начался дуэт в азиятском вкусе, т. е. с полным отсутствием какой бы то ни было гармонии. Пение, впрочем, продолжалось не очень долго; сущность игры заключалась не в этом пении, которое служит только как бы прелюдией, а в пляске бачей, если только можно назвать пляскою быстрые и отрывистые движения мальчиков-бачей. Телодвижения, иногда грациозные, а чаще всего – нескромные, и жестикуляция обыкновенно составляют всю суть пляски бачей в других местностях Средней Азии; в Кокане же пляшущие бачи поддерживают руками у пояса картонную лодку и, следовательно, не могут прибегать к жестам. Искусный бача должен уметь быстро и ловко кружиться на одном месте. Мальчики по двое подходили к террасе, на которой сидел хан, кружились поодиночке и потом, сделав почтительный поклон, отходили. Некоторые, отойдя на несколько шагов, садились на небольшой табурет, прикрепленный снизу к лодке; тогда два старика, стоявшие тут же с палками в руках, поспешно подбегали и показывали вид, как будто они сталкивают вставшую на мель лодку. Это повторялось раза два или три, и зрители каждый раз внимательно следили за этой полуребяческой потехой. Наконец – все мели благополучно пройдены; бачи встали в ряд и попарно прошли мимо хана кругом площади. Место ушедших бачей заняли тотчас же другие 12 мальчиков и т. д.

Всех бачей, как говорил мне Султан-Мурат-бек, более 60. Я поинтересовался узнать, откуда коканцы переняли пляску бачей в лодках, вовсе незнакомую в других местах Средней Азии, и Султан-Мурат-бек рассказал, что это «нововведение» сделано по приказанию хана в подражание китайским танцам. Купцы, бывавшие в Китае, рассказывали хану, что там зимою пляшут на льду танцовщицы с лодками у поясов, и хан, любитель всевозможных увеселений, нашел необходимым ввести подобные же пляски и в своей стране, заменив только танцовщиц бачами.

На площади заметил я, между прочим, устроенную карусель и с удивлением узнал, что она предназначена для музыкантов! Туземные виртуозы садятся в особо устроенные места в несколько рядов, один выше другого, и играют, кружась на карусели. «Музыка эта прелесть как хороша!» – уверяли меня коканские меломаны.

Часов в девять я простился с ханом и уехал домой. На вопрос хана: «Отчего вы так рано уезжаете?» – я отвечал, что Б.М. остался дома один и, вероятно, скучает. «Кланяйтесь ему от меня и пожелайте скорого выздоровления», – промолвил хан, подавая мне руку.

Я еще намерен был в этот вечер навестить одного знакомого коканского купца, Миралим-хаджи, и потому прямо с праздника заехал к нему в дом. Признаюсь, я никак не ожидал встретить также и в доме этого купца совершенно русскую обстановку. Буковые стулья, зеркала, превосходные гладкие чинаровые двери, занавески на окнах, портьеры – все это напоминало мне гостиную какого-нибудь зажиточного русского семейства. На стенах не было и следов тех пестрых узоров и украшений, какие встречаются в домах богатых азиятцев. Все было просто, но очень мило и изящно.

Подали кофе, завели органчик, вывезенный хозяином из Ташкента; между тем в комнате, где мы сидели, давно уже происходили какие-то непонятные для меня приготовления: принесли две невысокие постели и поставили их посредине комнаты, рядом, в небольшом расстоянии одна от другой; постлали одеяла, подушки, а между кроватями поставили низенький столик. Я решительно не понимал, к чему ведут все эти приготовления, и заметил хозяину, что мы не можем остаться у него ночевать. Тот молча улыбнулся и продолжал хлопотать около кроватей; наконец он принес тонкую свечку, баночку с какой-то густой, черной и вязкой массой, спички, две небольшие трубки с длинными и тонкими, как карандаш, чубуками. Из таких трубочек курят опиум, и я тогда только понял, что хозяин хотел им угостить нас. Я, конечно, отказался от этого удовольствия, но другой гость, какой-то коканский купец, с удовольствием взял предложенную ему трубку и улегся в постель. Опиум курят, как известно, не иначе как лежа на боку[387]. Когда хозяин и гость выкурили по одной трубке, они переменились местами: гость лег в постель хозяина, а хозяин – в постель гостя, и оба выкурили еще по одной трубке. Полежав немного, оба курильщика встали и уступили свое место другим гостям. Густой и едкий, с каким-то неопределенным сладковатым запахом, дым опиума наполнил всю комнату и неприятно раздражал нервы. Я чувствовал, что у меня начинает как будто кружиться голова и стучало в висках – или, может быть, это было только следствием воображения. Как бы то ни было, но только я был очень рад, когда кончилось куренье и «освежившиеся опиумом» хозяин и гости сели ужинать.

Ужин подан был на столе, а не на ковре, разостланном на полу, как принято во всей Азии. Вместо вина принесли лимонад, а к жаркому – капусту, как салат. Хозяин рассказал мне, что он прошлую осень посолил огурцы, но они все испортились по неимению хорошего ледника. В нынешнем году, как он надеется, опыт будет удачнее.

Миралим-хаджи много рассказывал мне о младшем сыне хана, Урманбеке: ему только 6 лет, но говорит он и судит о всем, как взрослый. Доброта Урманбека известна всем в городе. Если он узнает, что кто-нибудь провинился и приговорен к казни, то идет к виновному и спрашивает, раскаивается ли он и дает ли обещание исправиться. Тот, конечно, клянется и упрашивает вымолить ему прощение, хорошо зная, что хан любит своего сына и ни в чем ему не отказывает. Тогда Урманбек идет к отцу и становится перед ним, сложив руки на груди. На вопрос хана, что ему нужно, Урманбек отвечает: «Раб ваш, таксыр[388], кается в сделанных грехах и просит прощения». Если хан не соглашается простить виновного, Урманбек начинает просить от себя, от своего имени и до тех пор не отходит от отца, пока не вымолит прощения обвиненному. Многих в Кокане Урманбек избавил от казни.

Рассказал мне также Миралим-хаджи, что старика Исса-аулие, сопровождавшего Хан-Заде во время поездки принца в Ташкент, постигло горе: у него умерла мать. Когда хан узнал об этом, то послал к нему на дом всех своих бачей; плясуны на этот раз должны были играть другую роль – плакальщиков. Им приказано было все время громко плакать и восклицать: «О, моя мать, моя мать!»

1-го марта.

Сегодня назначены похороны умершей старухи (матери Исса-аулие), и мне непременно хотелось посмотреть на здешние похоронные обряды. Пока седлали мою лошадь, пришли сказать мне, что на похоронах будет сам хан и все его сановники. Я поторопился одеться и, выходя из дверей дома, как раз встретился с ханом, который в это время ехал к аулие. Хан остановился, спросил о здоровье Б.М. и о том, может ли он сегодня быть за городом, на скачке. Я отвечал утвердительно. Хан-Заде, ехавший вслед за отцом, ласково кивнул мне головой и спросил по-русски: «Как ваше здоровье?»

Я, однако же, опоздал на похороны; когда я приехал, все погребальные обряды уже кончились и оставалось только опустить старуху в могилу. Через полчаса я был уже дома.

В половине двенадцатого я и Б.М. отправились на байгу (скачку)[389]; лошади еще накануне вечером отправлены были за 4 таша (32 версты) на то место, откуда они должны скакать. Когда мы приехали на место скачки, хана там не было: он уехал на полверсты вперед, навстречу скакунам. Призы уже были приготовлены и лежали в куче; тут же стояла красная суконная кибитка, и возле нее сидел на верблюде мальчик лет 16–17 в красном халате, красной шапке и красных сапогах. На другом верблюде сидела девочка лет 12–13, также назначенная в приз. Еще далее стояли оседланные и неоседланные лошади, верблюды, коровы для призов; всех призов было 40. Призы вообще были весьма богатые, но особенно богат был первый приз; он состоял из: 1 гулям (мальчик-невольник), 1 чури (невольница), 1 большая ямба в 120 р., 1 суконная кибитка, 1 арабский ковер, 2 кипчакские ковра, 3 одеяла, 9 фарфоровых блюд и 9 чашек, 1 лошадь с золотым прибором и шитой серебром попоной, 2 верблюда, 2 связки халатов, 25 разных вещей, как то: кунганов (чайников), подносов, блюд, котлов и т. п. Второй приз был также богат. Недурны были и все остальные призы; напр., последний, сороковой приз состоял из: трех халатов (полушелковый, ситцевый и алачевый), 1 барана и 1 козла. Как видно, Султан-Мурад-бек не поскупился, чтобы сделать скачку вполне блестящею по ценности призов.

Нас посадили на место, где обыкновенно сидит хан, когда байга происходит в его присутствии. Тут же, неподалеку от нас, поместился один афганец, бежавший давно тому назад под покровительство Хана-Хазрета. В толпе перед нами часто пробегали мальчики в черных кафтанах с красным воротником, иные – в бараньих шапках, другие – просто в тюбетейках; мне объяснили, что это мальчики-рабы, вывезенные из соседних земель, большею частию калмыченки и киргизенки.

Толпа собравшегося народа терпеливо ждала, когда вдали покажутся скакуны. Дорога была очищена и по ней одиноко расхаживал коканский курбаши (полицейский чиновник) с палкою в руках; по временам он отдавал какие-то приказания сарбазам-часовым, которые с ружьями в руках наблюдали за тишиною и порядком в народе. Долгое ожидание, как видно, прискучило уже многим, и они напряженно всматривались вдаль по дороге.

Наконец вдалеке показался кто-то на белой лошади: это был гонец, известивший, что скакуны уже близко. Народ зашумел, заволновался; часовые-сарбазы едва могли сдерживать напиравшую на дорогу толпу. Гонец торопливо стал раздавать верховым палочки с прикрепленными к ним занумерованными билетиками. Эти билетики они должны были передавать по порядку каждому из прискакавших мальчиков; иначе, в общей сумятице, решительно невозможно разобрать, которая лошадь пришла первою, которая – второю, третьею и т. д.

Наконец показались и скакуны; мимо нас на красивом легком аргамаке промчался мальчуган, крича осипшим голосом имя хозяина лошади. Крика его решительно невозможно было разобрать среди шума, говора народа и конского топота, но многие узнали тотчас же, что это ханская лошадь. Через несколько минут показался второй и третий скакун. «Хан-Хазрет! Хан-Хазрет!» – кричали прискакавшие мальчишки… Оказалось, что первый, второй и третий приз достались хану, что, впрочем, нисколько не удивительно: конечно, ханские лошади лучше других. Четвертый и пятый приз выиграл Султан-Мурад-бек, брат хана; шестой и седьмой – Урманбек. Все призы были от Султана-Мурат-бека, который и делал байгу для удовольствия хана.

Когда главные скакуны уже были у барьера, показался вдали сам хан с своею свитою. Важные особы, в числе их Хан-Заде, шли за ним пешком. Хан весьма ласково поздоровался с Б.М., спросил, совсем ли он оправился, и пожелал никогда более не хворать этой болезнью. «Подождите меня здесь, – промолвил хан, – а я пойду помолюсь».

Мы вошли в кибитку и посидели в ней немного; когда мы вышли, хан уже окончил свой намаз и выбирал скакунов для следующей байги.

Праздник кончился представлением маскарабазов (шутов или ряженых). Их кривлянье, шутки и остроты сильно занимали всю собравшуюся публику; вся соль представления, собственно, заключалась не в сущности представляемой сцены, а в тех грязных, непозволительных словах, к которым поминутно прибегали маскарабазы. Все от души хохотали, слушая сальную брань играющих; только один Хан-Заде смотрел серьезно и, видимо, не разделял восторга толпы…

2-го марта.

Сегодня, пользуясь свободным временем, я отправился посмотреть загородный ханский сад, Афган-баг[390], который мне очень расхвалили; сад этот находится в 1 или 1¹/₂ верстах от города. Под садом занято 400 танапов земли.

Мимо небольшого навеса для караульных вошел я в ворота или, вернее, – в калитку, ведущую в сад. Меня интересовало осмотреть прежде всего летнее жилище хана. К удивлению моему, я не нашел в нем не только никакой роскоши и изящества, но даже и того неизысканного комфорта, который встречается в мусульманских домах Средней Азии. Я видел приемную хана, небольшую комнату с четырехугольным углублением посредине для раскладываемого огня и с небольшим отверстием наверху для выхода дыма. В этой комнате хан дает аудиенции, сидя у окна; представляющиеся хану стоят в это время на дворе, против окон. Следующий дворик ведет в ычкари, т. е. женскую половину, куда, конечно, я не пытался заглядывать.

Загородный сад хана очень тенист и летом представляет превосходное убежище от азиятских палящих жаров. Мне показывали место, где был засеян для пробы американский хлопок. Семена этого хлопка были присланы хану из Ташкента. К сожалению, первый опыт был неудачен: посеянный и уже взошедший хлопок посох, вероятно, от недостаточно хорошего ухода.

Название свое, Афган-баг, сад получил, как мне объяснили, потому что находится вблизи Афган-магалля (афганского квартала); кроме этого сада, у хана есть еще другие сады, не менее тенистые и прохладные. Вообще, насколько я мог заметить, растительность в Кокане роскошная; долина Фергана издавна славилась своим плодородием, и климат здесь мягче, чем, например, в Ташкенте; по крайней мере, все плоды поспевают здесь неделею или двумя ранее, чем в Ташкенте, а виноград никогда не закрывают на зиму.

3-го марта.

Сегодня окончательно определился день нашего отъезда: мы едем завтра рано поутру. Прощальные визиты хану, его брату, Султан-Мурад-беку, и сыну, Хан-Заде, недолго нас задержали. Прощаясь с Б.М., хан еще раз подтвердил, что он очень доволен нашим приездом в Кокан. «Благодарю, от всей души благодарю генерал-губернатора за то, что он прислал вас, – говорил хан. – Он доказал этим свою дружбу, а дружба – дороже всего на свете. Вещи, подарки ничего не значат; дороги приятели, которых не найдешь ни за какие деньги. Кланяйтесь генерал-губернатору, скажите, что я желаю ему здоровья. Не всякий может доказать на деле свою дружбу, а он доказал ее. За это я его благодарю и всегда буду ему признателен. Теперь два государства (Россия и Кокан) будут как одно; пусть оба они равно благоденствуют». «Кланяйтесь от меня генерал-губернатору», – заключил хан, пожимая руку Б.М.

Прощальная аудиенция наша продолжалась недолго. Тут же, во дворце, ждали нас Султан-Мурад-бек, Хан-Заде и все важнейшие лица ханства: Атабек, мехтер, наиб, Сарымсак-удайчи и другие. В сборах и приготовлениях к отъезду день прошел совершенно незаметно…

И.И. Ибрагимов.